Алексей Александрович Маслов
Школа ниндзя. Тайны воинов тьмы

Издательский текст
«Школа ниндзя. Тайны воинов тьмы»: Феникс; Ростов н/Дону; 2004
ISBN 5-222-05472-1
Аннотация

Сколько разнообразных легенд и историй ходит о великих шпионах и лазутчиках японского средневековья – ниндзя. Это – люди-невидимки, способные в мгновение ока исчезать из виду, убивать своего соперника легким нажатием пальцев или даже взглядом. Это – кланы воинов-убийц, в которых с детства воспитываются удивительные бойцы; каждый из них может справиться с несколькими подготовленными самураями. Сегодня о них сняты десятки фильмов, написаны романы.
Но каковы же настоящие ниндзя?
Об этом – новый бестселлер Алексея Маслова.

Алексей Александрович Маслов
Школа ниндзя. Тайны воинов тьмы

НИНДЗЯ: ГЕРОИ, НАЁМНИКИ И ПРЕДАТЕЛИ

«Post mortem nihil est; ipsa que mors nihil».
«После смерти нет ничего;
да и сама смерть – тоже ничто».
Фраза в римском театре

Сколько разнообразных легенд и историй ходит о великих шпионах и лазутчиках японского средневековья – ниндзя. Это – люди-невидимки, способные в мгновение ока исчезать из виду, убивать своего соперника лёгким нажатием пальцев или даже взглядом. Это – кланы воинов-убийц, в которых с детства воспитываются удивительные бойцы; каждый из них может справиться с несколькими подготовленными самураями. Сегодня о них сняты десятки фильмов, написаны романы.
Сотни западных школ «искусства ниндзя» – ниндзюцу – зазывают к себе учеников. Ниндзя на западный манер сегодня может стать практически каждый: в магазине можно купить униформу тайных бойцов – тёмные обтягивающие костюмы с масками, закрывающими нижнюю часть лица, особые «когти» на руки и на ноги, позволяющие лазать по гладким поверхностям, метательные звёздочки – сюрикэны, короткие и длинные мечи, цепи, боевые серпы и многое другое. Нетрудно купить и общедоступные учебники. Но каковы же настоящие ниндзя?
Считается, что все сведения о ниндзюцу всегда хранились в строгом секрете и передавались лишь по семейной линии. Отчасти это так – не случайно в крупнейших школах ниндзюцу направления Ига-рю писали собственной кровью особые клятвы о неразглашении тайн этого искусства. Но всё же существует несколько десятков специальных трактатов по ниндзюцу, а известный японский историк С. Ямагути приводит список из 24 таких текстов (Ямагути С. Ниндзя-но-сэйкацу (Жизнь ниндзя). – Токио, 1969). Причём трактаты эти весьма подробны, они содержат сотни методик изготовления ядов, выживания в экстремальных условиях, методы тренировки ниндзя, использования различных видов оружия. Например, одной из самых замечательных книг в этой области является прекрасно иллюстрированный трактат «Бансэн Сюкай», составленный в 1676 г. неким Фудзибаяси Ясутакэ. В 1861 г. его родственником, мастером Фудзибаяси Масатакэ, был написан другой не менее знаменитый трактат по ниндзюцу – «Сэнин-ки» («Записки о бессмертных»). Мы ещё не раз будем возвращаться к этим текстам, ставшим настоящей энциклопедией искусства «тайных воинов».
Немало полезных сведений о деятельности ниндзя можно извлечь из хроник того времени. Например, знаменитое восстание ниндзя в провинции Ига подробно описано в трактате «Синсёку-ки», представляющем хронику жизни Оды Нобунаги, который и подавил это восстание. К сожалению, многие западные авторы, увлечённо пишущие о ниндзюцу, редко удосуживаются сверить свои фантазии с действительностью и обходят эти тексты стороной. На этом фоне необходимо отметить блестящее исследование английского япониста Стивена Тернбала по истории ниндзюцу (Turnbull S. Ninja: The True Story of Japan’s Secret Warriour Cult. London, 1991). Книга создана исключительно на основе исторических документов и трактатов и, пожалуй, является единственной работой, которая показывает реальный мир японских ниндзя. Эту японскую действительность мы и примем за критерий изложения.

