Сегодня ко мне «на огонёк» утром заглянул Мак-Кензи. У них там уже вечер, он свои дела закончил, а у меня утро — забот полон рот. Потому он вместо того, чтобы появится сразу в доме, вежливо постучался в дверь, оставляя мне возможность сделать вид, что меня нет дома.
Право сказать, я никогда этой возможностью не пользовался: истории у Мак-Кензи всегда настолько интересные, что сколько бы у меня дел не было, всегда всё откладываю и устраиваю небольшое застолье по-поводу его прибытия!
А ещё, он всегда смеётся, видя сколько денег я плачу за связь с международной «паутиной» и говорит, что «паутина» эта — жалкое подобие настоящей Мировой Паутины. Именно ей он и пользется, заглядывая ко мне в гости. Через эту Мировую Паутину можно легко передавать не только письма, но и вещи и самого себя, если захочется, просто надо очень точно знать место и момент когда нужно входить и точно себе представлять, где и когда выйдешь из неё. В своё время знаменитый Прадедуля Кеннета так хорошо его натренировал, что для Мак-Кензи не составляет никакого труда заглянуть ко мне на часок-другой, поболать о жизни и между делом рассказать историю другую о своей удивительной жизни!
— Привет, Кеннет, — обрадованно воскликнул я с порога, — давненько ты ко мне не заглядывал и ничего не рассказывал!
— Привет, привет, — откликнулся Мак-Кензи, — я не один, видишь, кого привёл тебе?
У порога мыркался рыже-белый котёнок. Он задрал мордочку, слегка поклонился и сказал:
— Пульсик, старшим, а тем более, незнакомым людям полагается говорить «вы», а не ты,
— назидательно, едва заметно усмехаясь в роскошные усы, проговорил Мак-Кензи. Говорит, кстати, он на хорошем русском языке. Видимо, сказалась хорошая школа его Прадедули, прожившего в России большую часть своей полной приключений жизни. Что до моих потуг говорить по английски, то они у Кеннета вызывали всегда снисходительную усмешку:
— Технические переводы у тебя ничего получаются, вот и переводи себе. А с разговорным языком у тебя явные нелады.
Я и не обижаюсь никогда: нелады, так нелады. Нельзя же успеть научиться всему в жизни?
— Заходи, Пульсик. Думаю, со мной можно на «ты». И ты, Кеннет, заходи. Нечего на морозе стоять!
Пульсик порскнул через порог в дом и замер на полусогнутых лапах, принюхиваясь к запахам незнакомого дома. Мистер Мак-Кензи неспешно перешагнул через порог, начал снимать неуклюжий, обмёрзший кожух, застёгнутый на пяток кожаных же ремешков. У них там, видимо тоже не тепло сейчас. Во внутреннем кармане блеснуло бутылочное стекло.
— Эээ, да ты не с пустыми руками, а Кеннет?
— Да когдаж я к тебе с пустыми руками приходил, а? — усмехнулся Мак-Кензи. — На, держи! Вот тебе сальце, — он достал завёрнутый в белую тряпицу брусочек, — а вот и бутылочка белого. Хорошо, а? Ну давай, давай, рассказывай, что да как у тебя тут, а между делом на стол собирай!
— День с самого утра не задался, — привычно жаловался я, разливая в маленькие чашечки ароматный крепкий кофе. Думал с утра порабоать, да что-то с винчестером случилось, пришлось дефрагментировать, выправлять. Потом «иксы» переставлял, настраивал. Первый раз такое за полгода. Потом хотел подоконники поменять на окнах, так молотком по пальцам попал пару раз. Плюнул, гулять пошёл. Настроение, препаршивейшее, доложу я тебе. Вот пошёл, погулял. Потом вернулся, тут и ты пришёл…
Мак-Кензи слушал не перебивая, даже не спросил, что такое эти загадочные для него, человека из прошлого, «иксы». Только двигал огромными мохнатыми седыми бровями, сочувственно крякал в нужных местах, приглаживал пятернёй седую, но ещё густую шевелюру. Когда я закончил жаловаться на превратности судьбы, долго молчал, по стариковски жевал губами. Я понуро смотрел в стол, на лужицу пролитого кофе, на плавающие в ней хлебные крошки, на тарелку сальца с чесноком, на опустевшую рюмочку, жалел себя.
— Если обижаться не будешь — скажу в чём дело, — провестился он наконец.
