"Мы – русские, какой восторг!"

Пятница, 28 Марта 2014 г. 09:33 + в цитатник

"МЫ - РУССКИЕ, КАКОЙ ВОСТОРГ!"

23A5FBEA-4403-4D81-B253-C232884E1C05_w640_r1_s (640x360, 30Kb)

Владимир Путин на митинге-концерте на Красной площади по случаю присоединения Крыма к России

Такой эйфории российское общество не переживало уже давно. Крым, как предпочитают формулировать в Москве, " воссоединился с Россией". На Украине говорят об аннексии или оккупации. Благодаря вызванному Крымом патриотическому подъему рейтинг Владимира Путина вновь заметно пошел вверх. Крымский премьер Сергей Аксенов даже заявил, что этот подъем "
объединил нас всех, должен сохраниться и распространиться на Юго-Восток Украины".

Что стоит за нынешней волной патриотических настроений и к чему она приведет?

Крым для России – это, собственно, не столько черноморский полуостров, сколько историко-культурный миф. Миф – не как "ложь" или "сказка", а как явление более тонкое: особый тип повествования и восприятия, где правда не отделена от вымысла, а образы важнее фактов. Мифологическое сознание основано на устойчивых мотивах, повторяющихся в разные времена и влияющих на восприятие событий. Крымский конфликт для такого типа сознания – это не просто политическое столкновение с определенными причинами и следствиями, а эпическая битва между добром и злом, своего рода возвращение "украденного" сокровища.

31D36B15-7421-44A1-8CC0-612A22621C29_w268 (268x170, 23Kb)

31D36B15-7421-44A1-8CC0-612A22621C29_w268 (268x170, 23Kb)

Крымские школьники в форме советских матросов возлагают цветы к Мемориалу героев обороны Севастополя в 1941-42 гг. Крым, март 2014

Вот как совершенно мифологическим языком описывает Крым – точнее, его образ в сознании русского патриота – один из идеологов российского неоимперства, писатель Александр Проханов: "Крым… Почему он так дорог сердцу русского человека? Это детские поездки к лазурному морю, ощущение чудесного праздника. Фонтаны, цветы, благоухание роз, загорелые лица среди колонн и аркад. И, конечно, Лев Толстой, его "Севастопольские рассказы", отважный матрос Кошка. "Церковь трех адмиралов", где под плитами покоятся три великих русских воителя, герои севастопольской страды – Нахимов, Корнилов и Истомин. Конечно, Ливадия с ее дворцом, где отдыхали цари. И, конечно, Ялта, где собрались на свою конференцию Сталин, Черчилль и Рузвельт. И генералиссимус палочкой на песке чертил контуры послевоенного мира. И сама война с ее могучим кровавым эпосом. И еще та восхитительная мистическая церковь в Херсонесе, где принял крещение князь Владимир Красное Солнышко. Где Господь коснулся его чела, и свет православия хлынул на все великие русские просторы вплоть до Тихого океана. Крым – священная русская твердь, алтарь священной религии, бастион великой державы, гавань великого флота".

Настали очень серьезные времена, когда миф-коктейль, в котором перемешаны советское и несоветское, но над всем царит идея Великого Государства, вновь находит живой отклик в умах и душах

Трудно найти лучшую иллюстрацию современного российского патриотического мифа, в котором есть всё – Нахимов и Сталин, Лев Толстой и пионерлагерь "Артек", дворцы и войны, и даже православие, якобы распространившееся еще при Владимире Святом аж до Тихого океана. Как пела в совсем другую эпоху группа "Центр", "навсегда, навсегда, всё наше – навсегда". Пела с иронией, однако настали очень серьезные времена, когда миф-коктейль, в котором перемешаны советское и несоветское, но над всем царит идея Великого Государства, вновь находит живой отклик в умах и душах.