Разведчики синоби и японская культура шпионажа

Прежде всего попробуем разобраться, как называли ниндзя в Японии. Как ни странно, слово «ниндзя» употреблялось достаточно редко. Буквально иероглиф «нин» может переводиться как «терпеливый», «умеющий ждать». «Дзя» – это модулятор, означающий «человек». «Нин» также имеет много других значений – «сносить», «обуздывать [страсти]», «служить», «исполнять обязанности». А поэтому романтичный образ «терпеливого воина» или «человека, обуздывающего страсти», вполне может превратиться в более реального «служивого» или «наёмника», что скорее всего ближе к истине. Конечно, никто не хотел считать себя простым наёмником и предпочитал мужественный образ «терпеливого воина». По понятным причинам именно эта трактовка и прижилась на Западе, хотя, как будет видно в дальнейшем, ниндзя были ничуть не более терпеливыми и выдержанными, чем любые другие воины.
Вполне возможно, что название этих шпионов-наёмников происходит от буддийской трактовки термина «нин», который обозначает «землю терпения», т. е. мир действительности в отличие от нирваны. А поскольку воинская культура Японии была привязана к буддийской символике, то можно предположить, что ниндзя соотносили свою деятельность именно с буддийскими реалиями.
Большинство японских иероглифов имеют два чтения – традиционное китайское «кандзи» (по сравнению с собственно китайским языком оно сильно искажено) и японское. «Ниндзя» – это именно китайское чтение иероглифов, хотя обычно используется японское – «синоби»: между иероглифом «нин» и «дзя» вставляется модулирующая частица «би». Полностью всё слово произносится как «синоби-но-моно», хотя в хрониках, театральных пьесах, литературных произведениях мы чаще встретим более краткое слово «синоби».
Именно словом «синоби» в японских хрониках обычно именуют тех людей, которых мы имеем в виду, говоря о ниндзя. Были они прежде всего профессиональными лазутчиками и шпионами, блестящими специалистами по штурму крепостей и в самую последнюю очередь – наёмными убийцами. Их искусство испокон веков передавалось в семьях по наследству, особенно в провинциях Ига и Кога, где возникли два крупнейших направления ниндзюцу – Ига-рю и Кога-рю. Занятие этих людей было необходимым в средневековой Японии. Синоби изначально являлись наёмниками и служили всегда тем, кто им больше платил. С этой стороной психологии синоби мы ещё не раз столкнёмся в нашем повествовании.
Помимо определений «ниндзя» или «синоби» существовали и другие. Например, трактат «Ходзё Годай-ки» называет их «куса». Новый термин встречается в подробном жизнеописании знаменитого клана Такэда «Коё Гункан», где их именуют «кагимоно-хики», что дословно означает «вынюхивающие и подслушивающие». Столь же чётко определяют предназначение ниндзя и их самоназвания, например «кансё» (шпион) или «тэйсацу» (разведчик).
Ниндзя почти никогда не носили чёрных одежд с масками, известных по кинофильмам: хорош был бы шпион, который выдаёт себя с головой, переодеваясь в особую униформу! В реальности синоби одевались «под окружающую среду»: с монахами ходили в рясах, с воинами – в латах, по деревням бродили в рваных кимоно. Знаменитые чёрные одежды вошли в обиход японских лазутчиков лишь с ХVIII в. и использовались крайне редко, в особых боевых ситуациях. В основном же их можно было видеть на традиционных картинках, где визуально подчёркивалось отличие ниндзя от обычного самурая.
Вот ещё один привычный стереотип – ниндзя якобы боролись с самураями. Будучи наёмниками, ниндзя не столько «боролись с самураями», сколько выполняли задания одних самураев против других; к тому же многие ниндзя сами были самураями.
Социальный состав ниндзя был самым пёстрым: среди них можно было встретить самураев, выходцев из простонародья, торговцев и даже потомственных аристократов. И самое главное, что следует отметить, – никакого отдельного слоя ниндзя никогда не существовало, это было лишь обобщающим названием для людей разных социальных групп, занятых в специфической «профессии».
Хотя среди ниндзя и встречались выходцы из народной среды, они являлись членами клановых закрытых школ (в сущности, других школ боевых искусств тогда и не было), которые с простолюдинами себя никогда не ассоциировали. А вот народная молва действительно была не прочь приписать ниндзя «простоту и доступность» – отсюда и пошли рассказы о ниндзя, которые защищали простой народ от грабителей-самураев. Кроме легенд, никаких исторических подтверждений этого факта я не встретил. Возможно, это объясняется тем, что деревенские отряды самообороны нередко именовали себя «ниндзя», хотя никакого отношения к «вынюхивающим и подслушивающим» не имели и специальной подготовки не получали.
Широко известного нам сегодня слова «ниндзюцу» – «искусство ниндзя» или «искусство терпеливых» – в Японии не было вплоть до наших дней. Оно возникло по аналогии с «дзю-дзюцу», «айки-дзюцу» для обозначения того комплекса дисциплин, которым некогда должны были овладевать ниндзя. Но никакой определённой, единой программы «ниндзюцу» никогда не существовало. И все западные учебники по «ниндзюцу» – не более чем современные компиляции из каратэ, дзюдо, кэндо и многого другого.
Итак, ближе всего к привычному нам термину «ниндзя» стоят понятия «наёмник», «шпион» или «разведчик» в самом широком смысле этих слов. Искусство шпионажа приходит в Японию из Поднебесной империи сначала в виде трактатов по воинским искусствам. Вероятно, одним из первых попал в VIII в. в Страну восходящего солнца знаменитый труд «Сунь-цзы» (в японском чтении «Сунси»), где описывались способы использования армейских шпионов. Его полное название – «Сунь-цзы бин фа» («Сунь-цзы о военном искусстве»), и создан он был в V–IV вв. до н. э. Но именно в культуре Японии, воинской по сути, искусство шпионажа порождает специфическую социальную группу, особую стилистику жизни, эстетическую и духовную традицию.
Японская разведка после буржуазной революции Мэйдзи 1868 г. резко активизировалась. Немало шпионов, прошедших традиционное обучение, было послано за рубеж, особенно в Китай. В преддверии войны с Россией сотни специальных агентов собирали информацию на территории Маньчжурии (Nish I. A Spy in Manchuria: Ishimitsu Makio – Proseedings of the British Association for Japanese Studies, 1985, p. 1).
На стороне японской разведки действовали (а следовательно, в известной мере являлись и «ниндзя») многие мастера боевых искусств, чьё умение, в особенности психологическая подготовка, было необходимо для этого рода деятельности. Среди них мы можем встретить весьма известных людей из мира дзюдо, каратэ, айкидо, например, патриарха стиля Годзю-рю каратэ Ямагути Гогэна, основателя Сёриндзи-кэмпо Сё Досина, даже патриарха айкидо Уэсиба Морихэи.

