Прекрасная Елена.
(Алексей Карташов)
Мою добрую фею звали Еленой, и сначала она казалась просто старшекурсницей, которую прислали в нашу группу, помочь разобраться в мелочах новой жизни.
Я входил в громадное здание факультета, и всë не мог поверить, что прошел конкурс, и что я теперь студент Университета. Она делала диплом на кафедре с волшебным именем «Физиология высшей нервной деятельности». В их тесной, заставленной приборами лаборатории, с белыми крысами в клетках, подшивками журналов до самого потолка, реактивами на полках, легким запахом зверинца, трубочного табака и клея - время останавливалось и весь остальной мир исчезал.
Я приходил к ней каждый вечер, за окном был непроглядно черный парк и синий холодный фонарь, стены уходили в полумрак, а она сидела в круге теплого желтого света, прилаживала электроды к бритым головам покорных крыс, или разбиралась в бесконечных лентах, исчерченных самописцами. Мигали и мурлыкали приборы, я заваривал кофе, если его удавалось раздобыть, слушал ее истории, отвечал на неожиданные вопросы, чувствуя, как что-то ломается в сознании. Было страшно и весело взрослеть и понимать себя. И, конечно, когда я влюбился в однокурсницу с прекрасными темными глазами, и мне в первый раз в жизни ответили – я сразу поделился с Еленой. В этот день, в первый и последний раз, она была со мной мягка и сниходительна, а уже через неделю вернулась к привычному безжалостному анализу.
А вообще, странное ее воспитание давалось мне иногда с трудом и внутренним протестом. Елена не делала мне скидок на возраст или романтическое настроение. Однажды она дразнила меня весь вечер, рассказывала про свое тело, про свои желания, потом приблизилась на расстояние поцелуя – и мягко оттолкнула: «Нет, не нужно, просто пойми – мы все зависим от этого. Марш домой, мне надо работать!»
Потом, в апреле, когда асфальт уже почти высох, и оставался только легкий запах талого снега, ко мне домой пришла моя любимая. Она стояла в дверях и не хотела входить, не хотела говорить, а я знал, что она скажет, и не хотел слышать этого.
- Ты знаешь... я люблю его. Я хотела тебе просто сказать, сама.
- Да, понимаю. Зайди, хочешь чаю?
- Не надо, пожалуйста. Он ждет меня внизу.
Я дождался, пока в подъезде лязгнет пружина, и тихонько закрыл входную дверь. Выкурил сигарету у окна, поднял трубку.
- Ленка, она приходила ко мне сейчас.
- Всë плохо?
- Да.
- Приезжай ко мне.
Мне почти удалось успокоиться в дороге, так знобок и печален был ночной воздух, но когда я сел с ней рядышком, я расплакался, уткнувшись ей в плечо, и не сумел ничего рассказать. Да она и так все знала, конечно.
Мы выпили немножко коньяку и немножко чаю, и когда я снова смог говорить, я сказал ей:
- Я больше никогда не хочу этого испытать.
Елена посмотрела на меня очень, очень внимательно, помолчала и спросила:
- Ты думаешь, ей легче?
- Конечно, легче. Она выбирает... выбрала, - я ощутил какое-то горькое удовольствие от этого уточнения.
- Ты бы хотел быть тем, кто выбирает? – уточнила Елена.
- Да, потому что второй раз я этого не переживу.
- Хорошо, - сказала она. – Ты будешь. Я расскажу тебе все, что надо делать, только это нелегко.
- И... она вернется ко мне?
- Нет. Поверь мне, тебе это будет не нужно. А теперь иди сюда.
В эту ночь я стал мужчиной, и она сумела убедить меня, что в этом нет предательства...
А потом я просто выполнял ее инструкции. Мне казалось, что я понемногу умираю, но меня и так трудно было назвать живым. Зато боль прошла, и уже через неделю я улыбался, а в конце лета почувствовал, что с меня слезла старая нелепая кожа. Потом мы расстались – Елена уезжала в Ленинград, в аспирантуру.
Мы встретились с ней в последний раз перед отъездом, в кофейне около нашего факультета, в прибежище всех бездельников и прогульщиков. Елена курила свои тонкие черные сигареты, одну за другой, болтала о пустяках, целовала каждого второго проходящего мимо, а потом вдруг посерьезнела, затушила очередную сигарету и взяла меня за руку.
