- Пора уже сесть и написать – совесть писклявым голоском увещевала – хоть эти обрывки сохрани.
Помолчали.
- Стыдно должно быть.
- Мне стыдно.
- Нужно приложить усилия, применить силу воли. Сколько можно учить!?
 

Рыжее солнево хлитилось к прикату. Зюмкие блюмкады начали птюхать: сначала шаво, затем дрыдче и гвадче. Наконец, вся округа слюнькала им и дрепыхалась.

- Ну, на, читай.
- Это что? Об этом ты мне вчера, в сумерках, у окна? А как дождь зашелестел, и ты расплакалась... А это что, от такого вот вдохновения?
- Не придирайся. Нельзя же всё о наболевшем, сокровенном, как наизнанку.
- А вчера, какой был закат! Ты ещё слова такие подобрала, как будто ребёнок, дочь твоя перед сном всех обходит и ручками детскими щедро обнимает крепкие взрослые шеи, и целует каждого много раз, только бы оттянуть укладывание. А всем того и надо, потому что никто и никогда не дарит нежность так по-честному, как дитя, хоть и в хитрости. И потому, что лукавство детское чище любой правды человека, хлебнувшего...
- Будет. Будет, говорю. Не то сейчас настроение – и стало тихо в комнате пустой.

А солнево хлитилось, и блюмкады заптюхали. Негромко, словно прислушиваясь, не протопают ли детские ножки "споки ноки" пожелать. И снова обовьют шею ручками, и зашепчут, зашепчут...