— Давай уж, говори, — безнадёжно махнул я рукой, дескать, хуже уже не будет.
— Неприбрано у тебя тут. И сам ты посмотри, как одет, — сурово проговорил он.
— Ну и что, — вскинулся я, задетый за живое.
— А то, что это к тебе Неприе приходило.
— Чего? Какое ещё Неприе?
— Ну… если есть настроение послушать, так слушай, что ли?
— Настроение, пожалуй сейчас, такое, что только и слушать. Делать всё равно ничего не получается, — вздохнул я. — Так что, рассказывай, может и повеселее будет.
— Ну так слушай. — он снова замолчал, собираясь с мыслями.
Приключения в дурной день
Признаться, Кеннет расчитывал многое успеть сегодня: супруга ещё вчера уехала в гости к своей дальней родственнице — внучатой племяннице потомственного шамана, в город. Когда Вирджиния была дома, Кеннет успевал, как правило немного. Ей постоянно нужно было помочь в чём-нибудь и Кеннет, едва сосредоточившись на том, что делал, заслышав зов супруги, всё бросал и мчался в другой конец дома. Когда он через полчаса возвращался к прерванной работе, то долго стоял, потирая лоб и вспоминая: на чём же это он остановился?!.
Ещё с вечера, едва проводив наставлявшую его на предмет того, что надо сделать, супругу, он начал поправлять покосившийся забор. Работал он усердно, до самой темноты, потом перенёс поле деятельности в дом, где успел вставить два дополнительных стекла, на первом этаже в гостинной, чтобы утеплить дом на зиму.
Бесконечно довольный собой, он улёгся спать. Натянув одеяло по самый подбородок он вздохнул так громко, с таким удовольствием, что эхо загуляло по всему дому, а только вставленные стёкла жалостно задребезжали в своих рамах!
Проснулся Кеннет, едва солнце взошло. Быстро покидал в печку дрова, натолкал под них содранной бересты, чиркнул спичкой. Огонь весело вспыхнул, начал карабкаться по кромке берестяного рулончика вверх, вверх, к самому своду топки. Мак-Кензи весело подмигнул огоньку и аккуратно прикрыл дверцу топки.
— Ты нам рыбки сегодня дашь? — мяукнула Кошка-в-сапоге, аккуратно отираясь около босых ступней Кеннета.
— Да, да и мне, — мяукнул котёнок Пульсик. Пульсиком его назвали за мурлыкание, очень походившее на удары сердца.
— Уууй, да не щекотись ты! — подскочил Мак-Кензи, распихивая кошек ногами! — Ты же знаешь, у тебя шерсть — жёсткая, как тёрка!
Тут он наступил ненароком на кучу поленьев, сваленную около топки, взмахнул руками и загремел поверх дров.
— Ну вот, всё из-за тебя! — заорал он Кошке-в-Сапоге. — Я сам ещё не завтракал, а ты тут крутишься!
— Ты бы лучше под ноги внимательнее смотрел! Не видишь, что ли: в доме Неприе! — Кошка, обиженно подрагивая хвостом отправилась в соседнюю комнату.
— Какое ещё такое Неприе?!. — переспросил Мак-Кензи, поднимаясь с поленьев и потирая ушибленный бок.
— Сам увидишь! — всё тем же обиженном голосом отмяукнулась кошка и зашептала что-то на ухо котёнку Пульсику. Тот согласно закивал, вскинул маленький хвостик, решительно распушив его толстой колбасой.
Мак-Кензи почувствовал себя виноватым перед Кошкой-в-Сапоге. Уже две недели, ссылаясь на занятость, Кошку с котёнком кормили дешёвой колбасой, да гречневой кашей. В тот момент к зиме готовились и ни он ни супруга его никаких разносолов кошкам не давали, так только, кашу гречневую с сосисками. Кошки смиренно терпели — понимали, что сейчас явно не до них. И вот, попросили разок, а он, (хозяин называется!) послал их куда подальше. Похоже, что мстительная Кошка-в-сапоге накликала на дом какое-то сомнительное Неприе и теперь требовала мзды, за то, чтобы выгнать его.
Он быстренько сбегал на улицу, достал из железного ящика, используемого зимой вместо холодильника, здоровенную рыбину и плюхнул её в кошачью сковородку. Та деревянно стукнулась о чугунное дно, вытаращилась укоризненно на Мак-Кензи: дескать я вот плавала когда-то в море, а ты меня кошкам в суп варить собрался!