Кому-то советское явно ближе – как, например, журналистке "Комсомольской правды" Ульяне Скойбеде: "Вступать в конфронтацию со всем миром ради отстаивания своей правды и своих интересов – это СССР. И быть готовым жить в бедности (потому что санкции со стороны мирового сообщества означают бедность) – это СССР. Когда весь народ готов ходить в резиновых сапогах, но только спасти Крым, когда не бросить братьев важнее, чем иметь тридцать сортов колбасы в холодильнике, когда этот позор Перестройки наконец изжит и людей не пугает даже железный занавес... И пусть Россию исключили из Большой Восьмерки: грустно, но именно так, в изоляции, всегда и жил СССР. Да, я другой такой страны не знаю. Здравствуй, Родина. Как же скучала-то я по тебе". Возможно, здесь и кроется главная психологическая причина нынешнего патриотического восторга, который по своей интенсивности явно превосходит масштабы случившегося. Что произошло? Весьма небесспорное присоединение к России еще одного региона – стратегически важного, но небольшого, небогатого и довольно проблемного. Мифологическое же сознание раздувает это событие до размеров реставрации Советского Союза, о котором это сознание предпочитает помнить только позитивные вещи.

Есть, конечно, и другие реакции. Патриотический подъем, если смотреть на него с близкого расстояния и без мифологических представлений, выглядит порой тревожно. Вот что пишет в социальных сетях уроженка Крыма, живущая ныне в Москве: "Самое плохое, что у нас семья раскололась на "прозападенскую" и "пропутинскую". До такого уровня конфликта не доходили у нас в семье, начиная с 1917 года. Про друзей и говорить нечего – часть рвется в военный поход на Львов, часть собирается бежать из Крыма в тот же самый Львов.

Мне стоит очень больших усилий не спорить с мамой или с севастопольскими друзьями, которые сейчас находятся в эйфории. Это сейчас бессмысленно. Да и плохо работать Кассандрой.

Очень жалко татар. Я видела, с какими сложностями они сталкивались, когда начался массовый исход обратно в Крым, и как сложно было наладить отношения с русской частью населения. Например, выкупить обратно дома. Сейчас, судя по общей динамике в крымских соцсетях и форумах, начинается песня про "выгнать их снова"".

09DE9A3F-0AB6-4095-9F3A-E613B1CD750D_w268_r1 (268x151, 17Kb)

09DE9A3F-0AB6-4095-9F3A-E613B1CD750D_w268_r1 (268x151, 17Kb)

Парад морской пехоты на базе Черноморского флота РФ в Севастополе

Ключевые слова – "это сейчас бессмысленно". С людьми, охваченными сильными коллективными эмоциями, действительно сложно разговаривать: рациональные аргументы на них не действуют. Между тем патриотические радости 2014 года – совсем не новое явление в российской истории. Когда, как и почему проявлялась подобная эйфория в прошлом? Какие она имела политические последствия и чем заканчивалась? Об этом мы беседуем с историком, автором ряда работ по истории Российской империи, преподавателем Университета штата Мэриленд Михаилом Долбиловым.

Историк Михаил Долбилов - о патриотических подъемах в Российской империи

– Каковы были причины массового подъема патриотических настроений в прошлом дореволюционной России – подъема, подобного тому, который мы наблюдаем сегодня в связи с крымскими событиями? И с какого времени тут правильнее вести отсчет? Фраза "Мы – русские, какой восторг!", которую можно считать лаконичным национал-патриотическим лозунгом, принадлежит еще Суворову, это XVIII век…

– С определенного момента традиционный патриотизм начинает сплавляться с национальной идеологией, когда агентом, носителем переживаемых чувств начинает представляться нация, единое сообщество – а не, скажем, имперское дворянство, династия или армия. В этом смысле не только времена Суворова, но, скажем, и война 1812 года с Наполеоном все-таки была лишь прелюдией к эпохе, когда появляется массовое национальное чувство. 1812 год в этом плане – своего рода генеральная репетиция будущих националистических подъемов. Все-таки единого образа нации тогда еще не было, он только складывался. За точку отсчета можно принять, наверное, Крымскую войну 1853-56 годов и ее последствия. Затем нужно отметить восстание 1863-64 годов в западной части империи, на бывших территориях разделенной Речи Посполитой. Цепочку можно продлить балканским кризисом и русско-турецкой войной 1877-78 годов, когда монархия впервые стала объектом давления со стороны панславистски настроенного общественного мнения. Особый эпизод – русско-японская война 1904-05 годов и националистический подъем, испытанный русским обществом тогда, и, конечно, начало Первой мировой войны в 1914 году.

