Недавно было сорок дней, как умер Солженицын.
А тут еще Александр Исаевич взял и умер в день моего сорокалетия,.
Вот и получается, что надо помянуть добрым словом хорошего человека.

Сейчас даже невероятно вспоминать, кем был Солженицын в 80-е годы. Мне было 20 лет, когда я прочел в «Новом мире» «Архипелаг ГУЛАГ».

Сейчас можно слышать идиотский ностальгический треп о том, в какой сильной стране мы жили. Чушь. Люди либо не помнят, либо не знают, либо не хотят знать. Я прожил детство на Урале, где по талонам было все: мясо (полкило колбасы в месяц), масло (300 грамм), яйца (десяток). В свободной продаже был хлеб, осенью овощи, иногда молоко и всегда – дешевые и говенные рыбные консервы. Люди ели только то, что сами же выращивали на садовых участках (и в деревнях у родителей). Помню, как последний раз в свободной продаже с мамой стояли в очереди за колбасой. Она кончилась прямо перед нами. Был 73-й год. В следующий раз я увидел колбасу в свободной продаже, когда через 12 лет приехал поступать в институт в Москву. Какая «в хлам» сильная страна? Это в Городе, где было два больших завода…

В общем, я не тоскую по Союзу, хотя в то время было не так уж плохо. Молодость, пофинг из комсомольской шизофрении, рыбалка с ночевкой на уральских речках, портвейн, школьный двор, веранда во дворе, уроки, учителя, московские общаги, пионерство, свежий деревенский хлеб… Позитив вспоминается лучше, чем негатив и безденежье .

Некоторые эпизоды сейчас смешно рассказать. Недавно вспоминал, как в 1987-м пытался найти Уголовный Кодекс. Моему приятелю было «тупо» интересно: виновен ли он в изнасиловании и «насколько»… Достать УК было невозможно. Он попросил меня. Уголовный Кодекс мне выдали только в институтской библиотеке в зале с закрытым доступом. Под ходатайство комитета комсомола – как командиру факультетской народной дружины. В итоге, Уголовный кодекс оказался книжкой на другие темы…

Сосед по комнате из общаги вместе с другом в 88-м поперся на ВДНХ. Там они разговаривали с американцем, который «подарил» двум парням по доллару в качестве сувениров. Их «проследили», «попросили пройти» в отделение, там обыскали и оформили «Акт изъятия долларов». Позднее студенту из Вологды пришедшая в деканат «телега» не позволила взять академический отпуск. “You’re in the Army… Now…”.

Или известные примеры людей, которые в 1995-м году выходили на свободу – отсидев шесть лет за спекуляцию…
Как объяснить сейчас, что такое «Режимный ВУЗ»?
И ведь хорошо, что не объяснишь…

Не так смешно то, куда порой тебя забрасывает жизнь. Бывает смешно, как меняется представление о нормальном. Ведь в то время все это казалось естественным. Сейчас недоумеваешь: как ты не понимал, каким бездушным было отношение власти к своим гражданам. Тогда это было нормальным.

Вернусь к Солженицыну. Тот, кто написал «Архипелаг ГУЛАГ» имел сознание и мозг следующего поколения. Его представления о морали оказались на несколько десятилетий впереди. И он тогда смог оценивать мир глазами нашего современника, когда все те, кто навязывался ему в соратники, мыслили образами прошлого. Сравнивать Солженицына с его современниками – как Комедии Клаб с петросянами. Другое поколение, другие «скорости». И у тормознутых современников Солженицына – его «скорости» вызывали дикое раздражение. Достаточно вспомнить блестящий по форме и довольно паскудный по содержанию стеб Войновича над Солженицыным в «Москве 2042».

На мой взгляд, Солженицына перестали понимать, когда он прекратил противопоставлять себя по линии советское – антисоветское. За это его хоронили все его вчерашние сподвижники: в 70-е, 80-е, 90-е. Его и сейчас пытаются выбросить из истории. Его бывшие союзники отстали от него. И не сумев «догнать» содержание его работ, перешли на личность.

В общем, к тому моменту, когда я прочел «Архипелаг» я конечно слышал, подозревал о его гнусном и поганом содержании. Все-таки, помимо «официоза» – тебя всегда окружают истории твоей семьи, истории твоих близких. И вот тут официоз всегда «буксовал». Вообще, истории (что страны – что людей) здравый смысл не знаком, и к ее «жемчужинам» порой даже не стоит подходить с вопросом «верю/ не верю». Один мой дед воевал в заградительных отрядах, потом служил вольнонаемным и похоронен вдоль автомобильного тракта Магадан – Якутск в конце 40-х. Другой дед «по национальности» начал войну в штрафном батальоне, оттуда был с тяжелым ранением комиссован и 20 лет прожил инвалидом. В официальной истории моих дедов вообще не существовало.