— Нефиг, нефиг, у каждого своя судьба! — Прикрикнул на рыбину Мак-Кензи и побежал в дом. Пока бежал, пару раз подскользнулся и пребольно ушиб ногу о ступеньку. Немного попрыгал на одной ноге, придерживая свободной рукой, другую. Не придав этому особенного значения, вбежал в дом и с размаху прихлопнул дверь, чтобы не выпускать из дома тепло. И… тут же взвыл от боли: оказывается, поставил босую ногу точнёхонько на порог и слегка прищемил пальцы. Хотя, как сказать, слегка — больно было совсем не слегка! Хромая он дошёл до уже разогревшейся печи и засунул сковородку на плиту. Кошек надо было кормить, да долой с глаз Неприе это камлать, а то так и калекой недолго остаться!
Минут через двадцать по всему дому запахло варёной рыбой. Мак-Кензи, вообще не любил рыбу, ненавидел этот запах, не переносил разбирать рыбьи кости, терпеть не мог, когда перемазанные в рыбьем соке пальцы липли ко всему. Самый вкус рыбы напоминал ему самые печальные моменты из детства, когда Прабабуля норовила его таки накормить этой самой рыбкой:
— Кушай, внучек, рыбку есть надо — от неё косточки растут… — наставляла Прабабуля непослушного отпрыска. Юный Мак-Кензи давился костями, кашлял, плевался и всячески изображал, что ему плохо. Ещё бы: на улице солнце, друзья играют, а он здесь кости рыбьи перебирает.
Вот и теперь, доме непереносимо запахло варёной рыбой.
Кошка-в-сапоге[1] со своим котёнком принюхивались к воздуху, задирила морды, трепетно подрагивали ноздрями. Кошка-в-Сапоге на Кеннета не смотрела: демонстрировала обиду. Мак-Кензи всыпал в кипящий рыбный отвар пару горстей перловой крупы и выставил сковородку на улицу, в снег — остужаться. Кошки очень любили рыбу и вечно норовили её схватить горячей, обжигались, мотали головами, а потом долго ходили по дому и сетовали, что, дескать, пасть болит.
— Хмммяу… — громко, в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь мяукнула Кошка-в-сапоге.
— Чего ещё?!. — взвился Мак-Кензи.
— А того, что я бы так не делала: когда в доме Неприе, на улице оставлять ничего нельзя. Стопудово утащат!
— Поучи ещё! — Мак-Кензи решил тоже обидется на кошку — могла бы и объяснить, что за Неприе такое, между прочим! Для неё, не для кого-нибудь старается!
— Как знаешь, как знаяешь… хмммяу, — мурлыкнула кошка, устраиваясь на брошенную Мак-Кензи на кровать куртку, — вот увидишь, придётся нам сегодня опять колбасой перебиваться… а после колбасы, Неприе гонять… занятие совершенно не то.
Зимой в округе народу мало, поэтому, присматриваешься к малейшему непривычному движению за окном, прислушиваешься к каждому незнакомому звуку. Мак-Кензи краем глаза заметил за окном движение. Он обернулся и глянул на улицу: так и есть. Мелкая черная, задастая и колченогая собачонка пьяницы старика Гудзона пристроилась к сковородке и пыталась носом и лапами скинуть крышку.
— Э… э-э… э-э-э, — громко сказал Мак-Кензи, чтобы привлечь внимание воришки и постучал согнутым пальцем по стеклу.
— Ну что я тебе говорила? — Коша-в-Сапоге осуждающе смотрела на Кеннета, — говорила же что сопрут? Пришёл кто по нашу рыбку, а?
Собака подняла голову и с нехорошей ухмылкой оскалила жёлтые клыки. Поскребла зачем-то лапой снег около сковородки, потом ухватила зубами её за ручку, вскинула голову и побежала по тропинке! Если бы мистер Мак-Кензи не видел этого сам, то никогда не поверил бы, что такая мелкая собачонка сможет поднять тяжеленную чугунную сковороду!
— Э-э-э-э-э… — заорал он босиком выбегая из дома. Собачонка уже во всю свою собачью прыть, высоко подбрасывая свой вислый зад, мчалась по тропинке, не выпуская из зубов ручки сковороды.