22FFE2EA-8345-4679-9D93-9685466CF71B_w268 (268x201, 33Kb)

22FFE2EA-8345-4679-9D93-9685466CF71B_w268 (268x201, 33Kb)

Историк Михаил Долбилов

– А было ли во всех этих случаях нечто общее – некие механизмы, схемы, по которым развивался патриотический подъем? И что там было первичным – стихийное движение снизу или целенаправленные усилия властей по культивированию ура-патриотических настроений?

– То, что все эти эмоциональные всплески объединяет, можно назвать тематикой переживания. Я бы здесь выделил три пункта. Первый – это потребность в реванше за некое поражение, за то, что ощущается как историческая несправедливость. Второй пункт – это идея возвращения территорий или вообще чего-то потерянного. Так, после Крымской войны, когда территориальные потери были невелики, чувство возмущения сосредоточилось на демилитаризации Черного моря, навязанной России условиями Парижского мира – ей было запрещено восстанавливать Черноморский флот и укрепления в Севастополе.

В случае с восстанием 1863 года и его подавлением речь шла о "возвращенном русском крае" – эту же терминологию мы слышим и сегодня применительно к Крыму. Области, присоединенные когда-то Екатериной II по итогам разделов Речи Посполитой, воспринимались как "исконно русские", но остающиеся безобразно ополяченными. Православное население, живущее там (которое власти и общественное мнение России считали русским, хотя оно разговаривало на белорусских и украинских диалектах), представлялось угнетенным, стонущим под польским игом. Был дискурс "возвращения в лоно русской семьи", эта риторика звучит и сейчас.

И третий пункт – это защита единоплеменного или единоверного населения каких-то территорий. Это то же самое православное крестьянство западных губерний, или же в случае с русско-турецкой войной – славянские народы Балкан. Что интересно, такие настроения могут воздействовать на сами их объекты. Так, во время июльского кризиса 1914 года Сербия почувствовала себя в силах отвергнуть ультиматум Австро-Венгрии после первых сведений о русских мобилизационных мероприятиях. Это придало сербам невиданный кураж…

– …И подтолкнуло к войне. Массовый патриотизм всегда способствует радикальным решениям?

– Сами по себе патриотические настроения – совсем не безусловный, тотальный яд. Можно даже сказать, что человек, который ни разу в жизни не испытывал пощипывания наворачивающихся на глаза слез гордости в связи с какими-то действиями своей страны, – это человек с неполным эмоциональным опытом. Но в сильном патриотизме всегда есть элемент ксенофобии, потому что к этому чувству начинает примешиваться националистический элемент. Тогда перестает работать известное противопоставление: мол, патриотизм – это любовь к своим, а национализм – это неприязнь к чужим. Всегда важно, к чему приводят патриотические эмоции, не переходят ли они какой-то этический порог.

8EC5DD6F-4B2E-4AAA-9E4C-B0487964CB34_w268 (268x372, 45Kb)

8EC5DD6F-4B2E-4AAA-9E4C-B0487964CB34_w268 (268x372, 45Kb)

Император Александр II с любимой собакой

– А наблюдается ли в таких ситуациях что-то вроде "инфекционного" эффекта? Например, могут ли общественные настроения подтолкнуть политика, принимающего решения и попавшего под влияние национал-патриотической эйфории, к тем или иным действиям? Вот, допустим, Александру II, как известно, нелегко давалось решение о вступлении в войну с Османской империей – но общество настаивало…

– Александр II был, несмотря на свой облик то ли щеголеватого гвардейского офицера-германофила, то ли сдержанного викторианского джентльмена, человеком, способным испытывать горячие патриотические и националистические эмоции. Большую роль здесь сыграла как раз проигранная Крымская война, которую начал его отец, а бесславно заканчивать пришлось уже ему. Эти эмоции видны, в частности, в переписке царя с его возлюбленной, а впоследствии – морганатической женой, княжной Екатериной Долгоруковой. Переписка велась по-французски, но император вставлял в нее разные хлесткие слова и фразы на русском, в основном касавшиеся политики, – "какие скоты англичане", "экие подлецы" и т.д.