ТИБЕТСКАЯ МИСТЕРИЯ «ЧАМ»
«Зрителям может казаться, что это всего лишь
красивое костюмированное представление. Но те, кто
исполняет его, каждым своим движением совершают
подношения благородным буддам и бодхисаттвам».

Нгаванг Чонджор,мастер ритуалов в монастыре «Намгьял».

Являясь частью крупномасштабных ритуалов, костюмированные танцы мистерии «Чам» (известной в российском востоковедении, как «танцы лам» или «Цам» по монгольскому названию мистерии) уходят корнями в древние церемонии, исполняемые священнослужителями добуддийской тибетской традиции бон. Они были дополнены и отточены основателем тибетской тантры Падмасамбхавой и другими высокими буддийскими ламами на основе откровений, полученных ими в сновидениях и медитативных странствиях. Впоследствии, Великий Пятый Далай-лама описал целый ряд танцев (прежде всего, «Чам Херуки» и «Чам Ваджрасаттвы») и утвердил порядок их проведения. Эти описания были внесены в «Чам Иг», особый текст, посвященный исключительно ритуальному танцу. С появлением этого сборника монашеский танец прочно вошел в жизнь монастырей всех традиций.
Помимо «Чам Ига» Пятого Далай-ламы, который считается основным трудом по церемонии «Чам», существует множество второстепенных текстов, фиксирующих порядок проведения мистерии в том или ином монастыре. В этих текстах описан порядок исполнения танцев, приведены молитвы, сопровождающие каждый из них, а также даны наставления для музыкантов.
Существует несколько видов «Чама»: разговорный с многочисленными диалогами и импровизациями, когда актеры-ламы обращаются к зрителям и ведут себя в соответствии с их реакцией; «Чам» – пантомима; «Чам» с числом участников в 4-5 человек и «Чам» с числом участников в 108 (сакральное число в буддизме) человек; «Чам» посвященный разным персонажам и событиям буддийской истории и мифологии.
В действительности, было бы неправильно относить к «Чаму» все костюмированные представления и танцы, исполняемые в монастырях, хотя даже в тибетском сообществе существует некоторая путаница в понятиях. Строго говоря, ритуальные танцы относятся либо к категории «Чам», либо к категории «Гар», в зависимости от того, какое божество представляют танцоры. Тихие и спокойные танцы мирных божеств, для которых, прежде всего, характерны стилизованные движения рук, принадлежат к категории «гар». Танцы же гневных божеств, быстрые и энергичные, где основной упор делается на передвижение танцоров по сцене, относят к «Чаму». Танец высшего тантрического божества Калачакры, известен, например, как «Калачакра гар». По манере исполнения он очень спокойный и представляет собой сложный рисунок особых символических жестов – мудр. Танец же грозного защитника Махакалы, непременным атрибутом которого является маска, или танец шанаков, который монахи исполняют без масок, но в ярких одеждах и чрезвычайно причудливых черных шляпах, принадлежат к «Чаму». Эти активные, а порой даже агрессивные виды танцев, часто повествуют о неординарном поведении персонажей. Так, яростный, экспрессивный «Танец черных шапок» рассказывает о подвиге монаха Палдже Дордже, защитника веры, убийцы злого царя Ланг Дармы, который в годы своего правления поставил целью искоренить буддизм в Тибете. Монаху удалось убить царя и скрыться с места преступления целым и невредимым, используя простой трюк с переодеванием. Вымазав сажей собственное лицо и свою белую лошадь, облачившись в черный плащ с белой подкладкой и черную шапку, спрятав в широких рукавах своих одежд лук и стрелы, он отправился ко двору. В таком облачении он скорее походил на злобного духа, нежели на служителя Дхармы. Представ перед дворцом, он принялся исполнять неистовый ритуальный танец мага-колдуна. Когда же царь, заинтересовавшись, приблизился к нему на расстояние выстрела, Палдже Дордже тотчас же поразил его стрелой, вскочил в седло и помчался к реке. Переплыв реку и смыв сажу с себя и коня, он вывернул плащ и шляпу белой изнанкой кверху и превратился в белого мага - преследователи уже не могли обнаружить на другой стороне реки черного колдуна…