- Послушай, мальчик мой, я тебя хочу предупредить об одной вещи.
- Я не мальчик. О чем?
- Ты делаешь ошибку. Я тебя пожалела, а не должна была. Это не твоë, и ты рано или поздно это поймешь.
- Постой, что - это?
- Пойми, ты рожден, чтобы тебя выбирали, – она остановила меня жестом ладони, - поверь мне, пожалуйста, на слово, у меня через три часа поезд, я не успею тебе всего объяснить. Я пожалела тебя, как мать жалеет сына, и зря. Приезжай ко мне в каникулы, и мы всë вернем на место.
- Ленка, ты знаешь, что я тебя люблю?
- Эту часть можешь пропустить, давай дальше.
- Ты помнишь тот вечер, когда я сказал тебе: «я больше никогда не хочу этого»? Ну вот, я по-прежнему не хочу.
Она помолчала, потом послала меня за следующей чашечкой кофе.
Пока меня не было, Елена достала из сумочки потертый кожаный стаканчик с двумя игральными костями и поставила его перед собой на столик.
- Мой прадед вырезал эти кости сам, из бивня слона, которого он застрелил в Танганьике, - сообщила она. – Хочешь – верь, хочешь – нет, но возьми их и ни в коем случае не потеряй. Когда ты поймешь, что я была права, они тебе пригодятся. Всë, что я тебе обещала, остается в силе, пока ты не передумаешь, а тогда – дай Бог тебе удачи. Не провожай меня, - и с этими словами она встала, наклонилась ко мне, поцеловала в губы и вышла, не оглядываясь. Кто я был, чтобы ослушаться?
Обещание свое Елена сдержала. Я почти не вспоминал свою первую любовь. Мы встречались в бесконечных коридорах факультета, здоровались, я шел дальше по своим делам и прислушивался к себе: нет, ничего не просыпалось, кроме странного чувства выздоровления и одновременно опустошенности.
И никогда больше меня не бросали.
***
Прошло довольно много лет.
Моя жена уехала на две недели, к маме, а я остался вести холостяцкую жизнь. Что-то было у нас неладно, и мы оба это чувствовали. Объяснить, что именно, я не мог, и она вряд ли смогла бы, но небольшой перерыв показался нам хорошим решением – конечно, молчаливым, мы даже не говорили об этом вслух.
Была суббота, и мне было как-то странно пусто, не хотелось делать ничего из тех мелочей, которые я уже себе напланировал – ни читать скопившихся умных книжек, валяясь на диване, ни ехать на шашлыки к отцу Владимиру, известному своей святостью, ни даже писать пулю с университетскими товарищами. Не знаю, почему, но я вдруг вспомнил телефон одной моей знакомой – он, если честно, был очень простым, три полных квадрата – 144 и так далее. Я набрал номер, долго ждал, и уже почти положил трубку, когда услышал ее голос.
Она узнала меня сразу, обрадовалась, и никакой неловкости не возникло. Мы осторожно подобрались к главному вопросу – ты замужем? а ты по-прежнему женат?.. На мое «да» она вздохнула, почти неслышно, но разговор потек дальше. Назавтра мы встретились в небольшом кафе, а еще через день ее смуглая щека лежала у меня на плече, и она пересохшими счастливыми губами шептала мое имя...
Всë было в ее жизни очень просто и грустно – мы познакомились незадолго до моей свадьбы, она влюбилась в меня, а потом узнала, что я женюсь, и ... да, собственно, и все. Остальное было неинтересно – попытки заполнить пустоту, случайные друзья, два недолгих романа – и мой звонок...
Я никогда и ни с кем так долго не говорил уже много лет. Давно, очень давно мне не было так легко всë – разговоры, объятия, смех, самые откровенные воспоминания, фантазии, глубокомысленные рассуждения - и снова смех... две недели кончились слишком быстро, но мы понимали, что не хватило бы никакого времени, и не выпрашивали лишних дней. Только сначала осторожно, а потом всë увереннее говорили про будущее. Наше.
В последнее утро она сказала, проведя пальцем по моей щеке:
- Ты знаешь, даже хорошо, что ты сегодня уезжаешь.
- Почему?
- Мне все равно надо в больницу, к моему любимому...
- Кто это? Ты не говорила мне ничего.
- Не нужно это было, милый мой. А сейчас чувствую, что надо рассказать.