— Сто-о-о-ой, — закричал что есть сил Мак-Кензи, — сто-о-ой!
Куда там! Собачонка перемахнула через невысокоую изгородь, заднего двора. От неловкого прыжка со сковородки слетела крышка. Чёрная колченогая собака резво запрыгала по высокому снегу к дороге. Снежные бурунчики вылетали из под её лап искристыми фонтанами, сияли в лучах низкого зимнего солнца.
Мак-Кензи схватил огромное суковатое полено и швырнул вслед удиравшей воришке. Не попал, конечно — далеко слишком. Да и попасть не хотел, так для острастки кинул, чтобы душу отвести, на самом деле, животных бить терпеть не мог и другим этого не разрешал.
Понурившись добрёл до изгородки внутреннего двора, перевесился через неё и двумя пальцами попытался дотянутся до крышки от сковороды. В какой-то момент он потерял равновесие, ткнулся лицом в снег. Терять было нечего: он весь, целиком, переполз на ту сторону изгородки и взял, наконец злополучную крышку. Совершенно удручённый поплелся в дом, примерзая на морозе всё ещё босыми пятками к утопатнной снежной тропинке.
— Ну что, может хоть колбасой покормишь? — издевательским тоном осведомилась Кошка-в-Сапоге. Мак-Кензи ничего не отвечая, достал из подвала кусок колбасы, нарезал его мелкими ломтиками, причём умудрился порезаться сам острым как бритва ножом, и ссыпал колбасные кубики в кошачью миску.
— Уррра! Заорал Пульсик, — бросаясь к миске! — Колбаса! Завтрак!
— Не завтрак, а обед. Завтрак стащили, — наставительно обронила Кошка-в-сапоге. Подрагивая горделиво задранным хвостом она степенно подошла к миске, брезгливо, лапой, вытащила кубик надоевшей за две недели, колбасы и принялась за еду. Мак-Кензи сердито смотрел на лопающих кошек:
— Неприе, — думал он, — может и действительно в доме есть кто? А чего Кошка ничего внятно не объясняет? Может это не так опасно, раз Кошка тревогу не бьёт? Ну, настроение попортит, да уберётся восвояси…— Коха, — обратился он ласково к Кошке-в-Сапоге, когда та наелась и присела на хвост, умываясь, — слышь, а что за Неприе такое?
— Сам узнаешь! — дёрнула неприветливо хвостом Кошка-в-Сапоге.
— Теперь и неё слова не вытянешь, до вечера обижаться будет, — сердито подумал Мак-Кензи, — а ещё «Хранитель Очага» называется!
— Слышь, тебя на какую должность брали?
— Хранителем Очага, — отчеканила Кошка-в-Сапоге.
— А чего ж ты…
— А вот вежливо себя вести научишься, тогда и хранить буду. И, вообще, на работу меня твоя супруга принимала, а не ты! Ты меня на работу принять, между прочим, и не мог!
По
граммофону[3] передавали какую-то муть в исполнении неизвестного Мак-Кензи, певца Клавдио Виллы — Мак-Кензи терпеть не мог этих итальянских причитаний под аккустическую гитару. Судя по оркестровке — это был певец из какого-то недалёкого будущего. Электронно мяукающие ударные и перкуссия выдавали попсовую стиллизацию шестидесятых с головой.
— Точно, что вилы, — сердился про себя Мак-Кензи, но Патефон не выключал: пусть, хоть что-нибудь звучит.
Первые минут пятнадцать-двадцать, он помнил, что поставил на огонь варится гречневую кашу, а потом Кошка-в-Сапоге мяукнула «на выход» — попросилась выйти на улицу. За ней увязался и котёнок-Пульсик, хамски промяукавший:
— С тобой тут точно невезухой заразишься!
— Пош-ш-шёл, — рявкнул Мак-Кензи, отправляя котёнка в сугроб. — заразится он!
Котёнок понял, что сболтнул лишнего и запрыгал в снегу к заднему двору.
— Ты чего сына моего обижаешь? — взвилась Кошка-в-сапоге.
— И пойду, — сверкнула глазами Кошка, — посмотрим, как вечером запоёшь!
Мак-Кензи сердито захлопнул дверь. День явно не задался с самого утра… он втянул ноздрями воздух: ну так и есть — гречка пригорела! То, что осталось, поверх намертво приставших к стенкам кастрюли, было конечно, вполне съедобно, но отвратительно воняло горелым.
