В коляску – если только тень
Действительно способна сесть в коляску
(особенно в такой дождливый день),
и если призрак переносит тряску,
и если лошадь упряжи не рвет –
в коляску, под зонтом, без верха,
мы молча взгромоздимся и вперед
покатим по кварталам Кенигсберга.

Дождь щиплет камни, листья, край волны,
Дразня язык, бормочет речка смутно,
Чьи рыбки, навсегда оглушены,
С перил моста взирают вниз, как будто
Заброшены сюда взрывной волной
(хоть сам прилив не оставлял отметки).
Блестит кольчугой голавель стальной.
Деревья что-то шепчут по-немецки.

Пир… пир бомбардировщиков утих.
С порталов март срывает хлопья сажи.
То тут, то там торчат хвосты шутих.
Стоят, навек окаменев, плюмажи.
И если здесь поковырять – по мне,
Разбитый дом, как сеновал в иголках, -
То можно счастие отыскать вполне
Под четвертичной пеленой осколков.

Весна глядит сквозь окна на себя.
И узнает себя, конечно, сразу.
И зреньем наделяет тут судьба
Все то, что недоступно глазу.
И жизнь бушует с двух сторон стены,
Лишенная лица и черт гранита.
Глядит вперед, поскольку нет спины…
Хотя теней – в кустах битком набито.

Но если ты не призрак, если ты
Живая плоть, возьми урок с натуры.
И, срисовав такой пейзаж в листы,
Своей душе ищи другой структуры!
Отбрось кирпич, отбрось цемент, гранит,
Разбитый в прах – и кем? – винтом крылатым,
На первый раз придав ей тот же вид,
каким сейчас ты помнишь школьный атом.

И пусть теперь меж чувств твоих
провал начнет зиять. И пусть за грустью томной
бушует страх и, скажем, злобный вал.
Спасти сердца и стены в век атомный,
Когда скала – и та дрожит, как жердь,
Возможно нам, скрепив их той же силой
И связью той, какой грозит им смерть,
Чтоб вздрогнул я, расслышав слово: "милый".

Сравни с собой или примерь на глаз
Любовь и страсть и – через боль – истому.
Так астронавт, пока летит на Марс,
Захочет ближе оказаться к дому.
Но ласка та, что далека от рук,
Стреляет в мозг, когда от верст опешишь,
Проворней уст: ведь небосвод разлук
Несокрушимей потолков убежищь!

Чик, чик, чирик. Чик-чик. – Посмотришь вверх.
И в силу грусти, а верней – привычки,
Увидишь в тонких прутьях Кенигсберг.
А почему б не называться птичке
Кавказом, Римом, Кенигсбергом, а?
Когда вокруг – лишь кирпичи да щебень,
Предметов нет, а только есть слова.
Но нету уст. И раздается щебет.

И ты простишь нескладность слов моих.
Сейчас от них – один скворец в ущербе.
Но он нагонит: чик, Ich liebe dich.
И, может быть, опередит: Ich sterbe.
Блокнот и Цейс в большую сумку спрячь.
Сухой спиной поворотись к флюгарке
И зонт сложи, как будто крылья – грач.
И только ручка выдаст хвост пулярки.

Постромки в клочья… Лошадь где?.. Подков
Не слышен стук… Петляя там, в руинах,
Коляска катит меж пустых холмов…
Съезжает с них куда-то вниз… Две длинных
Шлей за ней… И вот – в песке следы
Больших колес… Шуршат кусты в засаде…
И море, гребни чьи несут черты
того пейзажа, что остался сзади,
бежит навстречу и, как будто весть,
благую весть – сюда, к земной границе, -
влечет валы. И это сходство здесь
уничтожает в них, лаская спицы.

И. Бродский, 1964