Второй этаж разрушенного сложносочиненного здания. Мальчик, лет двенадцати, с животным фатализмом в глазах, протягивает мне шприц, с раствором героина внутри - спрашивая глазами - "будешь"? Нет, нет, еле сдерживая рвотный рефлекс жестикулирую я, одновременно, дрожащей рукой протягивая ему половину лепешки хлеба. Вокруг - человек десять или двенадцать, грязные, оборванные люди, в нескольких метрах, в конце разрушенного коридора, пахнущего не метафизической, а вполне ощутимой стужей голых бетонных стен испражняется, присев на корточки беззубый, старик, с ошметками нехитрой пищи в бороде и желто-зеленым бельмом на правом глазу. Двое, в шапках, натянутых на самые глаза незаметно пытаются забраться в карман моей куртки, я резко отшатываюсь, в лицо дышит смрадное дыхание третьего.
Через нашего переводчика Насима - журналиста новых афганских СМИ, он взахлеб, гортанно начинает просить деньги.
Насим успокаивает его. Денег давать нельзя, они сразу будут потрачены на героин. Мальчик с фатализмом в глазах, от которого хочется бежать, стягивает с себя куртку и кофту в подтеках грязи и крови, кокетливо демонстрирует свое плечо, в беловато-розовых ошметках кожи, сползающей с живой плоти. Дай нам денег, денег, денег, несколько пар рук впиваются в мои, перед лицом мелькают жесты, указательный и большой пальцы трясущихся в лихорадке людских оболочек трутся друг о друга в знакомом всем интернациональном жесте. Насим уже не в состоянии сдерживать напор, я ошалело мотаю головой. Деньги на наркотики я никому не дам, мы принесем хлеба. Насим остается охранять фотографов, поручая сопровождения меня наиболее надежному и спокойному обитателю развалин. Он относительно чист, опрятен, умные глаза выдают человека, видящего черту, переступание которой - смерть. Для пущей верности Насим говорит ему, что я мусульманин. Имя ветхозаветного пророка Ильи, в Коране именуемого Ильяс, помогает подтапливать многие исламские сердца, обычно безучастные и отстраненные к кафиру. Вылезаем через дырку в заборе, пятьдесят метров, и уже покупаем дымящиеся лепешки в закопченной, чадящей палатке среди битого кирпича, гор мусора и бетонных обломков. Гора из тридцати лепешек покоится на наших руках. Возвращаемся в дом, за нами неотрывно следует около десятка людей, некоторые искалечены, кто-то не имеет руки, у других вместо ноги, рваные ошметки штанов. На втором этаже дома все та же суета, после улицы в нос ударяет кисловатый запах пергноя фикалий и мочи. Начинается драка за хлеб. Мой спутник становитося спиной к стене, защищая тыл, к нему тянутся десятки рук сплошной людской биомассы, окружившей, поглотившей его, черные от копоти костров и грязи руки, с огромными, деформированными ногтями вырывают, ломают, истово тянут на себя белый теплый хлеб, протыкая его пальцами, расталкивая друг друга, засовывая куски в рот.
По выщербленной осколками снарядов бетонной лестнице, неспешно, деловито шаркая, поднимается чистенький благообразный седобородый старик в аккуратной зеленоватой чалме. Борода аккуратно расчесана, чистая шерстяная шаль-плед лежит на худых плечах. Несколько обитателей дома, торопливо, жадно дожевывая хлеб, который они смогли урвать в еще не окончившейся всеобщей свалке, выстраиваются перед ним в очередь, доставая из-за пазух и укромных интимных мест, кишащих вшами, смятые, порванные, затертые афгани. Старик с достоинством, молча принимает деньги, пересчитывает, отряхивая их, выдавая взамен маленький сверточек. До нашего присутствия ему нет дела. На попытку Данилы сделать несколько снимков, он отвечает резким, уверенным, безапелляционным жестом, на секунду выбросив вперед змееподобную руку. У старика наверняка с собой есть оружие.
Получившие свою дозу облегчения тут же усаживаются в углу, на пол, покрытый слоем слизи, окурков, растоптанных шприцов, липкими лужами свежей и давешней, перебродившей мочи. Ловко зажигая свечки, доставая из карманов одноразовые шприцы с подтеками крови внутри, используемые уже десятый раз подряд. Те, кто курят героин - вынимают трубочки и фольгу, кто колется, протирают от предыдущей копоти погнутые металлические ложки.
Через лаз в решетке мы вылезаем на улицу. Недалеко, на площади Дей одиноко стоит какой-то угрюмый, приземисто-угловатый монумент, шлепая по грязи, катят свои тележки торговцы мандаринами, мы покидаем суверенную территорию Российской Федерации, возвращаясь на землю Исламской Республики Афганистан. Толпа призраков, обитателей дома, непрерывно что-то бормоча, преследует нас. Прямо к лазу подкатывает наш водитель, пуштун с железной волей и внутренней дисциплиной, на своем безотказном Гольфе.
Насим - переводчик и журналист, пишущий для Kabul Weekly - цветной еженедельной газеты, декларирующей себя, в качестве независимой, выходящей сдвоено, на английском и Дари. Он прыгает рядом со мной на заднее сиденье Гольфа, машина срывается с места, протискиваясь среди рыночной толпы, повозок, раскрашенных автобусов набитых женщинами в голубых чадари и допотопными велосипедами.