Мак-Кензи отскрёб то, что выглядело приличным в кастрюльке, в тарелку, достал зачем-то банку с горчицей. В погреб за квашенной капустой или ещё какими-нибудь разносолами не полез: он был почему-то уврен, что там, в погребе и останется. То ли его балка какая по голове стукнет, то ли полка на башку обвалится: день сегодня такой.
Кеннет сидел за столом и в гордом одиночестве ронял в себя комочки гречневой каши с антрацитом. Он умудрился переложить в то, что называлось сегодня кашей, горчицы и теперь каждый глоток вызывал обильный поток слёз.— Погорячился, — пробормотал Мак-Кензи, закончив свою мозахистскую трапезу, — мыши плакались, кололись, но продолжали грызть кактусы.
Шутка прозвучала как-то нелепо во враждебной пустоте дома. Вообще, в доме, опредлённо кто-то был ещё, кроме самого Кеннета и этот кто-то делал так, что всё за что ни брался хозяин оборачивалось против хозяина своим кусачим концом.
Обычно, такие штуки лечились хорошим продуктивным физическим трудом, поэтому, Мак-Кензи сгрёб в охапку ящик с инструментами, и полез на второй этаж: на сегодня планировалось… впрочем, совершенно неважно, что на сегодня планировалось. Началось всё с того, что пока он лез на второй этаж, он два раза оступился и едва не полетел вниз головой в лестничный пролёт.
После первого же удара молотком, тот отскочил острым выколотком по зубам. В голове сразу зашумело, в глазах помутилось: Мак-Кензи сомлел от боли и прилёг прямо на пол у неприбитой доски. Впрочем, второй удар, который он попытался сделать, был не лучше, но более традиционный, что-ли: Кеннет с размаху зашарашил себе по пальцу.
Чертыхаясь и ругаясь и ругаясь он слез обратно в остывающую гостинную и уселся в кресло-качалку, даже не раскуривая трубку. Он и не пытался, предчувствуя ворох неприятностй от самой попытки закурить. Он печально смотрел на сгущающиеся сумерки за окном, ощущал холод, подкрадывающийся к нему: печку он не закрыл и протопил кое-как… дом теперь быстро остывал, набирал уличный холод.
Кеннет не двигался с места, уверенный, что если он пошевелится, то с ним опять произойдёт что-нибудь такое, ужасно неприятное. Он даже не встал зажечь лампу, когда в гостинной стало совсем темно.
— Эй, хозяин, ты ещё живой? — промяукала Кошка-в-сапоге из-за двери.
— Местами, — крикнул в ответ Мак-Кензи, стараясь как можно аккуратнее поднятся из кресла-качалки, но качалка, извернувшись каким-то немыслимым образом умудрилась защемить между полозом и полом босую ступню Кеннета. Он зашипел, зачертыхался — защемило как раз ушибленные пальцы! Крадучись он подобрался к двери и открыл её.
М-м-м-д-я-м, — почти примирительно мурлыкнула Кошка, оглядев хозяина. Тот стоял сгорбившись, все ещё в исподнем белье, босиком, — здорово тебя! Ты бы спать что-ли ложился. Завтра на свежую голову будем Неприе отсюда камлать.
В холодном чулане что-то протестующе зашумело, завыло. Кажется, ветер распахнул маленькое слуховое окошко, хотя… может и не окошко…
Вообще-то, Мак-Кензи, и сам подумывал, что надо лечь спать, но всё ещё не прошедшая обида на Кошку и Котёнка, заставила поступить наперекор:
— А ужин кто готовить будет?
— Как знаешь, как знешь, — независимо мурлыкнула Кошка. Будь бы у неё плечи, она пожала бы ими, мол, делай как знаешь, тебе же хуже, — итак полдома уже разгромил и себя испортил всего.
Котёнок осуждающе посмотрел зелёными фосфоресцирующими в полутьме глазами на такого большого, такого взрослого и такого упрямого дядю, но ничего не сказал: видимо, боялся снова отправится в сугроб. Дядя явно был не в духе и спорить с ним не стоило.
К одиннадцати часам, уверенность в собственных силах Мак-Кензи была окончательно подорвана, точнее, оно достигло полного апофигея. Он неоднократно ушибленный, протаранил таки головой дверцу стеклянной горки — предмет гордости супруги. Он так и не надел тапочки, а потому, порезал себе ноги и оставляя кровавые следы на полу, старался сделать хоть что-нибудь путное. В голове мутилось. Вроде бы и спать не хотелось, а так, какие-то чёрные точки неистово мотались перед глазами, мысли путались.
