Двенадцать лет назад ростовчанина Олега Марголина судили за мошенничество в особо крупных размерах. Впрочем, в конце 90-х годов чуть ли не каждый второй предприниматель попадал под эту статью. За решеткой оказывались далеко не все.

Дело Олега Марголина поместилось в 39 томах. Судья оглашал приговор три дня. Обвиняемому дали 8 лет. Отсидел бизнесмен 4 года.

Обиды, воспоминания о том времени — все в прошлом. В память Олега надолго врезался лишь один эпизод тюремной жизни — встреча с опальным полковником Юрием Будановым.

— Мое дело было на контроле Генпрокуратуры, — начал беседу Марголин. — В Ростов меня перевели из Бутырской тюрьмы в мае 2000 года. У администрации следственного изолятора сразу возникла дилемма — с кем меня посадить, чтобы обошлось без последствий. “Не знаем, что с тобой делать, — пожимали плечами сотрудники изолятора. — Из Москвы поступило указание — оберегать тебя, не дай бог, что случится. Прямо второй Буданов...”. И тут их будто осенило: “Слушай, зачем мы будем тебе отдельную камеру искать? Пойдешь к Буданову? У него коммерческая хата с привилегиями, даже телевизор есть”. Я махнул рукой: “Ну, раз телевизор есть, тогда сомнений быть не может — с Будановым, так с Будановым”.

— Вы хорошо помните первую встречу с экс-полковником?

— Был поздний вечер, часов 11, когда меня завели в огромную камеру. Помимо Буданова там еще находился молодой десантник — по чеченским делам сидел. Я поздоровался. Вещи кинул в уголок. В центре стоял стол — на тюремном жаргоне его называли “дубок”. Присел на краешек кушетки к столу, ждал, когда сидельцы укажут мне мою койку. “Юноша, а ты что сел за стол? Мы стол не накрывали еще”, — съязвил Буданов. Я усмехнулся: “Негостеприимно как-то встречаете”. Полковник поднялся с кровати: “Я — Буданов! Слышал про такого?”. “Телевизор смотрел, прессу пролистывал”, — не растерялся я. “Так ты из такого места приехал, где телевизоры есть? Здесь ведь только у меня такая роскошь, — хвастанул Дмитрич и протянул руку. — Буданов — убийца, насильник, полковник. Похож?”. — “Время покажет, разберемся...”. В тот день мы проговорили с ним до 4 утра.

	фото: ИТАР-ТАСС

“Норма полковника — 330 граммов”

— Судя по всему, вы сидели в какой-то особенной камере?

— В СИЗО было два корпуса — старый и новый. Наша с Будановым, негласно называемая “коммерческая”, камера находилась в новом корпусе, рядом с больницей и женским отделением. Сидели мы по-барски: еда, выпивка — все было. К нам даже приходили советоваться из администрации СИЗО — просили нашего согласия на подселение нового человека. Так с нами оказался молодой гаишник, который попался на взятке. Буданов тогда поинтересовался у меня: “Ну что, Олег, возьмем на воспитание сынка?”.

— Раз алкоголь был, значит, часто выпивали?

— Первый раз Буданов предложил мне выпить 9 мая. “А есть что?” — удивился я. “Да все есть!” — улыбнулся полковник и что-то шепнул конвоирам. Через несколько минут перед нами стояла бутылка водки. Буданов часто шутил по этому поводу: “У нас с тобой свой офис, вернее, гостиница улучшенного типа с личной охраной. Так что это не мы сидим — это они сидят”, — кивал в сторону работников СИЗО. Хранить алкоголь в камере было запрещено. Поэтому, если нам выдавали бутылку, нужно было прикончить ее за день. У Буданова была строгая доза — 300—330 граммов. Так и говорил: “Мы должны выпить по 300 грамм — не больше. Эта доза меня расслабляет, но я не теряю контроль и полностью адекватен”. Водку мы разливали в кружки. Чокались, поднимали тосты — за железо, за танки. Оставшийся алкоголь — будь то 100 граммов или больше — мы отдавали солдатику, который сидел с нами. Кстати, Буданов рассказывал, что на войне он тоже потреблял не больше 330 граммов. Воевать на трезвую голову в Чечне было невозможно. Правда, замечу, накануне судебных заседаний мы не позволяли себе и грамма — на суд всегда приходили с ясной головой.

