Где-то под Москвой,
в сером маленьком городе,
в темени душной,
накуренной,
кабацкой,
глядя себе под ноги
отрешённо и гордо,
девочка танцевала
что-то цыганское.
Грязные рыночно,
в углу темнели шлёпанцы,
пальчики, придерживая,
юбку
тискали,
и голые ножонки,
обугленные солнцем,
рассказывали своё,
будто не под Шуфутинского.
Короткие до стремительности
три песенные минуты
мужчины смотрели внимательно,
красноглазые,
пьяные.
Когда девочка ушла,
забрав шлёпанцы и монеты,
кто-то произнёс:
"На то они и цыгане".

У меня на столе - белый лотос
на зелёном листе.
Мне его подарила дочь
девяти с половиной лет.
Она вчера создавала мир
из цветной бумаги:
котёнка, щенка, новогоднюю ель
и белый лотос.
она уехала, забрав мир с собой -
а лотос оставила мне.

Поняла, что всю жизнь западала на Драев :) При этом замужем за Жуковым. А Напы меня вообще выбешивают.

Я всё на тех же трёх чудесных работах. Вчера обновила "Свэнко" и почувствовала себя ненадолго снова сопричастной к культурной жизни. Свекровь отказывается лечить рак, но в целом успокоилась. Муж работает из дома, кашляет и жарит ужины. Я приезжаю домой в 23.40. Падчерица серьёзно повредила ногу, надо лечить. Дочь ни на что не жалуется, но может, просто боится, что я совсем умру, если мне на спину ещё одну соломинку положить. Всё отлично. 27-го выступаю на конкурсе.

Так и живёшь - а не жить отчего бы? Крыша, и стол, и гвозди для гроба - всё под рукой, по-человечески. На полке - майки, рубашки - по плечикам. На ужин - картошка, куриные бёдра, кофе и тяжесть вечернего города, немного кровавой кадарки по случаю. Не хуже, хотя и нисколько не лучше, а просто - нормально, как раз как положено. А только проснёшься - от собственной дрожи - и смотришь, и смотришь на пятна обойные, и будто не тот оказался с тобою, и будто сама ты с собой разошлась на дальней развилке, и будто из глаз течёт горячее, жгучее, жидкое; но завтра ты встанешь опять с улыбкой, и вгонишь тринадцатый гвоздь себе в гроб, совсем, как любая... Не вгонять - отчего бы?

Море в глазах твоих как-то само собой рифмуется с "горе" - давай срифмуем, к общей уморе, куда нам деваться, не биться же с банальностью мира, когда внутри так банально - так мило - всякие бабочки в животе, ваниль и небо, и чашечка кофе, и только что-то всё никак не оставит в покое, будто кусая пятки, велит - вперёд и прыгать, да, через эту бездну, всё в порядке, и даже можно немного крика, только сделай вид, что клич боевой, потому что, знаешь, проявишь слабость - пропадёшь, да, в ту пропасть, банальности мира на радость; прыгни и лети, а мир в тебя будет метить камнЯми: "тыжедевочка, не смей", "тыжедевочка, бойся", "тыжедевочка, беги плакать к маме"; и всё нормально, люди должны тебя ненавидеть и жать ко дну, вводить законы против тебя, оставлять одну со своими бедами и своими ранами, а ты как думала? - таковы эти Игры - только кАмнями, только в лицо, только повесив грехи на тебя - свою похоть, свой страх, а ты смиряйся, терпя, принимая Игры, в кровавую нитку сжимая рот.

Ну, или прыгай - вперёд.

Он подарил мне перстень -
гладкий тяжёлый перстень -
цвета огней фонарей
на улицах старых.
Он подарил мне перстень -
старый, истёршийся перстень -
цвета зари в сентябре,
когда солнце с утра устало.
Он подарил мне перстень, мама,
чтобы уйти.

Цыган всегда вернётся к цыганке, мама,
луну принеся в горсти.

Он подарил мне перстень -
меди густую плесень -
и я его тяжесть верно
храню на своей груди.
Он подарил мне перстень -
надежды печальной песню -
как дарит апрелю верба
надежду на май впереди.
Он подарил мне перстень, мама,
покинув меня.

Цыганка всегда дождётся цыгана, мама,
и змЕя дождётся змеЯ.

Он подарил мне перстень -
с тёмным узором перстень -
и в тёмной канве узора
вдруг заалела кровь.
Он подарил мне перстень -
с правой руки своей перстень -
цвета осенних зорей -
и жёлтый тяжёлый перстень
сегодня с утра багров.
Он подарил мне перстень, мама,
с правой руки.

Цыган всегда вернётся к цыганке, мама,
вернётся, мама,
вернётся, мама,
вернётся, мама,
только губы мои горьки.

Na lekcji panienka ledwie siedziała,
nad powieścią długą panienka ziewała.
Nie chciała herba ani wygód pańskich -
pobiegła panienka za wozem cygańskim,
porzuciwszy pańskie bogate powózki -
bosa po drogach, powiązawszy chustkę.