Подобная внешняя повествовательная канва «Чама» для самой церемонии фактор второстепенный, ее главный, сакральный аспект сокрыт глубоко внутри, он практически недоступен среднестатистическому зрителю, обычному мирянину. И недоступен не в силу преднамеренной засекреченности смыслового значения ритуалов, но в силу их объективной сложности для понимания. Ведь для того, чтобы ориентироваться во всех процессах, задействованных в «Чаме», нужна колоссальная база философских знаний и определенный опыт в освоении тибетских тантрических практик. Однако «результатом», «плодами» церемонии может воспользоваться каждый, потому что уже одно только созерцание ее предполагает вовлеченность в сакральный круг участников ритуала. По утверждениям лам, одни лишь движения танцоров, которые всегда строго регламентированы, носят просветляющий характер – ведь танцуют не просто ламы, но ламы, отождествившие себя с божествами, и в момент танца являющиеся таковыми.
Конечных целей у «Чама» всегда было несколько, и в разных школах упор делался на разное: «Чам» как средство, ведущее к просветлению; «Чам» как способ умиротворения и нейтрализации злых духов, чтобы наступающий год прошел благополучно для проводящего мистерию сообщества людей; «Чам» как подготовка к тому, что ожидает человека после смерти в период его пребывания в переходном состоянии бардо.
Время года, когда проводится «Чам», как правило, зависит от традиции, принятой в том или ином монастыре. В большинстве случаев костюмированные танцы привязаны к празднованию тибетского Нового Года и сопряженным с ним очистительным церемониям. Они исполняются, как правило, на 28-мой и 29-тый день двенадцатого месяца по тибетскому календарю. Некоторые монастыри школы гелугпа отмечают «Чамом» день рождения своего основателя Цонкапы, другие исполняют «Чам» ежегодно в тот, день, когда «Чам» был впервые показан в их монастыре. Нередко «Чам» приурочивается к большим церемониям, например, инициации Калачакры.
«Чам» обычно исполняется на переднем дворе монастырского храма, при этом сам храм служит превосходной декорацией для костюмированной мистерии. Иногда его фасад украшается тхангками, живописными изображениями божеств, представленных в танце, и буддийских учителей. В гелугпе, это, как правило, изображения Цонкапы, в ниьнгме – Падмасамбхавы. Поскольку мистерия исполняется на открытом воздухе, хорошая погода имеет чрезвычайно важное значение, ведь в противном случае могут пострадать дорогостоящие маски и костюмы. В этой связи накануне «Чама» многие монастыри традиционно обращались за помощью к магу, который мог разогнать тучи, прибегнув к соответствующим ритуалам.
Очень важная роль в «Чаме» отводится музыкантам, которые аккомпанируют танцующим монахам. На особо важных церемониях может быть привлечено до ста монахов-музыкантов, облаченных в обычные монашеские одеяния. В «Чаме» используются практически все инструменты, которые звучат в обычных храмовых ритуалах: длинные трубы, раковины, ганлины, большие барабаны и цимбалы всевозможных видов, создающие ритмический рисунок для танца. Музыканты выходят на сцену через главные ворота храма. Они торжественно проходят к месту, отведенному для них на время церемонии, сопровождая свое движение игрой на инструментах. Иногда они несколько раз обходят сцену по часовой стрелке, выполняя при этом ритуальные танцевальные движения, и только после этого занимают свои места. Читать далее