— Еду вам тоже доставляли не из общего тюремного “меню”?

— Из тех блюд, которые предлагали в СИЗО, мы брали только хлеб. Продукты, чай, кофе — все у нас было. Дело в том, что питанием в СИЗО занимался прикомандированный сюда Иван Федоров. Тот самый начальник штаба, который тоже проходил по будановскому делу, — ему дали условно, потом амнистировали. Так Федоров почти каждый день ходил на базар, покупал нам продукты. Также ростовские казаки носили Буданову передачки. Наша камера была завалена сумками с огурцами, помидорами, колбасой. Не камера, а продовольственный магазин! Жаль, холодильника не было. Съесть все мы не могли, поэтому оставшиеся продукты раздавали. Молоко уходило беременным женщинам, которые содержались этажом выше. Пакеты сахара отдавали мужикам в соседние камеры. Дежурные сержанты беспрекословно выполняли наши команды. Я когда на суды выезжал и осужденные узнавали, в какой камере я сижу, не скрывали зависть: “Да ты с Будановым? Вот повезло! Там еда есть”.

— Как к полковнику относилась работники СИЗО?

— Сотрудники СИЗО обращались к нему исключительно по имени-отчеству или Дмитрич. Опера, следаки беседовали с ним на “вы”. Сам же Буданов с первого дня обозначил: “Я — человек военный и не собираюсь жить по тюремным законам — администрации подчиняться не намерен”. Он не приветствовал все эти тюремные фишки — “дороги”, записочки, связи. Авторитетов не признавал. Даже вору в законе, который сидел под нами, однажды сказал: “Мне на тебя положить, у меня свои законы”. Расскажу вам такой момент. В тюрьме есть правило — когда осужденного выводят из камеры на допрос — человек должен согнутся в три погибели, руки убрать за спину, назвать полностью свое имя, год рождения и по какой статье осужден. Так вот, Буданов игнорировал эти требования, и тем более никогда не называл себя: “Осужденный Буданов”. А конвоирам заявлял: “Вы что, меня не знаете — газеты почитайте”. Те, в свою очередь, буквально уговаривали его: “Положено, Юрий Дмитриевич, хотя бы руки за спиной держать, а то нам потом достанется от начальства”.

— Администрация закрывала глаза на капризы Буданова?

— У Буданова был один враг — начальник СИЗО. Как-то он заглянул в нашу камеру и обратился к Юрию: “Бывший полковник Буданов!”. Дмитрич не выдержал: “Ах бывший? Я тебе дам — бывший!” — ну и вломил ему по полной программе так, что тот летел по коридору с криками: “Все! Закрыть, заварить эту камеру!”. Какое-то время нас держали на голодном пайке. Потом все нормализовалось. Но Буданов так и не прогнулся.

А какие Дмитрич акции устраивал в тюрьме! Вот только один случай. Из СИЗО людей каждый день возили на суды. Происходило это так: в 6 утра собирали всех в одной душной подвальной камере — в “стакане”. Потом приезжали автозаки — и до 11 часов потихонечку развозили всех. Обратно из суда подсудимые возвращались в 7—8 вечера. Причем никаких сухих пайков не выдавали — хотя положено по закону. Буданов знал об этих беспорядках. И когда к нему перед очередным заседанием обратились журналисты, он выдал им: “Что я вам могу рассказать, если я с утра не ел, не пил, в туалет не ходил! Что вы от меня хотите?”. На следующий день к Буданову прибежали сотрудники администрации СИЗО: “Юрий Дмитриевич, вот вам сухой паечек, буханочка хлеба, чаек”. Он им: “Пока всем, кто на суды выезжает, не раздадите пайки, я тоже ничего не приму”. И что вы думаете — начали всем давать. Со временем, конечно, все опять на тормозах спустили, но при Буданове пайки выдавали регулярно.

	Олег Марголин: “Полковник думал, что я засланный казачок, которого оперативники засунули в камеру выуживать информацию”. Фото: Ирина Боброва.