В финале он поймал себя на том, что попытался сварить кофе. Это в одиннадцать-то часов вечера! Кому-то, кто населил его невеликий и такой уютный в былые времена, домик невзгодами, понадобилось ещё и отравить всю ночь, кофейной бессоницей, наполненную приколами в стиле ядовитого Эдгара По.
— Хватит, сдаюсь, — прокричал в пространство неведомо кому мистер Мак-Кензи. Но некто, судя по всему, капитляции принимать не собирался, потому что под ноги Кеннету угодила складка ковровой дорожки и он грохнулся во весь рост, умудрившись порезать себе ещё и руки.
Печь Мак-Кензи решил на ночь не топить. Хотя бы затем, чтобы просто не поджечь свой уже остывающий домик. Вообще, все самые необходимые манипуляции он решил совершать крадучись, желательно не прикасаясь лишний раз ни к чему руками и ни на что не наступая.
Дверь на улицу он так и оставил полуоткрытой: дорогу преградила выпрыгнувшая невесть каким образом из мойки, кастрюля. Кеннет, счёл это дурным знаком и приближаться к двери не стал. Нежно, почти не дыша, он зашёл в хозяйственный холодный чуланчик и постарался предельно плавным движением вытянуть самое толстое одеяло из стопки.
Естественно, оно было в самом низу — пользовались им в тёплом доме семейства Мак-Кензи, крайне редко.
Он уж и почти вытянул одеяло, как с верхней полочки, на которую никто уже года два не заглядывал, спрыгнул гипсовый слоник-копилка и разлетелся вдребезги, грохнувшись об голову хозяина дома.
— Господи, кто его туда поставил?!. — Только и смог простонать Мак-Кензи, потирая ушибленную голову. Он твёрдо решил не злиться и ограничился тем, что хорошенько наподдал оставшийся целым зад слоника. Тот послушно отлетел в другой угол комнаты, стукнулся об оконный подоконник и… отскочив, точнёхонько засадил острым краем Мак-Кензи по ноге, по самой коленной чашечке! Мак-Кензи только зашипел сквозь зубы.
Он почти без приключений прокрался в спальню на втором этаже, всего пару раз подскользнувшись на ровном полу и два раза стукнувшись о прыгающие под ногами ступеньки.
Совершенно уверенный, что преодолел последние препядствие на пути к кровати, в охапку с одеялом, гордый своим достижением, он… снова растянулся на полу. Кошачий вопль слился с разъярённым воплем Кеннета: котёнок Пульсик, уверенный в том, что всё, что происходит — это лишь весёлая игра, бросился на босые пальцы Мак-Кензи и не успел увернуться. Кеннет споткнулся об него и теперь оба валялись на полу, громко стеная и кляня свою судьбу.
— А я предупреждала, — неизвестно к кому, холодно бросила в пространство Кошка-в-Сапоге.— Да иди ты… — почти хором рявкнули Мак-Кензи с Пульсиком, — и без, тебя, умной, тошно!
Кошка вспрыгнула на всякий случай за шкаф и ничего больше не сказала. Вслипывая и постанывая, Мак-Кензи пополз по-полу к кровати. Подниматься на ноги он не решался: всё равно упадёт! Он старательно обползал все возвышенные предметы, чтобы с них не дай Бог ничего не упало, впрочем, все эти предосторожности мало помогли:
— Ааааа! — Заорал на весь дом, Мак-Кензи, когда в живот впился весьма чувтствительно вылезший из половой доски гвоздь.
— Прудпреждала я, предупреждала, — бормотала из-за шкафа Кошка, — предупреждала я!— Заткни-и-ись, — простонал корчась от боли Кеннет. Не поднимаясь, по пластунски вполз он на кровать, аккуратно, стараясь не делать резких движний, укрылся обоими одеялами почти с головой. Рядом, на подушке, пристроился, стеная, ушибленный Котёнок.
— Кошка-а-а, — простонал Мак-Кензи.
— Предупреждала я, предупреждала, — бормотала Кошка из-за шкафа.
— Кошка-а-а, слушай, заткнись а?
Кошка немедленно замолчала.