«Архипелаг» был «прорывом» в сознании. Он открыл и закрепил в сознании мысль, что советским государством, оказывается, можно быть недовольным – по совершенно объективным основаниям. Солженицын ведь сказал (по нынешним временам) банальнейшие вещи, снял власть с «пьедестала», систематизировал набор запрещенных, но очень интересных фактов, сделал выводы и предложил начать оценивать власть по степени ее угнетения своих граждан. И получилось – лучше, чем «придумать». Полученные им выводы поражали размахом и логикой. «Подкопаться» к Солженицыну было невозможно. Банальные в общем-то мысли, но в то время это был «прорыв» в сознании для подавляющего большинства людей. Официальная позиция – оказалась лишь способом манипуляции.

Позднее я понял, что выдергивать события из контекста своего времени не совсем правильно. То, что в СССР делали со своими (и чужими) гражданами, было вполне в духе того времени. Американцы тогда же полмиллиона граждан японского происхождения банально бросили в свои лагеря. Пусть там было не холодно, а жарко, все таки, Нью Йорк находится на широте Ташкента – но ведь такое было. И «зализанный» историками Франклин Делано Рузвельт, чтобы пережить великую депрессию, тоже отправлял заключенных на общественные работы. Не принципиально… В начале века в Штатах согнали со своих земель всех «своих» граждан мексиканского происхождения и выслали их из страны в Мексику. Та же любимая мной Австралия проводила расовые эксперименты, насильственную стерилизацию.

Просто можно было выбирать не только те факты, которые разрушают единство народа через власть. Солженицын открыл правду, потому его подход оказался слишком радикальным. Первоначально он ничего не предлагал взамен. Когда он остановил критику и стал задумываться, как быть «должно» - он практически остался без последователей. И оказалось, что должно было пройти почти тридцать лет, должно было вырасти совсем новое поколение, которое поняло: о чем кричал тогда этот старик.

Солженицын не был «отморозком». Он действительно шумел, стучался, пытался договориться с властью о новых правилах игры. Не стоит его называть «антисоветчиком». Он просто был умнее и впереди своего поколения. Он не разменивался на завистников. Делал свое дело – и делал его мастерски. Его упрекали, что он пользовался другими людьми. Фигня. Только теми и в той же степени, кто сам пользовался самим Солженицыным – для своих целей.

Солженицын – тогда раскрыл мне глаза и сделал меня гораздо свободнее.
В 1989 году четыре журнала стали печатать разные части «Красного Колеса». Кто знает содержание «Октября 16-го»: Встречи Ленина с Парвусом в Швейцарии. Вот где проходил «взрыв мозга». Солженицын написал о реальной истории так, как мог бы написать только Достоевский. Полифония мыслей, сопереживаний, логик, борьбы интересов, совращений, самоутверждений, Ленин то в роли Одиссея, то в роли Фауста, то Том Джонс, то (и откуда??!) Тайлер Дент.

Второй том «Марта 17-го»: триста страниц подряд умнейшего интереснейшего текста из думских стенограмм. Про то, как на третьем году войны российское общество и лидеры его демократических партий не могут «определиться», в результате чего в политику с фронтов приходят тысячи вооруженных мародеров.

Это как слушаешь музыку: кому-то интересна мелодия, кому-то звуки, кого-то штырит «полифония». Мне всегда нравилось читать стильную прозу. То, как Солженицын обращался со словом поражало не меньше, чем его идеи. Безупречная логика, выверенные сюжетные линии, традиционный и богатейший русский язык, без «клюквы» и перегибов, плюс наличие всех самых современных находок современной ему литературы. Целые главы, написанные то стилем Джойса, то Дос Пассоса, Кафкианские краски, юнговские анализы, традиционная сатира, гротеск, памфлет, фельетон, смешение бытовых сюжетных линий и макро-анализов. Не опускаясь до пошлостей и банальностей. В общем, я фанат, а не критик. Когда видишь работу мастера и понимаешь, что это все это сделано – для тебя, и только для того, чтобы ты оценил и понял – и даже не этот конкретный сюжет… Автор рассказывал про Божий умысел. Ведь именно в этом суть романа: картина катящегося колеса, которым оказалась Российская империя, российское общество… Книга оказалось переживанием заново самого рокового для России периода. Чтобы понять событие, его надо осмыслить. Так как пишет Солженицын – пишут единицы: Паланик, Гюнтер Грасс, Льоса, Рушди.

В книге показано, как обрушается вся система, рушится постепенно и сразу, во многих местах, и потом вся система неумолимо летит в тартарары – собственно об этом падении и название «Красное колесо». И это показано в крупном и мелком масштабе – на десятках людей, размениваясь на вторичные линии… То сжимаясь до одного эпизода – то выходя на уровень всемирной катастрофы.

