http://www.vz.ru/culture/2008/9/3/203823.html
Евтушенко просит помощи у Михалкова
Опасения Евгения Евтушенко относительно участи нового фильма Тодоровского оправдались
3 сентября 2008, 16:32
Фото: ИТАР-ТАСС
Текст: Светлана Феоктистова
Известный российский поэт Евгений Евтушенко выпустил открытое письмо, адресованное Никите Михалкову. Он просит оказать содействие и повлиять на отечественных прокатчиков, которые с «оскорбительным равнодушием» отнеслись к последнему фильму признанного мастера Петра Тодоровского. Поэт обратился к Никите Михалкову не только как к председателю Российского союза кинематографистов, но, прежде всего, как человеку своего поколения.
Открытое письмо от имени Евгения Евтушенко опубликовала газета «Новые Известия».
«Евгений Евтушенко стал одним из первых и немногих зрителей, которым удалось познакомиться с сюжетом новой картины Петра Тодоровского» Поводом к обращению стало невнимание российских прокатчиков к новой картине Петра Тодоровского «Риорита», работа над которой завершилась еще год назад.
Военная драма «Риорита», законченная Тодоровским в 2007 году, так и не увидела свет. По мнению Евгения Евтушенко, в российский прокат лента о Великой Отечественной войне не вышла из-за опасений возможной реакции на картину. По его словам, «Риорита» может кому-то показаться «оскорбительной для нашей победы» и задеть чувства соотечественников.
«О Великой Отечественной нужно говорить всю правду, ведь это – наша святая победа», - заключает поэт.
Евгений Евтушенко стал одним из первых и немногих зрителей, которым удалось познакомиться с сюжетом новой картины Петра Тодоровского. Смотр состоялся в декабре 2007 года, однако широкой публике фильм так и не был представлен. На показе присутствовало порядка 20-25 человек из числа близких друзей семьи Тодоровского.
Как признается Евтушенко, новая работа Петра Ефимовича его сильно потрясла, особенно своей «недоговоренной правдой о войне, которая все равно обречена допроявиться».
«Я был потрясен фильмом «Риорита», развивающим тему повести «Верный Руслан» Георгия Владимова, когда в картине бывший лагерный вертухай подучивает подчиненных стрелять в спины когда-то сидевших по делу о раскулачивании семьи солдат Пичуговых, как неисправимых «врагов народа». А происходит это все на фоне победоносного вхождения Красной армии в Германию», - пишет Евтушенко.
Уже во время просмотра поэт заподозрил, что «щекотливая» тема, поднятая в фильме Тодоровского, может запереть фильм на долгое время. Так и произошло. «Риорита» до сих пор пылится на полках.
Правда, чтобы развеять излишние сомнения и отринуть все опасения по поводу «Риориты» Евтушенко вызвался написать статью о фильме, но заболел и работу не закончил. Но статья Евтушенко, в отличие от картины Тодоровского, все-таки увидела свет и появилась на страницах издания Новые Известия от 3 сентября. Евтушенко решил мобилизовать все силы и выпустил открытое письмо, адресованное Никите Михалкову.
Евтушенко обратился к Никите Сергеевичу как к председателю Союза кинематографистов и руководителю Российского фонда культуры с просьбой обратить внимание на это горькое обстоятельство и повлиять на «затянувшееся оскорбительное равнодушие наших прокатчиков к фильму защитника Родины, народного артиста Тодоровского». По мнению Евгения Евтушенко, прокатчики «боятся не инструкций - отсутствия инструкций». Он также добавил, что в «Риорите» вещи названы своими именами, подлецы заслуженно обличены, а на первый план выходит именно любовь к народу. «Так чего же бояться? - вопрошает поэт. - Народный артист не может быть антинародным».
Один из признанных мастеров отечественного кинематографа Петр Тодоровский неоднократно касался темы Великой Отечественной войны в своих работах. Этой теме были посвящены картины: «Верность», «Военно-полевой роман», «Анкор, еще анкор!», «В созвездии Быка», «Курсанты». Но впервые за всю свою карьеру Тодоровский решает снять полностью фронтовую картину, которая получила название «Риорита».
«Неудобная правда», показанная в ленте, поставила под вопрос дальнейшую судьбу фильма. Появится «Риорита» в кинотеатрах или выйдет в телеэфире - до сих пор неизвестно.
