Как-то подметил, что все неслучайные социальные процессы между живыми существами (т.н. «отношения»), базируются на эгоистичной (т.е. личной) полезности для них, И конечно, интересовался возможными обобщениями данного феномена, который не мог ускользнуть от мысли пытливых философов прошлого. Но когда в недрах философии нашёлся некий «Принцип полезности», я был ошарашен – вместо полезности для существ, взаимодействующих между собой, этому «принципу» приписывали смысл, отдельной особи совсем не полезный. Вместо концепции, как и какую личную пользу применяют существа для совместного взаимодействия, на этом месте находится некая «теорию всеобщего блага». Зачем «всеобщего» то? Например, не я один считаю, что самая совершенная этика должна включать в себя Принцип личной полезности. И описывать такой эгоизм, который не будет злом.

В истории существовали даже целые философские школы, которые приближали к себе этот принцип. Например, в античной школе великого Эпикура, что поведал миру о том, что природа поставила человека под управление двух суверенных владык: удовольствия и боли. А его последователи, эпикурейцы стремились к личному покою и отсутствию тревог в узком кругу друзей (и в этом был великий смысл эпикурейства, впоследствии проё$аннный вольнодумцами просвещённых и либеральных веков). Польза рассматривалась эпикурейцами как личное благо при избегании страданий. Эпикурейцы призывали к «разумному наслаждению»: иногда стоит отказаться от мелкого удовольствия сейчас, чтобы избежать большой боли в будущем. Высшее благо достигалось через отсутствие боли в теле и тревог в душе. И понятно, что оно было личным, а совсем не «всеобщим».

Так же очень хорошо показал направление, в которую нужно двигать этику эгоизма Клод Адриан Гельвеций (школа Французского материализма). Он обосновал, что подлинным мотивом человеческих действий является личный интерес (физический эгоизм). Поэтому доказывал, что законодательство должно основываться на интересе общества, но понимаемом как сумма частных интересов. И тогда то, что полезно для общества, станет безусловно моральным. Гельвеций считал, что задача законодателя — это с помощью наград и наказаний сделать так, чтобы личный эгоизм человека служил благу окружающих.

Но потом пришла Философия Просвещения (XVIII век) и «полезностью» занялись фантазёры свободомыслия Фрэнсис Хатчесон, Дэвид Юм, Джереми Бентам и Джон Стюарт Милль, которые вместо развития идей «личной пользы» накурились утопиями «всеобщего блага». Да, все они были либерастами, а Милль ещё и феминистом.

Вот их «заслуги»:

Фрэнсис Хатчесон: В 1725 году первым сформулировал принцип «Наибольшее счастье для наибольшего числа людей», связывая его с врожденным «моральным чувством» благожелательности. Нет такой "врождённости"

Дэвид Юм: Использовал термин «полезность» (utility) для описания того, что добродетели (такие как справедливость) одобряются людьми именно потому, что они полезны для общества. Нет такой "связи"

Джереми Бентам: Всё, начатое предшественниками, он скрестил с концепцией «забота о благе всех» взятой у стоиков и с идеей «исчисление счастья» у киренаиков. Полагаю, что идею оценки поступков по их результатам (консеквенциализм) он тоже где то стырил – либералу, думающему о всеобщем, мыслить о чьих-то личных поступках излишне.  Зато примерно в 1781 году он придумал слово «утилитаризм». Свой принцип «исчисление всеобщего счастья»  Бентам какого-то чёрта назвал «принципом пользы» (Principle of Utility) из начально «принципа наибольшего счастья». Гарантированно объективный подсчёт невозможен, он всегда будет субъективным и тенденциозным - т.е. типичной "мутной водицей" для разводилова.

Джон Стюарт Милль: популяризировал утилитаризм – основал «Утилитаристское общество», написал одноименный трактат и между делом намекал, что если исчислять счастье «как положено»  то женский пол нужно признать обделённым. Если судить по их жалобам, то что для них не сделай, это "обделение" останется всегда!

А мне мыслится так, что польза – эта штука адресная. Про что бы вам вдруг не сказали "это полезно", без уточнения для кого лично (или для чего именно), «это» руками трогать преждевременно. Бывает, то, что полезно для одних, крайне неполезно для других. С самого начала этика сложения и вычитания пользы становится какой-то.. безнравственной.

Историческая действительность не раз доказала. что личная польза может быть базисом общей, а вот наоборот – шиш! Например, кооперативы наглядно показали, что если их не душить, личная польза эффективно производит общественную. В то же время, общественно-полезный, но дешёвый труд большинством особей этого же общества везде воспринимался отрицательно и использовался в качестве их наказания.

Общество - это не абстракция, как представляют себе «распределители благ», это предметная совокупность существ, особей, личностей. И когда в адресе получения пользы записывается общество, получается чепуха, ибо никто из этой совокупности на получение её претендовать не может. Разве что эту пользу «пока» придержат у себя сами распределители, в лучших традициях всех социализмов. Такой вот парадокс этического эгоизма. Оглянитесь вокруг. Если люди вкладывают силы в собственную пользу, при взаимодействии между ними эта польза суммируется и превращается в общественную. А если некие личности тратят силы «на пользу всех», то они пропадают втуне, в лучшем случае какая-то частичка возвращается к ним обратно как чувство удовлетворения.

Как говорил Козьма Прутков «нельзя объять необъятное». Нельзя спасти всех – от всего. Люди – не могут жить 200 лет. Вселенную ожидает тепловая смерть. Никакое счисление общего счастья нельзя растянуть на всех разумных. И не надо. У человека, который не плывёт по течению, всегда найдётся другой, с ним не согласный. У человека, который чего-то добивается, всегда есть враги, всегда есть желающий ему зла. Должен ли человек счислять и его «счастье»? Я так считать не могу. Ведь тогда это счисление при увеличении числа врагов приведёт к этическому выводу, что вы должны себя убить. И тем самым их всех осчастливить. Такая этика не может быть верной.

Даже античная, эгоистичная этика Эпикура, что ставит предусмотрительность в избегании возможной будущей боли выше, чем получение скорых сильных удовольствий, кажется в разы гуманней и благоразумней, чем идея следования исчислению «максимального блага для максимального числа людей», у которых в отношении меня нет никаких весомых оснований поступать так же. А «всеобщее счастье» утопистов неизбежно превращается в кошмар для отдельно взятого индивидуума, которого за что-то принуждают нести бремя совершенно чужого и, возможно, убийственного для него "блага».