“Буданов запрещал убивать мух — от каждого хлопка вздрагивал”

— Олег, вы — военный человек?

— Я по званию капитан. Меня в Ростове до сих пор так называют — Капитан. Отслужил в армии 12 лет. Уволился еще в 1990 году. Так что на момент знакомства с Будановым к армии я не имел никакого отношения. Правда, отец у меня был военный, ветеран подразделения особого риска. Как выяснилось позже, Юрий его хорошо знал.

— Буданов интересовался вашим делом?

— В самом начале знакомства он лишь спросил: “Ты по какой статье проходишь?”. Узнав, что сижу за экономические преступления, облегченно вздохнул: “Ну слава богу”. Но все равно какое-то время вел себя настороженно. Все выпытывал: “Почему тебя именно ко мне перевели?”. Подозревал, что я засланный казачок, которого оперативники засунули к нему в камеру выуживать информацию. Хотя никаких лишних вопросов я ему не задавал. Думал, если Дмитрич захочет — сам расскажет. Но он не скоро затронул тему Кунгаевой.

— Говорят, что Буданов был грубым, резким, несдержанным человеком?

— Мне хватило трех дней, чтобы понять, что из себя представляет Буданов. В тюрьме человек раскрывается как нигде. Люди со стороны могли подумать, что Буданов не просто резкий и грубый, а нервнобольной. Потому как всегда разговаривал на повышенных тонах. Но он — военный, потому привык кричать. С нервами у него и впрямь были нелады, психика была подорвана. Например, когда наш сокамерник, молодой солдатик, начинал бить мух, Буданов вздрагивал: “Я тебе умоляю, не трогай ты этих мух! Не убивай! У меня в голове твои щелчки, как выстрелы, отдаются. Дай отдохнуть от войны хоть здесь”.

— Он рассказывал про войну?

— Много рассказывал про войну, про боевые действия, как его подставляли. Рассказывал, что было какое-то мощное секретное оружие, но без команды сверху его нельзя было использовать. Говорил так: “Мы могли закончить эту войну за четыре месяца — не было бы ни первой, ни второй кампании. Но нам не дали, я вынужден был подчиняться приказам руководства — не влазить, не брать, всех выпустить. Нам приходилось “открывать коридор”, и боевики уходили в горы. Но вот когда у меня в полку случились потери, я плюнул на все приказы и отправился в ту деревню”...

— Вы не спрашивали Буданова, зачем он вообще пошел на вторую войну, если психика была надломлена?

— Я задавал ему вопрос: “Ради чего ты столько сидел в Чечне — много платили?”. Он ответил: “Деньги хорошие платили. Но на вторую войну не хотел ехать. Тем более у меня дочь родилась, все хорошо складывалось. Но от меня это не зависело. Сказали: надо, но не надолго. Я тогда поставил условие: “Сделайте так, чтобы в моем полку не было потерь — я этого не переживу”. Изначально меня даже не воевать посылали, а просто закрывать позиции, никого не пускать. Я думал, все по другому сценарию пройдет”.

— Он переживал, когда его лишили звания?

— Насчет звания сказал так: “Не беда, что звания лишили, время покажет, кто тут полковник, а кто “экс”. Мне обидно, что орден Мужества забрали”.

— Ну а про Кунгаеву он что-то говорил?

— Однажды он мне рассказывал про свою семью — про дочь, сына, супругу. И вдруг не выдержал: “Олег, ну спроси меня про мое дело, неужели тебе неинтересно? Всем интересно, а тебе нет?”. Я прервал беседу: “Не хочу!”. Просто заметил — в тот момент он еще был не готов к откровениям.

— Но пока вы сидели, шел суд над Будановым. Он рассказывал, как проходили заседания?

— После судов он возвращался взвинченный, кричал на эмоциях: “Вот скотина, этот Кунгаев! Устроили спектакль чеченцы. Совсем одурели — сидят в зале и водят пальцем по горлу, глядя в мою сторону”. Срывался на своего адвоката Дулимова: “Что у меня за адвокат такой, мямля!”. Потом, правда, успокаивался: “Да нет, нормальный адвокат, знает, что говорит...”. Когда нам приносили в камеру газеты, он их откладывал в сторону, не читая: “Опять про Буданова пишут”. Переключал телевизор, когда шли сюжеты про него. Я как-то даже поинтересовался: “Ты боишься, что я узнаю, о чем говорили на заседании? Думаешь, отношения к тебе изменится?” — “Да я сам уже могу все рассказать”, — вздыхал Буданов. И вскоре рассказал...

