Иногда мистер Мак-Кензи шел разбирать старый хлам в сарае или на чердаке, среди которого хранилось множество весьма странных вещей, привезенных его Прадедулей из его долгих путешествий. Однажды, перебирая самую дальнюю кучу в углу сарая, Мак-Кензи нашел нераспакованный ящик. Доски почти сгнили, обратный адрес смыло водой через прохудившуюся стену сарая, но по оставшимся надписям можно было разобрать, что когда-то очень давно старинный друг Прадедули Мак-Кензи прислал ему, Прадедуле, какой-то подарок. Можно было даже прочесть весьма странные имя и фамилию этого старинного друга: Устим, Устим Казадедюс. Имя это ничего ему не говорило и Мак-Кензи, вооружившись ломиком, вскрыл ящик.

В нем, среди стружек лежал аккуратнейшим образом упакованный... старинный грамофон с дюжиной пластинок, в отдельной коробке. Красиво отделанная грамофонная труба лежала также в отдельной упаковке. Сам корпус грамофона был богато инкрустирован перламутром и, кажется был сделан из красного дерева. Медные части, когда посеребреные и блестящие, теперь потускнели, стали матовыми и покрылись благородным зеленоватым налетом. От этого грамофон смотрелся просто здорово и как-то очень солдино. Словом, это был самый красивый грамофон из всех, что видел Мак-Кензи.

– Нет, конечно же нет. Здесь нет ни грамма драгоценного металла или даже, настоящего перламутра... и, конечно же это не красное дерево – это так называемый вяз, да, – словно школьнику выговаривал Мак-Кензи старый антиквар. После одного случая, произошедшего из-за вещицы, которую принес ему Мак-Кензи на продажу, антиквар и Мак-Кензи не то, чтобы стали закадычными друзьями, но антиквар теперь никогда не рисковал говорить ему неправду, а это для антиквара уже немало!

– Но, ведь не просто же так этот Казадедюс, прислал, эту вещь в подарок моему драгоценному Прадедуле?!. – втолковывал с азартом Мак-Кензи такому же как и он сам, сухонькому старичку за прилавком. Старичок даже кивать перестал, уставился куда-то за окно и, похоже что-то вспоминал. Что-то из тех времен, когда сам он был молод и необходимость заработка не заставляла его ежеминутно лгать. Мак-Кензи, заметив, что его уже давно не слушают как-то тоже притих.

– Только не говорите мне, что ви не знаете, кто такой Казадедюс... о, это был пройдоха, каких еще поискать, да! Он разыгрывал все, кого мог. Его розыгрыши можно было сравнить c играми беспокойного Артура1. Но Устим2, в его жилах текла кровь музыканта, настоящего музыканта! Он обманывал всех, включая себя самого, так искусны были его хитрости! А его, повертье мне, не смог обмануть бы и сам Артур, да, – старик качал головой в такт своим воспоминаниям и, казалось совершенно забыл про существование Мак-Кензи.

– Уходите, молодой человек, забирайте эту вещь и уходите! Это – подделка, подделка, говорю я вам! Но эта подделка стоит дороже любого оригинала! Если ви вздумаете ее продавать, то вам заплатят так мало, сколько не стоит самый дешевый патефон, хотя даже их теперь не делают. Вам заплатят мало, потому, что ни у кого не найдется денег, чтобы заплатить настоящую цену за эту вещь!

Старичок отвернулся и начал что-то переставлять на полке, смахивать пыль длиной метелкой из страусиных перьев. Мак-Кензи с трудом взгромоздил граммон на повозку, немного подождал, что старичок-антиквар обратит на него внимание, чтобы попрощаться, но тот, казалось, полностью погрузился в свое занятие. Он что-то бормотал себе от нос, шмыгал носом и, время от времени, смахивал непрошенную старческую слезу. Что его так разволновало? Кто его знает...

Если честно, то на антикварную стоимость этого грамофона Мак-Кензи было совершенно наплевать. Если есть вещь, то она должна работать! Поэтому, первое что сделал Мак-Кензи, когда приехал домой – это попробовал завести тугую пружину изогнутой металической ручкой, наподобие тех, которыми заводят современные автомобили. К его удивлению, механизм исправно работал! Правда вместо гулкого грамофонного шипения, которое обычно скрывает за собой звуки, раздался полновесный концертный звук, едва мистер Мак-Кензи опустил иглу на черный вращающийся диск пластинки. Причем, невозможно было понять, откуда этот звук раздается. Во всяком случае, не из грамофонной трубы – это точно!

Мак-Кензи с женой были настолько потрясены этим, что целый день слушали все пластинки, которые нашли в ящике. Соседи с недоумением смотрели в сторону дома семьи Мак-Кензи: чего у них там происходит?!.

– Послушай, я никак не могу найти полонез Агинского, – с беспокойством перебирая пластинки сказала жена.

– Ды ты просто уже устала и невнимательно смотришь, может нам надо пойти прогуляться? А то весь день дома сидим! – отозвался супруг.

– Ну ты проверь, проверь, нету, точно тебе говорю!

Пластинки переложили так и эдак с места на место несколько раз. Полонеза Агинского действительно не было. Была “Концертная симфония” какого-то Берлиоза, про которого Прадедуля говорил, что его любит вся Одеса, была сороковая симфония Моцарта и прощальная симфония Гайдна, была девятая симфония Бетховена на двух пластинках, была... словом были одни симфонии. Еще рядом с ящиком нашли тринадцатый диск с замысловатым названием “Arts of fuga” какого-то J. S. Bach с припиской ниже: серия «исполняет автор»3. Ну, автор, так автор. Полонеза Агинского не было и в помине!