Первоначально фильм назывался «На память о пережитых страхах». Как рассказал режиссер в недавнем интервью газете «Новые Известия», эта фраза была написана на фотокарточке, которую ему подарил его фронтовой друг после войны. Фамилия друга – Пичугин – была позаимствована для главных героев фильма. По признанию режиссера, фильм создавался на основе его личных воспоминаний о фронтовой жизни.
В своем новом фильме «Риорита» Тодоровский сделал главным героем бывшего лагерного надзирателя, который на фронте становится доносчиком, насильником и душегубом. По словам Тодоровского, этот персонаж является собирательным образом тех людей, с которыми режиссеру приходилось сталкиваться в трудные годы.
Во время Великой Отечественной войны Петр Тодоровский после пехотного училища был направлен в действующую армию, а после Победы остался на службе еще три года. Петр Ефимович Тодоровский является не только талантливым режиссером, но и профессиональным кинооператором. Его операторские работы можно увидеть в картинах: «Весна на Заречной улице», «Моя дочь», «Два Федора», «Жажда». Первым режиссерским опытом Тодоровского стала драма «Верность», снятая в 1965 году. Затем последовали такие картины, как: «Любимая женщина механика Гаврилова», «Военно-полевой роман», «По главной улице с оркестром», «Интердевочка», «Анкор, еще анкор!» и другие фильмы, ставшие классикой отечественного кинематографа.
В 1985 году Петру Тодоровскому присвоено звание Народного артиста России.
Текст: Светлана Феоктистова
http://www.novayagazeta.ru/data/2008/32/28.html
Петр Тодоровский: Про войну можно рассказать тихо
Режиссер закончил работу над своим пятым «военным» фильмом «Риорита». Появится ли он в прокате?
Пополнение прибыло
Семья Пичуговых после войны
Петр Ефимович Тодоровский закончил работу над фильмом «Риорита» — пятой картиной о судьбах в пространстве войны («Верность», «Военно-полевой роман», «Анкор, еще анкор!..», «В созвездии Быка», сценарий «Курсантов»). В хуциевской драме «Был месяц май» он сыграл одну из главных ролей. Да и мелодии сочинялись им в созвучии с классикой военной поры. Кажется, Отечественная минометчика и командира пехотного взвода Тодоровского не отпускает, хотя он с удовольствием снимает и безмятежные картины: «Любимая женщина механика Гаврилова» или «Ретро втроем». Про свою жизнь на передовой смерти говорит буднично: «Комвзода в пехоте — самая выбиваемая категория бойцов — несется впереди, поднимая за собою людей. Комроты — сзади. Комбат — тем более: ему нужно все видеть и оценивать обстановку».
В 90-е про войну практически не снимали, сегодня она возвращается на экран, чаще в виде приключенческого блокбастера с компьютерными наворотами. Про войну можно снимать по-разному. Стиль мегаэпопей в духе Озерова Тодоровскому чужд. Петр Ефимович предпочитает опираться на собственный опыт, рассказывать личные истории, переносить на экран факты своей фронтовой биографии. У него это называется нулевым циклом строительства фильма. Импульсом к созданию новой картины стало фото военных лет с надписью: «Пете Тодоровскому на память о пережитых страхах». Подпись — капитан Пичугов.
— Петр Ефимович, расскажите об этом капитане Пичугове.
— Он был много старше, прошел блокаду. Начитанный, из хорошей петербургской семьи, служил в штабе батальона. Я — комвзвода. Скажу вам, «дистанция огромного размера». Тем не менее как-то сдружились. Он возил в обозе скрипочку — перед войной готовился посвятить себя музыке. Играл крайне редко. Если полк выводили на переформировку. Или в баню — от вшей сильно доставалось. Особенно когда долго сидели в обороне: в песке, соломе, грязи. Гнали в вошебойку, первое дело — хорошо прожарить одежду. Он отходил в сторонку, ждал, пока стемнеет, — стеснялся очень — и играл. Он же слышал, что я все время насвистываю мелодии. Так мы и нашли друг друга.
— Еще до того, как вам аккордеон подарили?
— С аккордеоном другая история. Солдатик нашел инструмент. Я настоящий аккордеон только в фильме «Тимур и его команда» и видел. Учиться некогда. После войны в Германии оказался комендантом маленького городка. И вот сел в трусах, растянул мехи, всю ночь наяривал. Сначала «На позицию девушка…». Потом искал к ней басы. Через пару месяцев считался одним из лучших аккордеонистов.