Czeladź na próżno po lasach szukała -
panienka na rynku za grosze pląsała,
kurczaki do kotła w zagrodach kosiła,
pod oknem słoniną i placków prosiła...
Mąż jej daroval korale czervone.
Nie szukaj, czeladzi -
całkiem
utracona!

Дорогие читатели, какие тут ещё остались :)

4 сентября я в Москве читаю стихи. Старые, новые, какие в голову взбредёт.

В клубе "Странное место", где заваривают цыганский чай.

Приходите давайте :) хоть увидите меня наконец

Начало в 20.00

Ст.м. Китай-Город, выход на ул. Солянка

УЛ. ЗАБЕЛИНА, Д. 1, ВХОД СО ДВОРА

Или вот, например, ромашка - венчик беленький вкруг желтка:
сколько раз ты её ни спрашивай, до последнего лепестка,
не сумеет - куда ей, глупенькой - рассказать, хоть в общих чертах,
отчего так мелко и скупо светит солнце тебе с утра,
на тетрадь проливается кляксой желтоватый несладкий чай;
даже кошка, старая плакса, научилась в углу молчать
и не лезет давно на руки - разве ляжет порой на грудь,
и такая скука
смертельная -
не вздохнуть.

А на самом деле всё просто:
девчачьи болезни роста,
блажь да безделица -
однажды перебесится,
перестанет лазать по крышам,
снимет с шеи дурацкую мышь,
бросит болтать дурнину
и юбки длинные
с подолом, оборванным
по заборам,
по подворотням подбирать котят,
лепить пирожки с дошколятами,
на лавках сидеть с выжившими из ума старухами,
научится вовремя мыть руки,
раскрашивать ногти лаком,
и наконец -
ну, точно,
так всегда и бывает -
перестанет перед лицом несправедливости к другому,
немощному,
плакать.

Может быть, шрамы идут мужчине,
а женщину - украшают морщины,
полученные в бою,
на самом краю.

Раскинув просторно крылья -
куда там каким-то валькириям -
взмывают в небо
"ночные ведьмы".

На лбу морщины у каждой;
они прекрасно-отважны,
и небо держит
их нежно-нежно,

родное звёздное небо.
На крыльях чистого гнева
летят межзвёздно
по небу - сёстры.

Полёт по Дороге млечной
для многих продлится - в вечность.
Небо, слушай! -
храни их души!

Может быть, если вы их спросили б:
страшно - когда из фанеры крылья? -
они б усмехнулись
и переглянулись.

А не страшно, когда на беспомощный дом
падает беспощадная бомба,
падает на живое -
и воет?

Не страшно, когда в снегу Ленинград
скрючился с голоду в хватке блокады
и тают дети
до хрупких скелетиков?

Не страшно когда деревни горят?
Когда живущим - устроен ад?
И к Бабьему Яру
малых и старых

ведут, как отару под нож мясника?
Не страшно вам, что не дрогнет рука
с автоматом ли, пистолетом,
стреляющая в человека?

Военные зверства, скажите - не страшно?
К чему тут вообще, товарищ, спрашивать?
От крыльев наших -
пусть немцу страшно!

И враг - боится крылатых сестёр,
отправить старается "ведьм" на костёр.
Небо, родное! -
храни их в бое!

Тридцать бипланов - разве сила?
Но рвут ветра фанерные крылья,
молчанье рвёт
пулемёт

и бомбы рвутся - вперёд, к победе.
Важнее нет ничего для "ведьмы" -
нужна победа,
одна победа,

одна победа на полк, дивизию,
на всю страну - готова жизнью
платить любая -
и рвать зубами.

Победа: дети в домах смеются.
Победа: в пене жасмина улицы.
Победа: больше трёх - собираться!
Победа: "вечером в клубе танцы".
Победа: хлеба и сахара вволю.
Победа: гомон из окон школьных.
Победа: сессия - очень страшно! -
а самолётик летит - бумажный,
летит - никто его не боится,
и поднятые - безмятежны лица...
"Ведьмы" знают,
зачем вылетают.

Женщины и совсем девчонки.
В бортах фанера - тонкая, тонкая,
а враг спешит из-за облачных гряд...
Небо, милое! -
неси их крылья!

Они сами тебя сохранят.

Встала чёрная вода между стылых крыш.
Скрыла чёрная вода бледный жемчуг лиц.
Там, где тополь старый в пальцах потемневших листьев
человечков держит - ветки со смешком колышет:
не удержишь, не спасёшь, глупый, глупый тополь,
лучше сразу мне отдай, - он не отвечает,
чем сильней его вода чёрная качает -
тем он тянет ветки выше: отними, попробуй.
Человечки льнут к нему. Тот, что меньше - плачет;
побелел и весь дрожит - он почти что голый.
Еле держится второй - длинный и тяжёлый.
Мимо веток проплывает красный детский мяч.
Мимо веток проплывают будка и калитка,
стул, пустая колыбель, пёстрая тряпица.
Шепчет чёрная вода, а над ней, как птица,
в волглых мечется ветрах дикий женский крик;
вот - взлетает высоко, вот - летит пониже;
обрывается - водой пойманный - и тонет.
Старый тополь человечков держит, еле стоя.
Ноги чёрная вода жадно, жадно лижет.