Парамита Терпения

(можно использовать как «тему» сатипттханы Осознанности в ритрите). 

 Этими размышлениями  можно руководствоваться и в Бардо Ясного Света между жизнями – Природы Основы «Я Сознания» (Сознания); в Сновидениях; в моменты «разворота» Бардо (20-21 день) и Активного Засыпания и Пробуждения в течении ночи, а также в повседневных состояниях жизни для Пробуждения «Я Сознания», непосредственно в Бардо Жизни, что может  существенно изменить Все. Это Основа Йоги Трансформации). Это Основа Пути Бодхисаттвы– Чод па, Основа Взаимоотношений.

Какие бы благодеяния мы ни накопили за тысячу кальп,

Будь то поклонение Сугатам  или даяние  - 

Мгновенная вспышка гнева может все это уничтожить.

Нет зла страшнее ненависти, и нет подвижничества превыше терпения.

И потому усердно подвизайся в терпении,  прибегая к многообразным методам.

Ум не познает покоя, не найдет ни счастья, ни радости,

Сна лишится, утратит стойкость, если иглы гнева терзают сердце.

Господин, исполненный ненависти, может пасть от рук даже тех,

Кого он наделяет  богатством и почестями.

Близкие и друзья будут его опасаться.

Даже познавшие его щедрость не станут ему служить.