А с Пичуговым мы потеряли друг друга, когда из дивизий стали формировать бригады. На войне обычное дело. Я и друга своего ближайшего, Сережу Иванова, с которым мы пришли из училища, потерял. Спустя много лет после войны получаю письмо из Казахстана. «Уважаемый Петр Ефимович. В городке, где я оказался в географической экспедиции, показывают фильм «Жажда», в титрах — ваша фамилия. А в 1943 году в Саратовском военном пехотном училище мой друг Петя Тодоровский…». Ну и все подробности нашего жития-бытия. Встретились…
Та надпись с фото свербила, не давала покоя. И еще одно важное обстоятельство фронтовой жизни. В полку был СМЕРШ, которого боялись все до жути. От рядового до командира любого ранга. Могли донести, что генерал такой-то держит при себе любовницу, вот-де и врага пропустил — недосмотрел.
— «В Анкоре…» вы это живописали трагикомичными красками.
— Да, там машинистка хотела заполучить сержантика. А у меня был случай уже в мирной Москве. Мы с оператором в Покровском Стрешневе снимаем трамвайную остановку. Как черт из коробочки возникает мужичок лет пятидесяти в кепочке: «Чего это вы тут хфотографируете?». «Да вот мы с «Мосфильма». — «Видите это здание? Секретнейшее». — «Ну ладно, теперь будем знать». — «Нет уж, пройдемте». Так вопил, что пришлось идти. Дом — куб без окон. Он нажимает кнопку — знает подлец, куда жать. Вышел капитан с зелеными колышками. Проверил наши документы. Отводит меня в сторонку: «Как они мне надоели. Чуть ли не каждый день приводят шпионов…». Давно думал о таком человеке. Наше поколение с ясельного возраста фаршировали идеологией, маниакальной подозрительностью: мы во вражеском окружении…
— Как в известной песенке на стихи Долматовского: «А пуговка не наша, — сказали все ребята,/ И буквы не по-нашему написаны на ней!/К начальнику заставы бегут, бегут ребята, /К начальнику заставы скорей, скорей, скорей!»
— Мы даже в крапинках на пачке «Беломора» усматривали неприятельский шифр, тайные коды.
— В вашем фильме вертухай Бархатов (Константин Воробьев), бывший надзиратель лагеря политзаключенных, вдохновенный стукач, постепенно изводит, изничтожает семью Пичуговых. Может, он и не самый главный, но уж точно самый яркий персонаж картины с романтико-ностальгическим названием «Риорита». Доносительство было важнейшим из оплотов существования государства. Искореним ли этот уже родовой признак?
— Да, в сталинскую эпоху практически стало нормой, когда сосед писал на соседа, каждый третий был сексотом, находясь на службе в органах. Это вошло в кровь, как-то передавалось с материнским молоком. Думаю, и сейчас таких людей немало. Просто на время затихла востребованность в них.
— Мой папа воевал, но не любит рассказывать про то время. Вы постоянно возвращаетесь… Если не к самой войне, то к людям, втянутым в ее воронку.
— Когда тебе 18—19, впитываешь все, как губка. Потом непрерывный кошмар расцветится салютом, и все скверное, как луковая шелуха, отлетит. Память мощным лучом выхватывает светлое. Даже веселое. Вот откуда «Военно-полевой роман». Мы мальчишками совсем были, распахнутыми, готовыми влюбляться. А в кого? Снайперихам не давали возможности выполнять задание. Они стояли у специально оборудованных ячеек перед нейтральной полосой. Замерев, ждали, пока какой-то немец не высунется. А мы их облепим — шутки, комплименты, дурь всякая… Такое не забывается. Конечно, не помню войну день за днем. Только яркие вспышки, как флэш-бэки. А учитывая то, что профессии я практически не учился, приходилось разрабатывать что-то из своего опыта.
Из себя вытаскивал себя. «Верность» — это училище и первая любовь. «Анкор…» — послевоенная история в военном городке. «Военно-полевой роман»… Действительно я видел, любовался той женщиной, которую сыграла Наташа Андрейченко, подругой комбата. Потом встретил ее, продающую пирожки у ЦУМа, — с красными пальцами в обрезанных перчатках. Много лет о них думал… Пока сел и не написал сценарий. Вот и эту историю про Пичуговых много лет не мог реализовать.
Жанр — то ли притча, то ли песня. Про то, как пошел крестьянин с тремя сыновьями на войну. В ней три куплета. В первом убивают старшего сына, во втором — отца, в третьем — среднего. В припеве младший, самый жизнестойкий, играя на балалайке, обрастает сыновьями. Тремя. Восстанавливает семью. Выходит снова с ней в поле… Чистая буколика, пастушеская поэзия.
