Однажды, в тот день когда ему исполнилось под двадцать, тогда в тот хладнокровный зимний день, одним среди своих подарков – он получил ту вещь, надолго завладевшей страстью.

Розу. Но нет, не просто розу! Стеклянную, божественную розу, что заколдовывала чужие взоры, своим пристяжным пленом. Она была хоть не жива и неестественна, зато прекрасна и изящна. Она никогда не завянет, не погаснет, не испортиться – её молодость вечна. Она красива, так красива, что взгляд от нее отвести трудно и нелегко, но красота её так холодна, ненастоящая.

А он не сводил с неё глаз, все смотря, приковано, как будто та дурманила его. И день, и ночь и вечер он миловался ей.

«Она ненастоящая» - говорили ему окружающие часто.

Он говорил: «как так, она ненастоящая?! Все это чушь и вздор! И клевета!»

Он долгими днями просиживал время, сидя в своей комнате, любуясь своим ледяным божеством, закрывая шторы на окнах, затворяя двери. Люди ведь не поймут и не оценят, а если и осмыслят, то околдуются ей и заберут. Но этого нельзя никак допустить! Её нужно спрятать от прочих глаз, убрать, чтоб никто не видел. Скрыть само существование!

И тогда он возвел ей крепость, он скрыл возможность лицезреть её за стеклянными стенами, сбиравшие толстые стекла, что пропускали лишь дневной да лунный свет. Он навещал её, он любовался ею. Она была иконой, которую он идеалом избрал.

Она ж покорно, незабвенно спала в вазе,  своих холодным, вечным снов. А он не замечал другие розы. Ведь для него была одна она.

_{^{Мы легко престращаемся к нашим идеалам возводя и одухотворяя их божеством. Иногда и не замечая того.}}

Слишком много слов. Не надо, все они пусты и не нужны. Можно большинство в охапку взять и в урну выбросить. Все они уже потеряли смысл, и срок годности этого товара кончился давно. Скажи «прощай» им, и замолчи. Все они лишь излишек пафоса и надменности, все заезжены и стары. Они уже не в моде. Забудь их.

Но все равно опять, опять, они летят как птицы в осени, их много. Они заполняют уши и ломятся в барабанные перепонки.

Хватит, это походит на сломанное радио, что передает в большинстве шуршание без слов. Да, эти слова назойливо шипят. Ядовито и высокомерно, прикладывая к ним весь яд.

Большой сценарий. Устарелые пьесы. Зрители ушли, зал пуст. Декорации сняли, а актеры дотошно цитируют который раз один и тот же монолог.

Толстая книга в сером переплете, размазанные мелкие буквы диалогов. Страницы перелистывали так часто что всю публикацию возможно рассказать наизусть. Каждый параграф, абзац, строчку и букву.

Да, раньше это было актуально, раньше были и приверженцы и поклонники, и часто все те слова цитировались и вспоминались. Но они надоели, и стали просто съеденными молью платьями.

Эти слова  уже не к чему, но их все повторяешь вновь.

Подавись ими, захлебнись, удавись. Слишком много ненужной информации, слишком много ненужных слов.

Вооружившись безрассудной решительностью, он решился взять крепость напропалую. Столкнуться с ней и непоколебимо взять на таран, вломившись и разорвав неприступные врата. По глупости своей, он не рассчитал и не успел понять, как стражи цитадели выдвинули острые пики пред собой.

 Разогнавшись, безостановочной скоростью он летел на них, как голубь на вертел, едва сумев заметить острые наконечники наготовленного орудия. Он останавливал ноги, но они инеркцией неслись на встречу пораженью. И поздно было останавливаться. И вполне легко предположить исход такого необдуманного поведения. Несколько штыков разяще рассекли его грудь, дав открытую рану для рвущейся наружу крови, которая так и заблестела на лезвиях. Он повис на них, как кукла, так тряпично и жалко. Он не мог сдвинуться. Ход туда – откроеться сильнее рана, и от потери крови смерть наступит мгновенно и не спрашивая, ход сюда – и еще сильней насаждаешься на пики. Безысходно.

 А кто виноват? Глупость? Он сам!

 Я наткнулся на пики, сдавайте червы.

Она играет так наивно и безмятежно, что на секунду отдаешься легкости и нежности. Душа поигрывает бархатом, затронулась тонкая струнка, а на лица промелькнула мягкая улыбка. Нет, не нужно слов. Все сказано было уже, как только приподнялась крышка. В тот миг, когда прошелестела в ушах филигранная мелодия, хрупкими ручками уводя в чудный вальс мысли и чувства. Играя и завлекая. Невольно. И ты поддаешься этому безмятежному танцу, на который так любезно согласился.

Наигрывает мелодия. Нет, нет – уже не только шкатулкой. Сам ты продалживаешь её, даря дыхание легкости и успокоения. Ты паришь, разлетаешься повсюду как головки одуванчиков сдуваемых ветром. Вокруг тебя порхают белоснежные пуховые перья, лепестки и звезды, создавая узоры и картины, играя твои воображением и воздушностью.

Ты как будто поднимаешься от пола и взлетаешь.

Перебирая струны, песенка наигрывает мотив на струнах тебя самого, создавая образы и мирные грезы в голове. Колокольчиком отозветься сердечко, клавишами послужат мысли и мечтания, а текстом распорядиться душа.

 Шкатулка остается неподвижной, распевая свою песню на мелодичный мотив. Стеклышко на внутренней стороне отзеркалит твое порозовевшее лицо, и ты мыслями улыбнешься в ответ, тонко напевая мотив, уходя, что играет в мышлениях.