Одним словом, ничто не подарит счастья гневливому человеку.

Всякий, кто признает недруга в гневе, порождающем такие страдания,

И одолеет его в упорном бою, познает счастье и здесь, и в иных мирах.

Недовольство, возникающее во мне, когда нечто происходит вопреки моей воле

Или препятствует исполнению моих желаний, - это пища для гнева, меня разрушающего.

И потому должен я лишить пищи этого недруга, ибо он только и делает,

Что причиняет мне вред.

Что бы ни выпало мне на долю, пусть неизменной будет радость моя.

Ибо в печали я не достигну желаемого, и мои добродетели истощатся.

К чему печалиться, если все можно еще поправить?

И к чему печалиться, если ничего уже поправить нельзя?

Ни себе, ни своим друзьям ты не желаешь страдания и презрения,

бесчестия и оскорблений. Врагам же  - наоборот.

Причины счастья редки, а причины страданий весьма многочисленны.

Но без страданий невозможно освободиться из колеса бытия,

так будь же стоек, мой ум!

Аскеты Карната и сыновья богини Кали понапрасну предают свое тело огню и мечу.

Так неужели не хватит мужества у меня, устремленного к Пробуждению?

Нет ничего, к чему постепенно нельзя было бы себя приучить.

И потому, привыкнув превозмогать небольшие страдания,

сумеешь вытерпеть и великие муки.

И разве ты не считаешь ничтожными  такие страдания,

Как укусы жуков, слепней и комаров жажду, голод и сыпь на теле?

Сноси терпеливо жару и холод, ветер и дождь, странствия и болезни, кабалу и избиения,

А иначе твои страдания будут приумножаться.

Одни при виде собственной крови обретают особую смелость и стойкость.

Другие же, увидев чужую кровь, теряют сознание.

И стойкость, и малодушие берут начало в уме.

И потому не поддавайся страданиям и превозмоги свою боль.

Даже в страдании мудрецы сохраняют  ясность и невозмутимость ума.

Ибо это сражение с клешами, а во всякой битве немало мучений

Героями величают тех, кто, невзирая на все страдания,

Одолел врагов своих -  ненависть и страсть.

Остальные же умерщвляют лишь трупы.

К тому же, страдание обладает благими свойствами,

ибо в страждущем гордыня усмиряется,

Пробуждается сочувствие ко всем существам в сансаре,

страх перед пагубным и стремление к Победителям.

Если я не гневаюсь на желтуху -  источник страшных мучений,

тогда к чему гневаться  на живущих, ведь они также - жертва условий?

Хотя никто не желает болеть, болезни все же приходят.

Подобно этому, хотя никто не желает гневаться,

гнев вспыхивает вопреки нашей воле.

Не помышляя: «Да разгневаюсь», люди, сами того не желая, приходят в ярость.

Так же и гнев вспыхивает, не помышляя: «Да возникну».

Все зло, какое только существует на свете,

и всевозможные изъяны появляются в силу условий.

Ничто не возникает само по себе.

Собрание условий не имеет намерения: «Да возникнет...»,

И порождаемое ими не имеет намерения: «Да возникну».

То, что якобы является праматерией, и то, что описывается как «я»,

Не появляются на свет, помыслив: «Да возникну».

Поскольку они не возникают, они и не существуют.

Как же могут они пожелать появиться?

Поскольку («я») было бы постоянно связано с объектами (восприятия),

Эта «связь» никогда бы не прекращалась.

Если бы атман был вечен, он был бы бездеятелен, как пространство.

И даже попав в иные условия, какие деяния он, неизменный, мог бы совершить?

Как может атман совершать деяния,

если в момент деяния он остается таким же, как прежде?

Если же он совершает деяние в силу связи с чем-то иным,

какова связь между «Атманом» и «деянием»?

Итак, все зависит от определенных «причин», которые также от чего-то зависят.

Зачем же, осознав это, гневаться на явления, подобные призракам?

Тогда укрощать гнев было бы неразумно, ибо кто и что стал бы обуздывать?