— Не хотелось бы, чтобы это было воспринято как благовест. Просто единственный выживший и самый живучий воссоздает семью, род. Трое погибли, троих и родил…
— А в реальности это происходит или в его фантазии — решать зрителю. Самым большим удивлением для меня стал стиль фильма, его смешанный жанр…
— Словно бы это фильм не Тодоровского?..
— Вроде бы реалиста, а тут — песенно-былинный распев, герои — благородные богатыри. Повышенная степень условности. Вспоминаешь про «театр военных действий».
Вместе с тем это и самая жесткая картина Тодоровского. Есть в ней и расстрел дезертира на глазах у родни, и изнасилование немки, и размазывание головы негодяя о кирпичную кладку…
— Не буду врать, я собирался снять жесткий фильм. Рассказать про столкновение сексота по призванию с семьей… Доверчивой, трудолюбивой, наивной. Погибшей не от войны — от рук и усилий характера, порожденного и взращенного советской властью. Но это воспитание легло на благодатную почву…
— Есть в вашем ефрейторе Бархатове, сыгранном Константином Соловьевым, что-то дьявольское.
Чисто змей-искуситель, он с упоением манипулирует Пичуговыми, подбивает старшего брата на самострел, отца уговаривает идти за «языком», среднего спаивает и стреляет в висок ради часиков с музыкой.
При этом провокатор почему-то все время говорит о любви к этим людям, марионеткам в его убойном балагане.
— Я хотел, чтобы его тоже стало жалко, он же продукт системы.
— Не жаль ни секунды. Не веришь его гнилой улыбке с самого начала. Подначив одного из Пичуговых на побег к любимой своей Кале, он не раскрывает малости: как именно стрелять в руку.
— Конечно, если б он пояснил очевидное: надо через подушку, через воду… Не было бы характерного ожога. Хотя стрельба в руку и так вызывала подозрение. Но в нем личная корысть совмещается с партийной бдительностью. Когда Бархатов рассказывает про женщину, приехавшую к мужу на Колыму, когда пускает слезу, разве вам его не жалко? Я в жизни встречал очень жестоких людей, переступающих через труп матери, при этом страшно сентиментальных.
Кто-то заметил: возможно, семья Пичуговых — метафора русского народа. Невыносимо терпеливого. Но когда допекут, он допекателя — головой об стенку.
— Вы отказались от замусоленных сериалами актеров. Расскажите о кастинге.
— Отца сыграл Иван Семенович Криворучко из доронинского МХАТа. По-моему, не тривиальные работы у молодых исполнителей, сыгравших сыновей: Дмитрия Ульянова, Якова Шамшина, Анатолия Гущина. В эпизодах — актеры минских театров.
— Есть ряд поразительных деталей, каких не сочинить. Можно взять лишь напрокат из собственной биографии. Есть эпизоды, описанные в ваших воспоминаниях. Как и новобранец Тодоровский, младший Пичугов, пока добирался на фронт, шинель обменял на пропитание.
И то же первое задание Пашка Пичугов получил — тянуть прерванную с ротами связь. И так же повстречался ему усатый солдат с посеревшим лицом, выглядывающий из окопа: кулаки под подбородком. Мертвый.
— Если говорить честно, многое было совершенно по-другому в той моей жизни. Сейчас есть сцена, где Пашка с Дарьей под сгоревшими вагонами пережидают артналет. Помню, мне комполка приказывает: «Видишь насыпь, за ней должен быть комбат. Надо туда добраться». Как? Выбежал на насыпь, такой свист, со всех сторон — снайпера. Нырнул под вагон. В кино не передать этот яростный шум-звон: пули и снаряды бьются в железо вагонов.
С шинелью было так. Сначала нам этого тяжеленного мертвеца пришлось тянуть из окопа, потом разводить закоченевшие руки. Иначе шинель не стянешь. Грубая работа. Попробовали это снять. Я отказался.
Не знаю, может, надо было до конца по правде… Недавно нашли моего родного брата, ушедшего со школьной скамьи 22 июня. И вот звонят из Коломны. 90 человек — не в вырытом рве, просто в лощине. Офицеры, солдаты. Присыпали их землей, пошли дальше. Вроде были специальные санитарные группы, которые подбирали убитых. Но не так, как немцы. Они обязательно уносили своих. У нас таких групп было мало. Воевать-то было некому. В 1944-м стригли уже под гребенку. На фронт пришел 1926 год. Если уж вертухаев снимали с лагерей. А вместо них в охрану женщин ставили. В том числе и на вышки.