Вдох, выдох, вдох… колотиться сердце… замирает скомканный воздух в груди, шершавя горло. С каждым вдохом сердце бьется все сильней, барабанной дробью отбивая музыку отчаянья. Выдох и снова вдох. В легких будто не хватает места. Как куски бумаги, граммы кислорода скользят по трахеи, заполняют бронхи.

Выдох. Из приоткрытых губ вырываются тяжелые выдохи. Дыхание высушивает губы, делая вдохи еще более шершавыми.

Вдох, вдох, вдох. Сердце конвульсивно бьется, в беспорядочном ритме. Перехватывает, на мгновения, дух, с чувством падения с высоты. Грудь вздымается, под порывами дыхания. Такого тяжелого и бессистемного…

Звук тяжких вдохов и выдохов отдается в ушах, беспрерывным эхом. Оно уже будто засело в голове, или же словно и было там все время. Нет, не так как это принято и обычно, наполненное испугом, страхом и смятением.

Задыхаешься, стянувши горло невидимой веревкой, что все туже стягивает его.

Тело дрожит, и дыхание становиться неровным и обрывистым. Как точка, после каждого слова воображаемого предложения. Обрывками и клочками. Рвано и растяжное. Повторно и будто в последний раз…

Вдох, выдох, вдох…

Он родился совершенно здоровым. Рано научился говорить, быстро учился и умственно

превосходил одногодок.

Родители не сразу заметили его отклонения. Они напрасно понадеялись на идеального ребенка. Свои надежды они постепенно начали хоронить, как замечали, что их чадо отличается от других.

Такой болезненный, всего от роду около шести лет, а уже по хворости мог бы сравниться с взрослым человеком.

ОРЗ, простуда, бронхит – под свет этого светофора он и рос, к прочему еще и непрекращающиеся головные боли, что были постоянно и всегда. Но за долгое время организм с ними свыкся и вскоре не отдавал должного внимания. Так привык, что без них и не представлял себе жизнь. А головной болью, оставалось именовать лишь сильные припадки, когда боль начинала парализовать сознание и отдавать его в оковы бессознательного состояния.

Однажды когда мать пожаловалась, как-то раз, на свою головную боль, мальчик удивлялся тому, что до этого она не болела вовсе у той. Это прозвучало так дико и странно что он даже не поверил ей. Спросил об этом одного, другого, и все сходились к мнению что постоянной головной боли не должно быть и не правильно это. Тот только пожимал плечами и удивлялся – может ли такое быть? Иль же это просто стало частью его уже?

В целом и вид его вызывал лишь только волнения со стороны родителей. Бледная кожа, сопровождающаяся малокровием, ранее_появившиеся синяки под глазами, хилость и некая хрупкость тела. Кукла, из хрупкого материала, которую, как казалось, уронишь – и погибель. Но жизнь не обрывалась.

Еще время, доктора, доктора…

В один из дней, когда давление надавило на голову с такой силой что отключило сознание, его повезли в клинику, но день спустя. Врачи впали в ужас и недоумение обследовав парня.

Труп, живой труп. По всем показателям. И странно что еще на ногах стоит, разговаривает и мыслит, да и живет впрочем как нормальный человек. По общепринятым нормам он уже должен быть как минимум при смерти, а тут…

Тогда наступило осознания страха, доктора свели все на слабость организма и слабый иммунитет, хотя мнения были другого. Наверняка подумали, что тому не долго осталось…

Но он все еще жив, и не капли не при смерти. И потребности в докторах, смотря на ситуацию, не видит. Он жив, и этого достаточно.

Проходишь по городу, не замечая  ни людей ни ветра.

Пусто…

В каждом лице искал ты раньше лишь одно, Того, что ждал давно.

Но теперь, считаешь, смысла нет. Скрывая свой лик и облик, Он посчитал остаться неизвестным. Он спрятался от тебя, мешаясь средь прохожих, и разводя твой взгляд как ацетоном. Ты Его не увидишь, пока Он не изъявит желания показаться. Ты будешь проходишь вплотную даже, но в сторону его и не посмотришь.

Иллюзия, вздохнешь такой ты вывод. И вскоре, поймешь, себе ты скажешь – «искать бесполезно»

Подолгу в комнате сидя, винить судьбу ты будешь. И все её кленя, что не дает Его увидеть. Как будто прячется, таиться в каждом листке, в каждом прохожем, в каждом луче солнца и капли воды. Везде, Он будто везде, и в тот же миг его нигде и  нет. Ты чувствуешь совсем рядом, но близко подойти не можешь. В истерике крича на людных улицах, зовешь, орешь «где ты?!», и прямо хрипотой после заводишься. Но нет ответа. И даже гудков в телефонной трубке.

Одно слово, скажи хоть всего одно слова. Ведь все еще ищу тебя…

Я смотрел в эти лица и не мог им простить, того что у них нет тебя...(с)

Кто я?...

Что я?...

О небеса, ответьте что же я такое!

Дай снять мне маску, тяжело дышать.

И все сомненья наконец прогнать,

Кто я, спрошу опять?

В ответ лишь пару мелких слов,

Пустое эхо вслед.

Хочу сразиться от оков,

Хочу свободным быть.

Хочу не прятать лица,

И думать будто сниться,

Что я свободен, навсегда…

Но видно это не судьба.

Срывая маски, все с лица.

Теряю литры крови…

И будто все мне кажется,

Все ложь, один театр.

И я отрекся от лица,

Как сын отрекся б от отца.

И потерял истоки…

А пальцами за маску уцепившись,

Я дернул её вниз.

И удевившись,

Я не нашел уже лица…