— Может, давай, давай мир, а? — Мак-Кензи чувствовал, что и Кошке-в-Сапоге перепало сегодня от этого Неприя, заполнившего дом.
— Мрр? — вопросительно мурлыкнула Кошка.
— Можешь в ногах у меня устроится, сегодня холодно будет…
— Мрр! — Сказала кошка, вспрыгивая на кровать, — давно бы так! Кстати, забыла сказать: одеяло от Неприя — очень хорошая защита, особенно если укрыться им с головой!
— От, с-с-стерва, — подумал Мак-Кензи — не могла раньше сказать! Но вслух ничего говорить не решился: ссориться больше не хотелось. Внизу, видимо на кухне, что-то зазвенело — видимо обрушилась горка немытой посуды. Потом раздались ещё какие-то звуки, которые Мак-Кензи определить не смог. Но он лишь натянул одеяло поглубже на подбородок. Он твердо решил храбро пережить эту ночь, чтобы не произошло. Если ему суждено погибнуть, то пусть он погибнет в этой постели!
— Неприе буянит, — определила тоном знатока, Кошка, — ищет слабые места в доме и обрушивает их.
— Какие места? — не понял Кеннет.
— Слабые. Ну, где слабо что-то закреплено или недоделано. Что слабо держится, так вроде, — уточнила Кошка-в-Сапоге.
— А дом не обрушит?
— Ктож его знает… это смотря, как строил… — успокоила его Кошка. — Я же когда ты фундамент закладывал, ещё котёнком была, не видела, что да как, определить не могу.
Мак-Кензи погрузился в воспоминия о том, как он строил дом. Да нет… вроде бы на совесть строил, нигде не халтурил! Не должно обрушиться…
— Слышь, хозяин, — Кошка-в-сапоге прервала размышления Мак-Кензи, толкнув его той лапой, что была у неё в сапоге, в ногу Мак-Кензи. Мак-Кензи, провалившийся за размышлениями было в дрёму, сморщился и разом проснулся: Кошка попала как раз по ушибленному пальцу.
— Ч-ч-ч-его?!.
— Завтра я буду Неприе держать, а ты порядок в доме наводи! Только так его прогнать можно!
— Чего ж ты сразу, стервоза, не сказала?!. — браное слово в адрес Хранительницы Очага всёж таки сорвалось с языка.
— А чего сразу обзываешься-то? Ты, вообще меня спрашивал? Спрашивал?
— Ну не спрашивал, не спрашивал, — примирительно пробормотал Мак-Кензи.
— То-то, что не спрашивал! Все вы, мужики, такие, — окрысилась Кошка.
— Слушай, ну ты не обижайся… видишь, как мне досталось? Давай сейчас спать, а? Спокойной ночи. Ну не сердись, не сердись, — Мак-Кензи вежливо погладил кошку по голове и почесал за ухом.
— А я предупреждала! — завела старую песню Кошка-в-сапоге, желая окончательно насладиться победой, — предупреждала, ведь?
— Предупреждала, предупреждала, — пробормотал погружаясь в сон обессиленный Мак-Кензи.— Предупреждала, — примирительно повторила Кошка и замурлыкала, успокаиваясь, — мурлыкание, кстати, тоже Неприе отгоняет, так что можешь подольше меня чесать, если хочешь спать спокойно.
Мак-Кензи послушно чесал шею Кошке-в-Сапоге. Внизу, на первом этаже буянило Неприе. Если судить по звуку, кажется, обрушились занавески. Мак-Кензи повесил их недавно как-то неаккуратно, недосуг было, спешил чего-то…
Примечания
[1]См. историю «Кошка-в-сапоге»
[2]Здесь кошка ссылается на древнюю легенду, которую, в частности изложил Р. Киплинг в своей сказке «Кошка, которая гуляла сама по себе». По этой легенде нанять кошку Хранителем Очага могла только женщина, причём , только замужная. Мужчина же в этом договоре участвовать не мог. Он мог только кидать в кошку тяжёлыми предметами и науськивать собаку на кошку.
[3]См. историю «Граммофон»
[4]Все по той же легенде, изложенной у Р. Киплинга в «Кошке, которая гуляла сама по себе», если кошка Хранитель Очага не справляется со своими обязанностями, мужчина имеет право кидать в неё некоторые, описанные в договоре тяжёлые предметы.
Продолжение следует