В «стихах» у Салмана Рушди падение двух человек с самолета проходит через 400 страниц умнейшего, но сумбурного текста. Два десятисекундных падения каждой из Нью-Йоркских башен-близнецов заняло семь лет бестолковых разговоров и исследований. Рядом с этим 10 томов «Красного Колеса» про двадцать лет русской истории – это совсем немного. Если сравнивать современный исламский терроризм и столетней давности революцию. Но Солженицын сумел показать Божий умысел. А в этом деле даже попытка - дорогого стоит.

В общем, Солженицын любил и умел пошутить «по-черному». И над собой - в том числе. Солженицыну часто приходилось открещиваться от параллелей и почитателей. Один из моих друзей благодарен Александру Исаевичу совсем «по-своему». Примерно лет пять назад, рассказывал он мне, его «зацепили» приведенные в «Марте» стенограммы заседаний четвертой Государственной Думы. После этого мой друг «на автомате» прочел весь «Март». В то время, он рассказывал, он конкретно сидел на наркотиках и как он не сдох в то время – ни он, ни я, правда, не понимаем. Приятель рассказывал, как читая «Колесо», он неожиданно для себя уяснил, что многие персонажи в этой книге конкретно сидят на одной с ним «волне».

Можете представить его ощущения этого наркуши – от чтения Солженицына??? Этот приятель как-то на полном серьезе рассказывал мне, про то, как плыл на лодке с одного индонезийского острова на другой и случайно стал разговаривать с газетной фотографией Майкла Джексона. Прикол был в том, что он Майкл ему отвечал. «Между прочим», - рассказывал мне приятель, - «офигенный чувак. Могу при случае познакомить»... В общем, для него выступления Керенского в Думе – были один-в-один его наркотические «фантазмы».

Солженицын бы открестился от такого «поклонника», но случай характерный. Работая большим начальником, мой приятель «подсел». Три–четыре раза в неделю он «отрывался» по-взрослому, а по-мелкому, я думаю, он кайфовал дней двадцать в неделю.

Об этом приятеле я бы хотел тоже рассказать. Он считает, что его «спасение» связано с одной этой книгой. Именно после нее он начал задумываться, стал «завязывать» - и выжил. Он рассказывал о себе, как шлялся по московским ночным клубам – и наслаждался тем, что в своих «обдолбосах» видел решения всех своих проблем: здесь, здесь и здесь. Днем, на работе в почти трезвом виде – ни этих, никаких других решений он не видел. Он искренне ненавидел себя за «тупость». Но ведь правда, если под кайфом проблемы как бы решаются, а на трезвяк – нет, то какой повод оставаться трезвым?
Приятель рассказывал, как однажды он просто «закинулся» и остался дома. Записал решения и прочел их утром через день. После этого ушел с работы и переехал в Дахаб, где мы и познакомились, когда он уже перешел на легкие наркотики. Потом потихоньку он научился как-то обходиться без них.

Но тогда, обсуждая Солженицына с моим приятелем, мы обсуждали и сопоставляли многие интересные для нас факты той эпохи. Ведь Солженицын нигде не писал про наркотики. Ни одной строчкой. Но его анализ болезней страны оказался на удивление полезен для моего приятеля. Который сравнивал себя с персонажами его книг. Использование всякого наркотического дерьма было в порядке вещей среди ведущих деятелей русского и европейского «серебряного века». Посмотрите на живопись французских импрессионистов. Это – последствия опиатов. Перечитайте Марину Цветаеву и Владимира Маяковского. Они годами жили в промежуточном состоянии между обдолбосами и отходняками. Под кокаином выступал в Думе Керенский, и как его «заносило» - хорошо видно невооруженным взглядом. В постоянном обдолбосе писал Ленин. В этом секрет его трудоспособности, непримиримости, и последующих болезней его мозга. Вы думаете, отчего нарком продовольствия Цурюпа падал таки в голодные обмороки? Ща-а-аз!!! Фрейд, создавая теорию психоанализа писал целые книги о полезных эффектах кокаина в лечении психологических расстройств. Потом раскаивался, но ведь – писал… А уж из чего состояла старая «секретная» формула Кока-Колы в начале 20-го века?…

Разрушение мозга моего приятеля – как-то остановилось. Неожиданно получилось, что именно книги Солженицына стали выводить его из того состояния, в которое его завели банальная глупость и любопытство. Он мне рассказывал, что эффект хорошей каталки не просто сравним, но и, пожалуй, посильнее наркотиков – и я могу с ним согласиться. Когда кайфа бывает очень много, то с ордной стороны ощущения сильно притупляются. Но тогда кайф становится возможным сравнивать и измерять. И под парусом он реально выше. И чище. Человеку надо было чем-то увлечься вместо наркотиков. Вот и все.

В общем, Солженицын действительно любил и умел пошутить «по черному». И над собой в том числе. Думаю, прочтя все то, что я написал, сам Солженицын открестился бы от таких параллелей, и от таких почитателей. Но в любом случае на мою благодарность этому человеку и его Книгам – это уже не влияет. Спасибо ему Александру Исаевичу. Да будет мир его праху. Аминь.