Он был старше ее, и старше меня. Она была просто еще одной девочкой в его жизни, так он говорил ей. Она ушла от него в тот же день, когда услышала мой голос по телефону, он пожал плечами и пожелал счастья. А вчера он попал в аварию, и за ним нужен уход. «Только я тебя все равно буду ждать, потому что я – твоя...» Так мы и расстались – она поехала в больницу, а я в аэропорт.
Я не придумал, как посмотреть в глаза жене, и сердце сжалось, едва я увидел ее легкую фигуру и светлую копну выгоревших волос. Она почувствовала неладное сразу, и когда мы открыли дверь и вошли в нежилой воздух квартиры, села на краешек дивана, очень прямо, помолчала минуту и решилась.
- А теперь рассказывай.
Что мне оставалось делать? Я рассказал всë, очень коротко, и когда договаривал последнюю фразу, увидел, как слезы текут по ее щекам. Тогда я действительно испугался.
- Прости меня... ну хочешь, не прощай, прогони...
- Куда я тебя прогоню? Ты что, действительно не знаешь, как я люблю тебя? Ты сам уйдешь, – и тут она разрыдалась, и не могла больше ничего сказать, захлебывалась в слезах, я пытался обнять ее, она даже не сопротивлялась, но жизнь как будто ушла из ее тела, можно было с таким же успехом обнимать тряпичную куклу.
Я не знаю, сколько времени прошло. Она лежала тихо, отвернувшись от меня, в комнате уже совсем стемнело, а потом она села с усилием и сказала:
- Ладно. Надо разобрать вещи. Я тебе там привезла всяких подарков...
Тогда я понял, что никуда не уйду, потому что этих слов я не забуду уже до конца жизни, и жить с этим не смогу. А что будет с моей подругой – я тоже не мог представить себе, и не знал даже, что сказать ей.
Так прошло несколько дней. Мы были очень осторожны и нежны друг с другом, и я начинал надеяться, что всë прошло, как морок, но утром просыпался с ощущением несчастья, и не хотел открывать глаза. Я звонил моей подруге, она была так же ласкова и терпелива, и я не мог сказать ей ничего. Я лгал им обеим, уверяя, что всë будет хорошо, и они обе делали вид, что верили мне.
Да, я помнил об игральных костях, но нелепость самой идеи – доверить жизнь трех человек двум кусочкам бивня давно погибшего слона - казалась мне вопиющей. К тому же, я не знал, что именно нужно делать, а Елену давным-давно потерял из виду. Но в конце концов однажды я достал кости из ящика стола и положил перед собой.
Долго я смотрел на них, пока вдруг не увидел, что они разные. Одна была чуть светлее, и в руке ощущалась прохладной – вторая, более темная, была тяжелее и теплее. Я положил обе кости в кожаный стаканчик и долго держал его в руке, а потом перевернул на стол – уже заранее готовый, при любом исходе, сказать себе: «нет, я плохо потряс его».
Выпало две шестерки, потом две двойки, две единицы, снова две единицы и снова две двойки. Я машинально бросил кости еще несколько раз, а когда вероятность упала ниже одной миллионной, убрал их в ящик стола. В этот момент тренькнул телефон. Это была моя подруга – она позвонила мне сама в первый раз.
- Ты знаешь... прости меня, пожалуйста. Я люблю тебя, но я нужнее ему, - сказала она без предисловия. – Просто помни меня, ладно?
Это я мог обещать с чистой совестью.
Вечером я достал из бара бутылку тридцатилетнего коньяка, которую подарили нам на свадьбу друзья, и открыл ее. Жена не спрашивала ничего, пока я разливал коньяк в две серебряные рюмки. Я долго смотрел на нее, потом и она подняла глаза.
- Знаешь, – начал я и замолчал, подбирая слова.
- Наверное, да, - ответила она тихо. – Ты ведь вернулся.
Мы немножко посидели, чувствуя, как тепло от коньяка поднимается к сердцу и к голове. Я пересел к ней на кушетку и обнял за плечи.
- Когда ты будешь говорить с ней, - сказала жена, - скажи, что я поняла сегодня одну вещь. Я не могу ее ненавидеть. Ведь она любит тебя.
- Скажу. А потом, когда-нибудь, я тебе расскажу одну очень старую и глупую историю.
- Про что?
- Про фей, про слонов... я еще не знаю. Только давай я сначала вернусь к самому себе, совсем.
Ывёнок|/comments|