Знаете, я должен был сделать эту картину. Она на мне висела. Сценарий начал писаться больше шести лет назад. Мне показалось, что этим сюжетом с вертухаем можно вписать еще какую-то маленькую если не страничку, то строчку в нашу историю. Не обязательно ставить четыреста танков в кадр и снимать четыреста серий. Про войну можно рассказать скупо, серьезно, тихо.
— Для меня главный вопрос вашей картины: от чего трагически неисчислимо гибли в той войне? И что есть цена жизни во время войны? Ведь не только от вражеских пуль умирали. От СМЕРШа, от сексотов, от бездарных командиров. Цена жизни человека вообще была исключена из реестра сверхзадач. Вертухай Бархатов становится лишь проводником «политики партии и правительства». Ведь когда он пугает Пичуговых расплатой после победы за то, что жили под немцем в оккупации, то нисколько не преувеличивает.
— В Германии я оказался свидетелем характерной сцены. Мы никак не могли взять какую-то немецкую деревню. Место просматриваемое, простреливаемое со всех сторон. Несколько раз начинали атаки, уходили в укрытие, потеряв многих.
Ночью появился командир корпуса, палкой бил нашего комдива, вопя истошным матом: «К утру не возьмешь деревню — расстреляем!». Что вы думаете? На рассвете вцепились мы в фашиста зубами. Шли по ровному месту — нам, правда, еще чуть артиллерии добавили — но положили своих… Ох, вспоминать не хочется.
После каждого боя первый вопрос: «Кто?». Мы втроем пришли из училища. Один из нас, Юра Никитин, попал под снайперскую пулю. Мы с Сережей Ивановым его отыскали, могилу вырыли настоящую, имя его написали. А когда наступление… что вы. Сколько осталось брошенными.
— Может, именно потому и надо снимать о войне, отдавать долги?
— Мы же все время воюем. Афганская. Чеченская. Когда министр обороны машет шашкой: «Я этот Грозный одним полком возьму!». Смотрю на него и думаю: ничего у нас не меняется. Тридцать лет царь воевал на Кавказе, ничему история нас не научила.
Думаете, таких военачальников во время Отечественной не было? Когда посылали в атаку с ходу: взять высоту, деревню, на смерть — роту, если не батальон отправить, чтобы отписать потом начальству, какой лихой командир.
— Петр Ефимович, может, сегодня, чтобы снимать правдиво войну, нужны большие средства?
— И денег у нас было мало, и спешка страшная. Ночи в мае короткие. Могли начать съемку только в пол-одиннадцатого вечера, а в полчетвертого уже светает. Вряд ли получилось бы что-то без энергии продюсера и по совместительству моей жены Миры Тодоровской. Последних семь фильмов снимаем вместе. Ради нашей картины она сделала невозможное. Вы знаете, что в плане Федерального агентства стоял другой сценарий? Благодаря ее усилиям нам удалось снять «Риориту».
— Что с прокатом? Ваша антигероика не ко времени. С нашей новой державностью нужны духоподъемные картины.
— Есть такая тревога. Цензуры у нас как бы нет. Но если фильм не возьмет ни один канал, ни один прокатчик… могу взять коробку с пленкой под мышку и гулять с ней по бульварам, рассказывая прохожим сюжет. DVD уже появились, мне от Сережи Бодрова передали, что фильм нравится молодым.
— Честные картины о войне возникают, как правило, с наступлением демократии. В оттепель вышла целая обойма в высшей степени достойных работ. Хорошее кино о войне исчезает вместе с желанием общества говорить правду о себе и своем прошлом.
— Когда устроили судилище Виктору Платоновичу Некрасову в Киеве, в зале Верховного совета Украины сидело все республиканское правительство плюс министр обороны Малиновский. Выступающие один за другим топтали писателя с изощренным сладострастием. Наконец ему, сидящему где-то сзади, дали слово. Он вышел на трибуну и в звенящей тишине по-военному доложил: «Я писал и буду писать правду и только правду, которую мы завоевали в окопах Сталинграда». Все встали, как по команде, и, потянувшись к центральному проходу, размахивая кулаками, стали хором скандировать «Ганьба!», что по-украински значит позор. …Как вы думаете, сегодня такое снять позволят?
Лариса Малюкова
обозреватель «Новой»
08.05.2008
