Мир догадок и тайн… Мир коварства и обмана, в котором как рыбы в воде чувствовали себя не только мужчины, но и женщины...
Дамы плаща и кинжала – так можно назвать этих бесстрашных женщин, которые, забыв о семье, покое, рискуя честью и жизнью, бросались в головокружительные интриги, меняли имена, а зачастую и внешность, добывая таким образом ценные сведения. Благодаря им становились известными тайны властителей мира, решалось будущее стран и народов. Выведать государственную тайну, оказать влияние на политику целой страны или поведение некоего выдающегося человека, организовать убийство императора или полководца – они справлялись с этими заданиями с той же лихостью, что и их коллеги сильного пола.
Их сила была в их слабости.
Виртуозные притворщицы, они порой и сами не могли отличить свою ложь от своей правды. Каждая из них мечтала об амплуа главной героини интриги!
Каждая из них вела свою роль под маской невидимки. Великую роль – или эпизодическую, ведущую – или одну из многих. Кто-то из них вызывает восхищение, кто-то – отвращение.
Что заставило этих женщин вести столь опасные игры – воля судьбы или собственный выбор?..
Странные цели вели их, побуждали рисковать покоем, честью, жизнью – своими и чужими. Странные цели, а порою и непостижимые – тем более теперь, спустя столько лет и даже веков. Хотя… ведь было же когда-то сказано, что цель оправдывает средства. Для них это было именно так.
...Зимним днем 1857 года группа парижских зевак стояла у роскошного старинного дома, ранее принадлежавшего Талейрану, к которому непрерывно подъезжали кареты, а в подъезд вносили большие венки и букеты.
— Кого хоронят? – поинтересовался один зевака у другого.
— Какую-то русскую княгиню фон Ливен.
— Фон Ливен? – повторил первый. – Странно, княгиня русская, а фамилия немецкая. – И направился дальше, удивленно покачивая головой и перебирая все известные ему русские фамилии, оканчивающиеся на «офф»: Орлофф, Нахимофф, Чернышофф, Горчакофф... Будь он терпеливее, то дождался бы того, как сам министр иностранных дел, будущий канцлер Российской империи, князь Горчаков в сопровождении посла Киселева подъехал к дому Талейрана и, сняв шляпу, направился к распахнутой двери.
Покойница, сухонькая, скорбно сжавшая губы, лежала в утонувшем в цветах гробу, облаченная в черное бархатное платье фрейлины Российского императорского двора, в княжеской короне, с распятием из слоновой кости в руках..
Двери на балкон были открыты, от теплого весеннего ветра колебалось пламя свечей, цветы еще пахли свежестью, не успев приобрести тяжелого запаха увядания и тлена.
А совсем недавно в этом доме кипели веселье и жизнь. Зеркала, не затянутые тогда крепом, отражали разношерстную и блестящую толпу завсегдатаев великосветского, приобретшего мировую славу салона княгини Ливен королей, министров, выдающихся государственных и общественных деятелей, знаменитых писателей, актеров и музыкантов, и среди них Альфред де Мюссе, Теофиль Готье, Оноре де Бальзак.
И в центре этой толпы самый близкий, интимный друг графини Франсуа Гизо. Известный историк, он в сорокалетнем возрасте пришел в большую политику: после переворота 1830 года стал министром внутренних дел, затем народного просвещения, а с 1840 года – министром иностранных дел и даже премьер-министром Июльской монархии, фактическим руководителем всей ее политики до 1848 года, когда революция смела старый режим. Он пережил Дарью Христофоровну на семнадцать лет, уже не возвращаясь к политике, но всегда вспоминал дни и часы, проведенные с его возлюбленной Доротеей, от которой у него не было ни личных, ни государственных секретов.
Кем же она была, графиня, она же светлейшая княгиня Ливен?
Дарья Христофоровна Ливен, урождённая Доротея фон Бенкендорф, сестра шефа жандармов и Главного начальника III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александра Бенкендорфа, родилась 28 (17) декабря 1785 года в семье рижского военного губернатора генерала от инфантерии Христофора Ивановича Бенкендорфа. Христофор Иванович Бенкендорф
Её мать, Анна-Юлиана, урождённая баронесса Шиллинг-фон-Капштад, была подругой детства принцессы Софии Марии Доротеи Августы Луизы фон Вюртембергской – будущей императрицы Марии Фёдоровны, второй супруги императора Павла I. Анна-Юлиана, урождённая баронесса Шиллинг-фон-Капштад
В августе 1776 года Анна-Юлиана вместе с Софией Доротеей фон Вюртембергской приехали в Россию из Монбельяра. В этом небольшом городе, столице одноимённого княжества, входившего в состав Священной Римской империи, они провели детские и юношеские годы.