“Я найду твою дочь и убью ее”

— Буданова должны были отправить в Институт Сербского на психиатрическое освидетельствование. Он интересовался у меня, как там себя вести. Я ему объяснял, что это обычная клиника, дебилы есть, но в основном нормальные — те, кто “отрабатывает” диагноз. Но честно его предупредил: “У тебя не получится отработать”. У меня, в свою очередь, уже заканчивался суд. Я ждал приговора. Тогда же отдал Буданову свое одеяло, свитер, футболку. Кстати, потом по телевизору видел, что Дмитрич в моих вещах на заседания приходил. И вот перед отъездом в Сербского он обратился ко мне: “Олег, если со мной что-то случится, на пути по этапу или в колонии, ты найди моих близких. Вдруг получится так, что я больше не увижу их. Где гарантия, что я доеду до зоны? Посмотри, какую шумиху подняли, показательный процесс устроили. Моих сослуживцев предупредили: хотите нормально жить, молчите. Так вот, поезжай к сестре в Харцизск, к родителям не надо — это травма для них. Если тебе не поверят, что ты от Буданова, назови пароль — и моя семья тебя примет. А еще обязательно разыщи моего сына Валерку, он к тому времени уже взрослый будет...” Затем Дмитрич черканул на бумажке адрес в Харцизске и телефон сестры. Записку я спрятал в ладанку, где хранил икону. Тогда я еще не понимал, зачем мне надо искать его близких...

На следующий день он сел передо мной, мы разлили чай. Спиртное не стали просить. И Буданов начал: “Я не собираюсь тебя ни в чем убеждать. Просто хочу рассказать, как все было на самом деле. А ты потом передай эту историю моим детям. Мне важно, чтобы они мне поверили. Пойми, я нормальный человек и всегда отдавал отчет своим действиям. Если бы в тот день я захотел женщину, мог бы найти — не проблема. Но мне это не нужно было. Я хотел вернуться с войны незапятнанным. Для меня все случившееся — шок. Потому что я ее не насиловал...”

Затем Дмитрич выдержал долгую паузу. И продолжил: “В тот день мы выпили. Ты теперь знаешь, сколько махнул я — 330 грамм. Настроение у меня было хреновое — никак не мог отойти от гибели моих ребят. Да еще возник конфликт с начальником разведроты...”

— Буданов имел в виду скандальную историю, когда он со своим замом Федоровым бросили начальника разведроты в яму и избили?

— Буданов объяснял это просто: “На войне кнут и пряник не действовали! Только кнут! Мне приходилось быть жестким, иначе всех моих ребят давно бы перестреляли, как цыплят. Да, я бил своих подчиненных, но многие потом говорили мне спасибо. Первую войну я прошел с минимальными потерями. Вторая — хуже. Но просто так никого пальцем не трогал”... А затем он стал вспоминать события той роковой ночи: “У меня в том селении, где жили Кунгаевы, находились свои осведомители. Семья Кунгаевых давно была в разработке, мы постоянно следили за их домом. Знали, что Кунгаевы хранили у себя оружие — одни люди приносили им несколько ящиков оружия, другие забирали и уносили в горы. Я не раз посылал туда Федорова, других своих ребят, они беседовали с Кунгаевыми: “Не занимайтесь этими делами!”. Лично я неоднократно разговаривал с Эльзой — мы были хорошо знакомы. Эта 18-летняя девушка уже тогда была дерзкая — сказалось ее общение с боевиками. Я приезжал к ней, уговаривал ее: “Эльза, прекращай этим заниматься”. Она молчала, а потом снова шла в горы...” Неожиданно Буданов сорвался с места, достал ксерокопию с фотографией, где была изображена Эльза в обнимку с двумя чеченцами. Рядом — автоматы. Дмитрич показал мне и порвал карточку...