Неужели правительство Карзая не осуществляет никаких социальных программ для этих людей? А как реагирует полиция. Я спрашиваю, заведомо особе не сомневаясь в общих чертах ответа нашего приятеля. Оно и верно - Наим взирает на меня, как на наивного инопланетянина.

Есть один правительственный медицинский центр в Кабуле. Оправившись, успокаивает он. Неджот, на пушту означает "Надежда", это госпиталь для наркоманов в кабуле, финансируемый правительством. Там людей лечат от тяжелых форм наркомании, не только мужчин, есть отделение для женщин. Но, конечно, мест на всех не хватает. Некоторые начинают лечиться, но сбегают из госпиталя обратно, сюда, в эти развалины. Кто-то даже лечится, ночует в госпитале, потому что там могут покормить и зимой немного топят, но днем приходят сюда. Женщин тоже немало, особенно тех, кто потерял на войне мужей. Многие из них остались с детьми, кто с двумя, кто с тремя. Некоторые из них, чтобы что-то есть и кормить детей, вынуждены принимать у себя за деньги мужчин. Ведь многие женщины вообще не могут работать, ничего не умеют делать, даже писать и читать не умеют, никогда не ходили в школу. А как еще кормить детей, когда осталась без мужа, и родственники тоже не могут помогать. От такой жизни, от необходимости так добывать деньги многие женщины стали колоться, курить опиум. У многих, в кармане одежды, под чадрой припрятан шприц. У них свои, отдельные места. Вам туда нельзя.


Ты знаешь, весь Афганистан давно поделили. На севере таджики и узбеки заправляют, и русские. Там горы, опиум в горах плохо растет, но есть поля, есть плантации, конечно не так, как на юге. Они работают через Таджикистан и Узбекистан, а в Москве у них сидит человек, один из бывших руководителей МГБ Наджибуллы, очень грязный на руку, страшный человек. С севера наркотики в Россию идут, для них это большой рынок. А этот человек, в России со всеми, с кем надо - в контакте. На юге все в руках американцев и англичан, под ними все местные люди, которые скупают сырой опиум у крестьян для переработки. Они в Америку и Европу наркотик везут через Пакистан. Грузят все на суда в порту Карачи. У них верные капитаны есть, плывет все это в Европу через Суэцкий канал, и дальше в Америку. Через много портов этот путь лежит. У северной группы, кто везет в Россию, и у южных контакт есть, но слабый. Если надо, они могут договариваться, чтобы какие-то вопросы решать. Центр южной группировки в Кандагаре. И ЦРУ и английская разведка из Лагеря под городом в этом участвуют. Да, да, их спецслужбы сотрудничают с афганскими наркоторговцами и имеют от них хорошие деньги. А глава всего афганского южного клана - брат Карзая. Все знают - он мафиози и миллионер. Они ужасные люди. Крестьянин на юге хочет сеять что-нибудь, овощи, пшеницу, чтобы честно продавать и жить, а эти мафиози заставляют крестьян выращивать мак. Приходят, автомат наставят на него - выращивай, или подыхай. И те выращивают. Американцы и мафия на крестьян воздействуют, либо через своих агентов в Полиции Карзая, либо через талибов, особенно там, где их много, где народ победней, безграмотный совсем, слушает только то, что мулла говорит. Талибы и для этого американцам как воздух нужны. Крестьяне получают меньше всего денег от перекупщиков за опиумное сырье, еле-еле, чтобы семью прокормить. А те, кто стоят наверху, вот они настоящие деньги получают, больше пятидесяти процентов всех прибылей снимают. И те, у кого сила есть, люди с автоматами, должны сотрудничать, договариваться между собой, иначе этот бизнес просто пойти не может. Все, и талибы, и арабы и ЦРУ, и те, кто фабрики с химией держат, имеют свой хороший кусок.
А у северных группировок, в Таджикистане один из четырех первых лиц, точно с ними работает. И сын министра обороны - известный мафиози, все и там и в Афганистане знают, что он имеет свой процент от продажи. Этих денег всем хватает. Поэтому такое есть - когда одну неделю поле талибы охраняют, а другую неделю англичане на своих Хамерах бронированных, с тяжелыми пулеметами на крыше.


Талибы говорят крестьянам, мол, выращивайте больше опиума, отправляйте его неверным. Так вы зарабатываете деньги и ведете Джихад против кафиров. Они посылают вам оружие, смерть посылают, вы тоже кафирам посылайте смерть, вот эту, белую, героин. Но от этой Смерти страдают не только ваши страны. Афганистан это мучает еще больше.

Насим виновато замолкает, напряженно что-то обдумывая, безучастно направив взгляд сквозь окно машины, но, явно не воспринимая картинку окружающего пространства. Так проходит полминуты, я предупредительно молчу.

Наверное, до тех пор, пока крестьянам на юге будет нечего есть, они будут выращивать мак, чтобы хоть как-то прокормить себя - вдруг, подобно бенгальскому огню вспыхивает Насим - людям же надо что-то есть, а дл многих, кто сидит на плодородной земле, самый верный способ обеспечить себя хоть как-то, не умереть с голоду - выращивать опиумный мак.