*****************

В европейской традиции тополь связан с водой и смертью, подчинённое, подчиняющееся им растение.

Кажется, это было в семьдесят третьем, в Чили -
стреляли в лица людей, танками город давили,
били дубинками, прикладами, сапогами...
или это было в Москве? в Пекине? в штате Майями
в семидесятых?... метились по вискам, по почкам,
били яро и абы как; трезво и точно;
в кашу - лица, на которых глаза слишком человечьи,
пальцы - в осколки - рёбра: порядок обеспечивая;
стоящих, идущих, падающих пулями в красное красили...
где же я видела это? - в Триполи? в Новочеркасске?..
властью напиваясь, задыхаясь от запаха крови,
целя свинцом в затылок, живот, межбровье,
с видом слегка ошарашенным или убийцы завзятого -
боже, не знаю где это было, но кажется, будет: завтра.

У меня был первый в жизни нервический обморок.
Теперь я совсем поэтесса.
Удавиться хочется.

А она плачет, пьяная - почти что рыдает;
и любая скажет: сама не знает, чего хочет,
потому что муж - лучше некуда, свекровь - золотая,
дочки растут; а она хочет - одиночества.
Нет, не холостячества - хотела бы, и так изменила:
мужчины кругом вьются, лесбиянки - если вдруг - тоже.
Она придёт с работы: муж приготовил любимый пудинг ванильный;
дети бегут обниматься, а она - чувствует кожей:
не то, не этого, не могу больше, не надо,
одиночества, боже мой, совсем немного бы:
маленькую вечность в пустой кособокой хате,
в пещере, в келье, в пустоши... и дышать, дышать утробно:
одиночеством.

Свекровь вышла из тюрьмы, и мы успели с ней поссориться. Вук больше не работает на мэрию - поссорился с боссом и уволился. Меня сократят в конце лета и урезали на другой работе оклад вдвое. У меня отломился моляр. Кот дебил. Дети на даче. Я в конце недели поеду на последние деньги в Питер и буду там три дня ни о чём не думать, потому что иначе я умру.

Быль порастает быльём, травами - травмы,
маками - мертвецы.
Больше не будет больно, выйдет отрава -
её соберут жнецы
серебряными серпами, скинут мякину,
в пыль быльё истолкут,
смешают с водою в тесто - серую глину -
поставят в кут.
А после - хлебцев налепят, в печного чрева
заложат жар;
затянут песню, и прямо в огонь из хлеба
вылупится душа.

У девочки Насти голубые глаза, золотисто-русые волосы.
Ей совсем некому рассказать про жизнь и полосы:
чёрные с белым. У неё только поле - серое,
по-русски безграничное, бесконечное, так что и не поверила б.
Она в этом поле одна, если не считать племянника;
но чего его считать, он глупый и удручающе маленький,
ему даже года нет. Он совсем не понимает ещё,
что разом его предали две взрослые женщины,
что называется, "родные" (какие они родные, к дьяволу):
его мама и бабка, Настины сестра и мама. Запили -
сразу забыли, считай, что пропили с роду жизнь его мелкую.
Настя кормит его сырком и картошкой, жалея. Ненькает,
на ночь поёт из Апиной и Булановой что-то нежное;
только тихонько: в квартире две взрослые злые женщины.
Что может быть хуже? Запросто Настя расскажет: мужчины.
Одни бросают детей, сочинив уважительную причину,
а то и так просто, чего там. Другие бьют жён, дочерей,
кого угодно, лишь бы не отвечало да выглядело послабей.
Они этим упиваются - слабостью, слезами, хрупкостью
тонких костей, мягкостью размозженной плоти... Крутостью.
Третьи - лезут и лезут к Насте сальными лапами;
сами под юбку, а говорят называть их "папами",
слушаться, быть хорошей девочкой; но Настя не будет.
Отбиться никак - забивается, прячется в шкафу посудном,
за креслом, на внешней стороне окна, на полке для шапок;
и слушает, слушает, когда же раздастся храп.
Берёт потихоньку пацанчика, уходит гулять по лесу,
рассказывает сбивчиво сказку про синеглазую принцессу,
которую спасает то принц, то вовсе волшебный лебедь.
Зевает. По крошке даёт пососать мальчонке хлеба -
чтоб не скулил. Встретить бы знакомых девчонок,
спросить, есть ли у них взрослые дома, напроситься на ночёвку.
Взрослые-то не пустят, боятся то вшей, то какой-то "ответственности".
Будто бы это вши - настоящее бедствие, горе вселенское.
Вот Настя знает, что такое - горе, о чём можно плакать.
Настя идёт по лесу, худая, ломкая, как одна из палок,
что в лесу остались от осинок после июньской бури.
Можно сказать - маскировка. Пацанчик заснул, Настя его не будит.
Тяжёлый, зараза; но правда же - тёплый и пока ещё не мужик, слава богу.
Куда несёт его Настя? - куда несут её ноги.