Репутация убежденного националиста закрепилась за Александром III, но из писем видно, что отец в этом плане не уступал сыну. Он очень переживал из-за утраты флота на Черном море. Но к началу балканского кризиса 1870-х годов статус России как морской черноморской державы был уже восстановлен. И тем не менее потребность реванша за былое поражение в обществе оставалась. Ее ощущал и царь. Да, он колебался, но в основном из-за финансовых тягот, которые сулила война. Панславистский подъем помог Александру преодолеть возражения советников, но эмоционально он с самого начала был на стороне таких людей, как Иван Аксаков или Владимир Черкасский, славянских комитетов, которые призывали идти освобождать Балканы. Да, это тот случай, когда общественное мнение лидирует в механике патриотического подъема. Но вообще-то в таких случаях общество и политики – сообщающиеся сосуды. Тут в общем-то даже неважно, "кто начал". Эмоциональный консенсус играет огромную роль.

– Патриотический подъем как политический инструмент, по вашему мнению, удобен или опасен для власти? Могут ли такие настроения выйти из-под контроля? И другой момент: а если те плоды и приобретения, по поводу которых возникает эйфория (в нашем случае – Крым), в скором времени окажутся не столь сладкими, не возникнет ли в обществе что-то вроде похмельного синдрома, острое разочарование, идущее на смену подъему?

F9CF94BB-673A-4F88-9CCA-39F54395473F_w268 (268x171, 23Kb)

F9CF94BB-673A-4F88-9CCA-39F54395473F_w268 (268x171, 23Kb)

В Сербии-2014 многие надеются на покровительство России так же, как и сто лет назад. (Надпись на плакате: "Бог и Россия")

– После эйфории всегда приходит разочарование, это эмоциональный закон. Одна из опасностей, которую несет патриотическая эйфория, – это ущерб, который она причиняет интеллектуальным способностям элиты. Вот пример периода того же балканского кризиса и русско-турецкой войны: посвященные этим событиям записи из "Дневника писателя" Достоевского, я их недавно перечитывал. Как аналитический текст – это ахинея. Нечто необыкновенно взвинченное, эмоциональное, исполненное патриотических чувств, но по части аналитического видения и размышлений – это горячечные фантазии. Он, к примеру, видит за всем происходящим грандиозный католический заговор. Читать это невозможно без сострадания к гению. Здесь можно упомянуть и другой известный факт: полемику Достоевского с Толстым по поводу эпилога "Анны Карениной". Толстой был тогда одним из немногих, кто остался холоден к панславистскому подъему, и это была одна из причин, по которой эпилог "Анны Карениной" не был опубликован в "Русском вестнике" Михаила Каткова.

Очень горячая патриотическая эмоция была переплавлена в реформистский импульс

В целом мне кажется, что патриотический подъем может быть использован продуктивно скорее не тогда, когда он вызван ликованием по поводу сомнительного приобретения, а тогда, когда он связан со стоически переживаемым чувством утраты. В этом отношении последствия Крымской войны дают интересный пример. Тогда общество, сильно травмированное поражением, в лице целого ряда деятелей, включая самого Александра II, смогло начать Великие реформы. Хотя эти реформы модернизировали Россию, они вовсе не были прозападным предприятием. Наоборот, там было такое послание: сейчас мы покажем Европе! Они так не умеют, так можем только мы, русские! Очень горячая патриотическая эмоция была переплавлена в реформистский импульс. А вот когда патриотизм смыкался с восторгом от ожидавшегося или состоявшегося приобретения, дела шли хуже. И то "похмелье", о котором вы сказали, бывало тяжелым и порождало новый кризис.
Источник

Рубрики:

Политика