	По словам Юрия Буданова, Эльза Кунгаева грозилась убить его дочь.

— Но Буданов заявлял, что Кунгаева не просто хранила оружие, а была снайпершей?

— Информаторы сообщили Буданову, что Эльза была снайпершей. Вот что он мне дальше рассказал: “Когда мы нагрянули в их дом, Кунгаевы, словно мыши, разбежались. Отец первым выпрыгнул в окно. Зачем ему было скрываться, если он не виновен? Эльза больше других общалась с боевиками и ничего не боялась — вот и осталась в доме. Я к ней: “Одна за всех пойдешь отвечать?”. Она нагло выпалила: “Я по-русски не понимаю”. Мы повезли ее в часть. Солдаты встретили нас криками: “О, командир снайпершу привез!”. До Буданова доносились слухи, что со снайпершами наши военные расправлялись “без суда и следствия”.

— В части Буданова тоже происходило подобное?

— Дмитрич ничего не говорил про свою часть, просто добавлял: “Это война, там все что угодно могло быть”. Я продолжаю рассказ Буданова: “Кунгаева села за стол. Было очень жарко — я разделся до пояса, снял броню, пистолет выложил на тумбочку. Спрашивал у нее: “То, что ты снайперша, мне известно! Рассказывай, где прячут оружие, кто к тебе приходил”. Она же завела свою пластинку: “Я вас убивала и буду убивать всех подряд”. Я понял, что беседовать с ней бесполезно. Уже махнул рукой, думал передать ее Федорову — пусть он ее допрашивает, потом отвозит в Моздок. Отвернулся. И вдруг слышу, как она бормочет: “Я все знаю за тебя. Знаю, где твоя семья. Найду твою дочь и ее кишки на автомат наматаю”. Я не сразу понял, что она шепчет, думал — послышалось. И в этот момент Кунгаева рванула к пистолету. Я схватил ее за шею: “Что ты сказала?”. И она снова: “Я кишки твоей дочери на автомат намотаю”. У меня сразу фотография ребенка перед глазами — и тут Кунгаева ногами дергает, дочка — Кунгаева... Я даже не понял, как сжал руки и переломал ей хребет. Затем отбросил ее в сторону. Выбежал на улицу и кинул солдатам: “Забирайте снайпершу!”. Ребята переглянулись: “Снайперша?” Я им: “Снайперша, снайперша...” Кунгаева на тот момент еще подавала признаки жизни, дергалась. Солдаты забрали ее. Видимо, потом издевались над ней... Позже, когда производили эксгумацию тела, обнаружили у нее следы от саперной лопатки. Я же даже из дома не вышел...”

— Олег, вы поверили Буданову, что не было изнасилования?

— “Ты веришь мне?” — спросил Буданов. Я ответил: “Даже если ты был не прав, я постараюсь донести до твоего сына, что это была война...” И мы расстались. Мне дали срок и отправили по этапу. Но судьба распорядилась так, что мы встретились еще раз...

“Можно я буду называть тебя — дружище?”

— Я сменил много колоний и везде знали, что я сидел с Будановым. В марте 2002 года меня перевели на очередную зону, где местной администрации дали указание выяснить, о чем мы общались с полковником на протяжении полугода. Меня поместили в отдельный изолятор — где я только ночевал. Днем же меня раздевали по пояс и выставляли на мороз. Потом начали избивать, угрожать, что засунут в “петушатник”, если я не расскажу, о чем говорил Дмитрич. Через несколько дней со мной беседовал сам начальник колонии. Разговора не получилось — и вскоре от меня отстали.

— Когда вы последний раз виделись с Будановым?

