Ты проходишь, ты ищешь, ты жаждешь плениться,
Ты пленяешься издалека.
Я же вишне подобна, надклеванной птицей:
Я сладка и горька.

После лета, слежу в облаках и туманах
Зарожденье осеннего дня.
Если ищешь плодов безупречно-румяных,
Не трогай меня.

Значит, это не ты, предназначенный роком,
Кто придет из-за гор и морей,
Чтоб упиться моим опороченным соком,
Горечью сладкой моей.
—
Вера Инбер, 1920

со школьными друзьями нужно уметь прощаться вместе со школой.
институтских товарищей пора забывать через год после окончания оного.
приятели из интернета должны оставаться в интернете, и не приведи господь их оттуда выковыривать.
всему своё время, своё место и свой срок годности.
первая любовь - она как первые штаны - поносил, порадовался, вырос и выбросил. хранить их потом годами на антресолях, тешась надеждой когда-нибудь еще втиснуть в них свой зад - наивно и глупо.
жадные до отношений люди всю жизнь копят этот багаж из греющих душу воспоминаний, протухших дружб, реализованных и нереализованных чувств, окружая себя горами эмоционального мусора.
хотя ведь всё проще простого, тут как гардеробом - если ты не надевал какую-то шмотку в течении года, вероятность, что наденешь через два-три - мизерна. выбрасывай смело, освобождай место новому.
если возникла необходимость сделать "перерыв в общении", "отдохнуть друг от друга", значит всё - кто-то из кого-то вырос, самое время сказать "всё было круто, чувак, спасибо. удачи тебе", попрощаться и разбежаться.
потерять друга невозможно, а вот потребность в нем - запросто. это естественный процесс взросления. (с)

Помню, как могла весь вечер болтать только о Нем - моем Несбывшемся. Он занимал все мои мысли отвратительно долго. Подруг тошнило от подробного описания наших с ним случайных полусвиданий. Помню, как и Тебе о нем рассказывала (наверняка Он вообще был для меня основой темой для разговора, вне зависимости от собеседника и наличия у него желания слушать весь этот восторженный бред). Полурассказывала, полускрывала. Хотела интриги? Да нет, просто бессознательно Его выплескивала, вырывала с корнем, перемалывая подробности прошлого, чтобы освободить как можно больше места для Тебя, для настоящего/будущего.

Я помню ужин в территории, огромный заказ, кот. Едва ли кто-нибудь из нас потом смог рассмотреть, и уж тем более попробовать). Я помню выборы(наверное путина) по телеку, висевшему в углу, помню, как совершенно обезумев, кричала: я голосую за хуй! (Да, такой вот ответ политике. И как потом выпросила у охраны воздушные шары: за день до этого там проходил какой-то кришнаитский праздник), как бежала с ними по Тверской, юная и счастливая…
__

Помню школу. Классного руководителя. И одну девочку… А потом уже после университета она уехала из страны… На другой континет. Далеко. Она осталась только в школьных воспоминаниях…

Помню как в школе меня выгнали из класса на уроке. Потому что разговаривал с одной девочкой. Сейчас она на другом конце планеты, а я до сих пор вспоминаю это с улыбкой.

__

Последний август перед первым классом. Мы с моей "горшковой" подругой висели на балконе и я сказала "представляешь, как быстро жизнь проходит, мы уже взрослые и завтра нам идти в школу". Моя подруга сказала обобщающее "ага" и метнула ватку, намоченную водой из графина в проходящую под балконом женщину.
__

Помню, как впервые целовалась с мальчиком. Всё это дело было в детском саду за шторами. Потом мы побежали в туалет и тщательно чистили зубы,чтобы не забеременеть и не заболеть.
__

Помню то лето, когда мы с ним сидели и слушали Апокалиптику в одни наушники, и было совершенно наплевать на тех, кто вокруг.
__

Помню, как мне было тепло с ним.
__

Танец в свете умирающих звезд, последние блики солнца, последние слова "мы скоро увидимся". Как долго, как странно. Навсегда? Это был красивый мир. Как легко мы его сломали одним неловким движением.
__

Я скоро выйду замуж, а он женится. Но я знаю как назову сына, а он знает как назовет дочку. Мы разбили друг другу сердца, но никогда не забудем друг друга.

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

(24 апреля 1906, Озерки)

Поздней осенью из гавани,
От заметенной снегом земли
В предназначенное плаванье
Идут тяжелые корабли.

В черном небе означается
Над водой подъемный кран,
И один фонарь качается
На оснеженном берегу.

И матрос, на борт не принятый,
Идет, натаясь, сквозь буран.
Все потеряно, все выпито!
Довольно — больше не могу!

А берег опустелой гавани
Уж первый легкий снег зханес...
В самом чистом, в самом нежном саване
Сладко ль спать тебе, матрос?

В черных сучьях дерев обнаженных
Желтый зимний закат за окном.
(К эшафоту на казнь осужденных
Поведут на закате таком).

Красный штоф полинялых диванов,
Пропыленные кисти портьер...
В этой комнате, в звоне стаканов,
Купчик, шулер, студент, офицер...

Этих голых рисунков журнала
Не людская касалась рука...
И рука подлеца нажимала
Эту грязную кнопку звонка...

Чу! По мягким коврам прозвенели
Шпоры, смех, заглушенный дверьми...
Разве дом этот - дом в самом деле?
Разве так суждено меж людьми?

Разве рад я сегодняшней встрече?
Что ты ликом бела, словно плат?
Что в твои обнаженные плечи
Бьет огромный холодный закат?

Только губы с запекшейся кровью
На иконе твоей золотой
(Разве это мы звали любовью?)
Преломились безумной чертой...

В желтом, зимнем, огромном закате
Утонула (так пышно!) кровать...
Еще тесно дышать от объятий,
Но ты свищешь опять и опять...

Он не весел - твой свист замогильный...
Чу! опять - бормотание шпор...
Словно змей, тяжкий, сытый и пыльный,
Шлейф твой с кресел ползет на ковер...

Ты смела! Так еще будь бесстрашней!
Я - не муж, не жених твой, не друг!
Так вонзай же, мой ангел вчерашний,
В сердце - острый французский каблук!

впереди бессонные, долгие ночи. кто-то граммы хочет, а кто-то просто "хочет". но время в клочья, мне одному здесь холодно, согрей меня. и назови моё имя шёпотом.

Килограммы кофе, гигабайты нервных срывов, три слова до истерики... всё это... всё закончилось. Теперь ты меня любишь.