Маккензи потер в растерянности свой высокий с залысинами лоб и решительно потащил супругу на вечернюю прогулку: начинающие закипать мозги явно было необходимо проветрить. В противном случае им грозил очередной небольшой вечерний семейный скандальчик.

Но, когда они пришли положение ничуть не улучшилось: теперь, двенадцать тяжелых шелаковых пластинок содержали на себе увертюры и популярные арии из опер. На тринадцатой, по прежнему была «Arts of Fuga», правда уже в исполнении некоего Chamber Orchеtstra R. Barshai. Дата записи и вовсе сбивала с толку: 13 апреля 1975 года... ну какого 1975-го, если сейчас на дворе 1956?!.

Пока Мак-Кензи пытался разобраться со всеми этими несуразностями, супруга, обладавшая куда более практическим умом, отыскала медную ручку регулировки громкости возле вращающегося диска и сделав звук сколь это можно более тихим, до поздней ночи слушала эти арии, не давая Мак-Кензи уснуть. Кроме того его сильно мучали сомнения: ну откуда у грамофона может быть регулятор громкости?!.

Постепенно все эти несуразицы совершенно перестали их беспокоить супруги к ним просто привыкли. Они научились безошибочно отличать по этикетке, что стоит сегодня слушать, а на что можно внимания и не обращать. Ну, может ли, скажем, человек в здравом уме слушать вещь с названием «концерт для препарированного фортепиано» или оперу «деревянный принц»?

Впрочем, разные вещи старалась слушать его супруга. Конечно же, в основном это были оперные арии. Она так увлеклась этим, что очень скоро знала всех ведущих оперных артистов настоящего прошлого и будущего! Ведь, если судить по этикеткам, то к ним не раз забредали записи из самого отдаленного и труднопредставимого будущего.

Что до самого Мак-Кензи, то он вынуждено слушал, как он ее называл, всю эту оперную чушь и тоже стал в ней неплохо разбиратся. Понятное дело, что это вызывало огромное количество недарумений в их итак достаточно беспокойной семейной жизни. То что нравилось ему, Мак-Кензи, совершенно не нравилось его супруге и наборот. Например, Мак-Кензи терпеть не мог оперу некоего Масканьо «Сельская честь». Они считал самый сюжет этой вещицы надуманым, нелепым и дешевым!

Вообще-то сам он вполне искренне отдавал предпочтение одной единственной, тринадцатой пластинке. Искусство Фуги словно заворожило его! Когда ему удавалось отвоевать грамофонное время у супруги и поставить свою любимую пластинку, то он забывал про все и грезил наяву с открытыми глазами. Торжественность этой многоступенчатой музыки, лестницы которой, казалось уводили прямо в небо, погружала совершенно лишенного набожности Мак-Кензи в какой-то своеобразный религиозный экстаз. Именно, религиозный, ибо такая торжественность может быть свойственна лишь религиозной музыке! Что до его супруги, то она не совсем понимала, как можно заслушиваться этими тяжелыми «трубами страшного суда», как она их называла.

Так или иначе, но уже через год они оба стали настолько хорошо начали разбираться в так называемой классической и оперной музыке, что легко дали бы фору любому столичному меломану, тем более что в Америке, классическая музыка никогда не была в особенной чести.

Приохотились к вечерним слушаниями и их соседи, частенько после трудного дня, заглядывавшие на огонек, послушать диковиную вещицу. Жены теперь немогли нарадоваться на своих мужей: те не прятались теперь от своих жен в ненавистном пабе обсуждая свои дурацкие, никому не нужные проблемы, а чинно восседали в гостинной и слушали настоящую музыку! На радостях, женский совет округа постановил разрешить во время этих посиделок приносить мужчинам пиво с собой, в гостинную дома Мак-Кензи.

Позже, когда посиделки утратили свою новизну, и немного приелись, супруги частенько сиживали перед своим грамофоном в одиночку, но все равно многие соседи время от времени заглядывали и спрашивали: эй, есть что-нибудь новенькое.

Мак-Кензи степенно расправлял огромные седые усы и неторопливо отвествовал:

– Эй, все новое – хорошо забытое старое! – соседи согласно кивали, не желая спорить на уже немного наболевшую бесконечную тему и рассаживались по местам.

Так и все и продолжалось, если бы...

1Уж не про не про Артура Игнатиуса Конан Дойла ли говорит здесь старый антиквар?!. Но тогда это и вовсе ни с чем несуразно, получается, что антиквар этот, доживающий свои дни в провинциальном американском городке общался с самыми известными персонами своего времени!

2К своему прискорбию, биограф мистера Мак-Кензи также теряется в догадках, кто такой этот Устим Казадедюс. Удалось лишь установить, что это имя единожды всплывало в связи с “находкой” рукописи нового концерта Николло Паганини. Как позже оказалось, эта рукопись была подделкой, но столь искусной, что установить, авторство удалось лишь сличением нотной бумаги. Сходство стиля и самая музыкальная экспрессия произведения не оставляли ни малейшего сомнения в авторство знаменитого скрипача!

3Видимо, здесь имеется в виду «Искусство фуги» Иоганна Себастьяна Баха. Что же до серии «исполняет автор», то здесь допущена явная ошибка, ведь это произведение было окончено в 1750 году и было последним произведением великого немецкого композитора! Также доподлинно известно, что Бах умер, не успев его окончить, о чем несомненно свидетельствует его знаменитый биограф Альберт Швейцер. Также известно, что в годы жизни звукозапись изобретена еще не была и поэтому записи, упомянутой здесь существовать просто не могло.