Это разумно, ибо в силу зависимого возникновения страдание отсекается.

И потому, видя, как недруг или благожелатель совершает неправедное деяние,

Я сохраню безмятежность, думая: «Это есть следствие условий».

Если бы все совершалось  по желанию существ, тогда бы никто не ведал страданий.

Ибо страдания кто желает?

По невнимательности люди ранят свои тела о шипы и другие предметы.

А желая заполучить женщин и прочее, они приходят в ярость и отказываются от пищи.

Есть и такие, кто вешается,  со скал бросается в пропасть,

Глотает яд и вредоносную пищу, уничтожает себя пагубными делами.

Если под влиянием клеш они лишают жизни даже свое драгоценное «я»,

Как могут они не причинять вред телам других живущих?

Даже если не питаешь сочувствия к тем, кто в плену своих клеш

Совершает самоубийство, разве мыслимо на них гневаться?

Если такова уж природа незрелых существ - причинять зло другим,

Тогда злиться на них столь же нелепо, как гневаться на огонь за то, что он обжигает.

А если их порок случаен, и они добры по своей природе,

Тогда злиться на них столь же нелепо, как гневаться на небо за то, что дым застилает его.

Я гневаюсь не на палку - источник боли моей, но на того, кто ею орудует.

Но ведь им движет ненависть, значит, на ненависть и следует гневаться.

В прошлом, я причинял  такую же боль другим существам.

И если теперь они мне наносят вред, я сам это заслужил.

Меч врага и тело мое -  вот причины страданий.

Так на кого же мне гневаться -  на меч,

схваченный им, или на тело, обретенное мною?

Это тело подобно болезненному нарыву,

прикосновения к которому вынести невозможно.

Если в слепой жажде я сам за него цепляюсь,

на кого же мне гневаться, когда возникает боль?

Неразумный, я не желаю страданий, но желаю причин страданий.

И если из-за моих пороков приходит страдание,

Как могу я гневаться на других?

Своими деяниями я породил и эту боль, и лес деревьев с мечами-листьями,

И птиц адских миров. Так на кого же мне гневаться?

Мои собственные поступки побуждают других мне вредить.

Из-за моих деяний они идут в миры ада. Так не я ли гублю их?

Оперевшись на них, я избавлюсь от многих пороков, подвизаясь в терпении.

Они же из-за меня надолго канут в мучительные адские миры.

Именно я причиняю им вред, они же мне помогают.

Почему же, совершив отвратное,  ты еще и гневаешься, злобный ум?

Если мои намерения добродетельны, я избавлю себя от адских миров.

Так я сумею защитить себя, но как уберечь существ?

Если на зло я отвечу злом, их это не защитит.

Я же нарушу нормы нравственного поведения,

и от истинного подвижничества не останется и следа.

Поскольку ум бестелесен, никто не сумеет причинить ему вред.

Но из-за привязанности к телу его терзают страдания.

Ни презрение, ни злая речь ни бесчестье  не причиняют вреда этому телу.

Отчего же, ум, ты впадаешь в ярость?

Неприязнь существ ни в этой,

ни в следующей жизни не сможет меня уничтожить.

Почему же тогда я бегу от нее?

Не потому ли, что их неприязнь  помешает мне стяжать блага земные?

Но ведь все, обретенное мною, исчезнет, и только мои пороки меня не покинут.

И потому лучше уж умереть сегодня, чем прожить долгую, но порочную жизнь.

Ибо даже если жить долго, все равно не миновать смертных мук.

Допустим, один человек пробуждается ото сна,

в котором он счастлив был целую сотню лет,

А второй пробуждается ото сна,

в котором он счастлив был только одно мгновение.

Когда они пробудятся, разве вернется блаженство?

Так же и жизнь, коротка она или длинна, в смертный час оборвется.

Даже если я накоплю множество благ земных

и проведу в блаженстве долгие годы,

Словно ограбленный, я уйду из этого мира с пустыми руками и без одежды.