26 (15) сентября 1776 года принцесса София Мария Доротея Августа Луиза фон Вюртембергская принимает православное крещение под именем Марии Федоровны, а 7 октября (по юлианскому календарю - 26 сентября) 1776 года в Санкт-Петербурге состоялось её венчание и свадьба с наследником российского престола. Через некоторое время выходит замуж и Анна-Юлиана.
Несмотря на то, что одна жила в Риге, а другая – в Санкт-Петербурге, дружеские отношения между ними сохранились. Мария Фёдоровна не забывала свою подругу детских лет.
Анна-Юлиана умерла 22 (11) марта 1797 года за границей, где находилась на лечении. Она страдала от ревматизма, от которого всю жизнь будет мучиться и её дочь. 11-летняя Дарья и её сестра Мария, которая была старше всего на год, остались на попечении императрицы Марии Фёдоровны.
Несмотря на то, что они уже вышли из возраста, в котором девочек принимали в Смольный институт благородных девиц (по уставу девочки должны были поступать в это заведение не старше шестилетнего возраста и оставаться там двенадцать лет), она решила устроить их именно туда.
Впоследствии императрица каждую неделю навещала сестёр. В отличие от других воспитанниц, которые спали в общей спальне, сёстры Бенкендорф занимали привилегированное положение – у них были отдельные комнаты. Зная, что они находятся под покровительством императрицы, руководство Смольного института относилось к ним соответственно.
Дарья получила лучшее по тем временам образование, она умела говорить и читать на четырёх языках, изучала музыку и танцы. В феврале 1800 года сёстры Бенкендорф окончили Смольный институт, и императрица занялась обустройством их личной жизни.
Старшая - Мария - была пожалована во фрейлины императрицы и вышла замуж за генерал-майора Ивана Егоровича Шевича.
Дарья, которая пользовалась особой благосклонностью императрицы, была пожалована во фрейлины ещё в 1799 году, будучи воспитанницей Смольного института. Мария Федоровна намеревалась подыскать своей протеже достойного жениха, и её выбор пал на генерал-лейтенанта графа Алексея Андреевича Аракчеева.
Дарья пришла от него в ужас, и вскоре императрица нашла другого кандидата. Им оказался 26—летний красавец, любимец императора Павла I, начальник Военно-походной канцелярии Его Императорского Величества, генерал-адъютант граф Христофор Андреевич Ливен. Христофор Андреевич Ливен
Pаньше он отчаянно не хотел на ней жениться, и кабы не маменька…
– Послушайте, мой дорогой мальчик, вам придется смириться. Дашенька Бенкендорф – прелестное создание, а главное, к ней весьма благоволит императрица. Вы ведь знаете, что покойная матушка Дашеньки, Мари Бенкендорф, урожденная баронесса Шиллинг фон Канштадт, была задушевной подругой ее величества Марии Федоровны, и императрица поклялась, что после ее смерти не оставит Дашеньку. Так оно и вышло. Великодушная государыня отдала сироту в Смольный институт, потом взяла под свое попечительство, определила во фрейлины и вот теперь решила выдать замуж. Выбор императрицы пал на вас, и я вижу в этом великую честь!
Голос графини Шарлотты фон Ливен, статс-дамы императрицы Марии Федоровны и бессменной воспитательницы всех ее сыновей, молитвенно дрогнул. Все, что исходило от царствующей фамилии, было для нее священно, воля императора и его супруги – непререкаема, и ежели бы государыня решила дать ее в жены даже сыну мадам Шевалье, Шарлотта фон Ливен, наверное, смирилась бы и с этим. Однако Дашенька Бенкендорф – совсем даже не худший вариант! Она из прекрасной семьи, ее отец – военный губернатор Риги, ее брат Саша дружен с великими князьями Александром и Константином. Сама Дашенька очень мила… немного худа, конечно, однако у нее дивные темно-серые глазки, свежие вишневые губки, чудесные белокурые локоны и воистину лебединая шея. Барышня неглупа, хорошо образованна. Что еще нужно Христофору?!
– В чем дело, сын мой? – наконец спросила Шарлотта Карловна прямо, добавив металла в свой голос. – Чем вам не нравится Дашенька?
– Матушка, если честно, я на дух не переношу Сашку Бенкендорфа, – простонал Христофор. – Это такой наглец! Он уже прибрал к рукам наследника, а также его брата Константина, и, помяните мое слово, когда подрастет Николай, Сашка и до него доберется!
На какой-то миг Шарлотта онемела от такой нелепости.