— Мой срок подходил к концу, когда я снова оказался в ростовской тюрьме, в транзитной камере. Я знал, что там еще сидел Буданов. Обратился к разносчикам еды: “Передай Буданову привет от Капитана!”. Проходит день — ни ответа ни привета. Я снова к дежурному: “Передал?”. Тот замялся: “Я ему хотел сказать, но он никого не слушает”. — “Да ты ему просто крикни: “Капитан здесь!”. На следующий день Юру привели ко мне. Он зашел в камеру, мы обнялись. “Сколько ты здесь будешь?” — спросил Дмитрич. “Не больше месяца”. — “Тогда пойдем ко мне прямо сейчас. Дадим 500 рублей за перевод...”. Его сопровождающий был в шоке: “Юрий Дмитриевич, не получится. Ты сейчас находишься под таким прессом. Поступила команда из Москвы — посадить вас отдельно, чтобы вы ни с кем не общались. Лучше мы вас будем сюда приводить”. Нас отвели в какой-то отстойник, где мы провели часа 4. Тогда Дмитрич спросил: “Ты помнишь наш разговор? Ничего не забыл?” Я его успокоил: “Ничего не забыл, а медальончик с адресом твоей сестры — в камере хранения”. Я предложил ему мои данные записать, он махнул рукой: “Дорогой ты мой человек, я твой телефон даже записывать не стану, по-любому тебя найду. У меня в Ростове знакомые авторитеты есть, связей хватает. Ты же Капитан? Найдемся”. Но телефон свой я все-таки продиктовал — номер легкий был, и Буданов его запомнил.

— О чем вы еще разговаривали?

— Я инструктировал Дмитрича, как вести себя на зоне. Советовал ему не лежать на нарах, не смотреть телевизор, а найти работу. Предложил устроиться в спортзал. Кстати, так он и поступил, когда его отправили в колонию Ульяновской области. Мечтали мы с ним, чем займемся на свободе. “Вот освобожусь я, что делать будем, Капитан? — рассуждал Буданов. — Я же могу только командовать и воевать. Научишь меня бизнесу? На жизнь-то нам хватит?”. — “На жизнь нам, Дмитрич, всегда хватит”, — обнадеживал я. Мы еще раз обнялись, и он сказал: “Не забудь передать детям мою историю. Как я тебе сказал, так оно и было. Не верь никому!”. Я пообещал выполнить его просьбу.

— Когда вы освободились?

— 5 сентября 2003 года. Думал попасть на последнее судебное заседание Буданова, хотел поддержать его на суде. Не успел. Его уже отправили по этапу. Меня же после освобождения вызвали в прокуратуру, предупредили, чтобы я заканчивал заниматься бизнесом и уезжал из города. В Ростове меня ничего не держало — пока я сидел, не стало моих родителей, денег у меня не было, квартиры забрали. И я уехал в Смоленск. Непростые были времена. Вернулся в Ростов только в 2009 году. И вскоре освободился Буданов.

— Вы пытались его разыскать?

— Когда Дмитрича освободили, я решил год его не беспокоить. Думал, пусть человек устроится, наладит быт. А если я понадоблюсь — он меня найдет. Через 8 месяцев по телевизору показали фильм про него. Ну, думаю, все нормально у Буданова — и принялся его искать. Обращался в различные инстанции в Москве — мне сказали, что связаться с ним пока тяжело: он находится под прикрытием. Целый год я занимался его поисками. А он параллельно искал меня. К тому времени в моей прежней квартире жили другие люди, от которых я совершенно случайно узнал, что мне много раз звонил “какой-то Дмитрич”. Контактов своих он не оставил, просил мой телефон. Это был начало 2011 года. 1 июня я нашел телефон его адвоката Дулимова. И вот-вот мне уже должны были передать телефон Буданова. Я ждал. Отправился в командировку на пару дней, где и узнал о его гибели.

— Ваша версия — почему его убили?

— Дмитрич мне всегда говорил: “Мне на воле житья не дадут. Чехи заказывать меня не станут. Это будут совсем другие люди. Я ведь много чего знаю, что происходило на той войне. Но особо прятаться не собираюсь”. Кого он имел в виду тогда, я не знаю.

— Вы ездили на похороны Буданова?

— На похороны я не успел. Приезжал после 9 дней. Сначала отправился в тот двор, где в него стреляли. Посидел там часик на лавочке, положил цветы. Потом поехал на кладбище. Дмитрич ведь за те полгода, что мы провели за решеткой, стал мне больше чем другом. И мне он как-то признался: “У меня много хороших приятелей, знакомых, настоящих друзей — мало. Можно я тебя буду называть — дружище?”.

Ростов-на-Дону — Москва