С помощью благ земных я могу искоренить пороки и обрести заслуги. 

Но если я стану гневаться из-за них, разве не истощатся мои заслуги

и не приумножатся пороки? Так смысл жизни моей  будет утрачен.

Ибо что толку от жизни того, кто совершает лишь неблагое?

Если ты, ум, гневаешься на тех,

из-за чьих злых речей существа теряют веру в меня,

Тогда почему ты не гневаешься, когда унижают других?

Если ты терпеливо сносишь неприятное, сказанное о других,

Тогда почему ты не можешь стерпеть злые слова о себе,

Ведь они сказаны о возникновении клеш?

Неразумно гневаться на людей, оскорбляющих и оскверняющих

Изображения, ступы и святую Дхарму,

Ибо невозможно нанести ущерб Буддам и Бодхисаттвам.

Как было сказано выше, не позволяй себе гневаться на тех,

Кто причиняет зло учителям, близким и друзьям,

Осознавая, что это происходит в силу условий.

И живое, и неживое приносит вред существам.

Почему же ты гневаешься лишь на живое? Сноси терпеливо всякое зло.

По неведению один совершает зло, а другой по неведению гневается.

Кого из них назовем безупречным, а кого - злодеем?

Зачем прежде совершал я все то, из-за чего другие теперь мне причиняют вред?

Все пожинают плоды своих деяний. Кто я такой, чтобы это изменить?

Осознав это, должен я усердно творить благое,

дабы все существа питали любовь друг к другу.

Когда огонь, охвативший один из домов, готов перекинуться на другой,

Убирают солому и все то, что способствует распространению пламени.

Подобно этому, когда пламя ненависти охватывает ум  из-за его привязанности,

Отбрось ее, не мешкая, в страхе, что заслуги твои сгорят.

Если приговоренному к смерти отрубят лишь руку, не благо ли это?

И если ценою земных страданий избавишь себя от ада, не благо ли это?

Если не под силу тебе превозмочь  ничтожные страдания этой жизни,

Тогда почему не отвергнешь гнев -  источник мучений ада?

Из-за гнева тысячи раз я горел в аду,

но от этого не было пользы Ни мне самому, ни другим.

А страдание этой жизни(результат деяний) не сравнимо с муками ада,

Оно приносит великое благо. И потому должен я только радоваться такому страданию,

всех избавляющему от мук. И если кто-то обретает радость и счастье,

прославляя достоинства других существ,

Отчего, ум, и ты не возрадуешься, их прославляя?

Радость, которую ты обретешь, «прославляя существ», видя и осознавая их Изначальную

Природу, ничем ниотличную от твоей собственной  - есть источник чистого удовольствия,

не запрещенного Совершенными, это есть высшее средство доброжелательности.

Если же ты не  желаешь видеть счастье других существ,

думая, что оно принадлежит только им,

Тогда также перестань давать и брать вознаграждения и дары,

Помни все сказывается на проявленном и непроявленном.

Когда прославляют твои совершенства,

Ты желаешь, чтобы другие были счастливы вместе с тобой.

А когда превозносят совершенства других, а сам ты радоваться не в силах.

Желая счастья всем существам, ты породил Бодхичитту.

Как же можешь ты гневаться, Когда они сами находят счастье?

Если желаешь, чтобы все существа стали Буддами, которым поклоняются в трех мирах,

как же ты можешь терзаться, видя, как им воздаются мирские почести, а тебе нет?

Ведь они тоже стали Буддами и ты сам помогал им в этом.

Когда родственник, находящийся на твоем попечении,

Которому ты должен жертвовать множество вещей,

Сам находит средства к существованию, иногда забывая о тебе,

Как можешь ты гневаться на него и не радоваться?

Ведь он уже сам «находит» средства к тому чтобы жить.

Если ты даже этого не желаешь живым существам,

Как можешь ты желать, чтобы они обрели Пробуждение?

И разве есть Бодхичитта в том, кто гневается,

когда другим достаются мирские блага?

Что за дело тебе, одарят другого или нет, вспомнят о те