– Помилуйте, дитя мое, но ведь вам же не с Сашкой Бенкендорфом венчаться! – наконец обрела она дар речи. И отчеканила: – Я же сказала вам, что его величество Павел Петрович желает видеть своего военного министра женатым! А сейчас у нас нет другой достойной кандидатуры, кроме Дашеньки Бенкендорф, которая, что очень кстати, в вас влюблена. Вы, впрочем, быть может, хотите, побыв уже три года в почетной министерской должности, уступить портфель и звание генерал-адъютанта кому-то другому? Да?
– Нет! – в ужасе ответил Христофор.
– Тогда – под венец! – простерла Шарлотта указующий перст к дверям, как будто прямо там, за порогом, уже стоял священник, готовый обвенчать молодых, а при нем влюбленная невеста в белом платье…
И хоть никого там не было, а все же венчание свершилось днями, очень быстро, и Христофор буквально наутро после брачной ночи покаялся, что не сразу разглядел, какая прелесть его Дашенька.
Первые годы замужества Дарья Христофоровна жила беспечной жизнью в Петербурге. Она была повсюду, где была императорская семья. Пока муж делал военную и дипломатическую карьеру, она вела весёлую светскую жизнь, танцевала и флиртовала. У неё был роман с великим князем Константином Павловичем, какое-то время она увлекалась генерал-адъютантом князем Пётром Петровичем Долгоруковым — одним из приближенных императора Александра I. Но это – так – цветочки. Потом пошли куда более значимые фигуры…
Между тем Европа вступила в период так называемых Наполеоновских войн... Для России это было нелёгкое время. Время коалиций и предательства союзников. Время поражений и побед.
Особенно тяжёлыми были поражения в сражении под Аустерлицем 1805 года, которое вошло в историю как "битва трёх императоров" - Наполеона I, Франца II и Александра I. Россия тогда потеряла 21 тысячу человек. И сражение под Фридландом 1807 года, которое завершилось разгромом русской армии.
Итогом этой победы Наполеона стало подписание в 1807 году унизительного для России Тильзитского мира.
Тильзитский мир вознёс Наполеона на вершину могущества, а императора Александра поставил в тяжёлое положение. Чувство неловкости и унижения особенно ощущалось в обеих русских столицах. Фридланд и Тильзит в русском обществе считались не только несчастьем, но и позором.
Граф Ливен участвовал вместе с царем Александром в бесславном Аустерлицком сражении, а потом, уже на переговорах в Тильзите, делал первые шаги на дипломатическое поприще. Впервые соприкоснулась с миром высокой политики и его жена. Причём о ходе и содержании переговоров французского и российского императоров она знала даже больше, чем муж.
Дело в том, что почти все переговоры с Наполеоном Александр вел лично, не прибегая к услугам переводчика и секретаря-протоколиста.
Граф Ливен и другие молодые дипломаты только готовили отдельные бумаги, которые могли понадобиться государю, и о содержании переговоров не знали. В отличие от них Дарья Ливен знала об этом почти из первых рук – от вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Таким образом, молодая графиня была в курсе практически всех деталей российско-французских переговоров и впервые проникла в святая святых высшей политики.
В начале июля 1807 года в Царском Селе в парадных залах Большого Екатерининского дворца давался бал, в честь успешного завершения переговоров в Тильзите. Великосветские дамы замирали от желания быть приглашенными Александром I, который не только прекрасно танцевал, но и любил танцевать. Но к их великому огорчению и жгучей зависти приглашения государя удостоилась молодая супруга генерал-адъютанта царя графиня Дарья Ливен.
— Мне больше нравится имя Доротея, и позвольте я буду называть Вас так. Оно подходит Вам, в нем слышится что-то неукротимое...
— Ваше Величество! Если Вы сумели хотя бы на время укротить самого Бонапарта...
— Почему же на время? Наш союз будет продолжительным и прочным.
— О нет, Ваше Величество! Вспомните мои слова через пять лет.
Государь нахмурился.
— Я еще никогда во время танцев не говорил с женщинами о политике. Посмотрите, какой красивый фейерверк...
Молодая графиня оказалась пророчицей – ровно через пять лет 24 (12) июня 1812 года Великая армия Наполеона вторглась в пределы России...
Интересно, вспомнил ли Александр I о своём мимолётном разговоре с Дарьей Ливен, когда ему доложили о том, что войска Наполеона перешли границу России. Вряд ли. (Да и был ли такой разговор на самом деле?) Но то, что она ему запомнилась, – очевидно. И не только потому, что она была женой его генерал-адъютанта и фрейлиной его матери.
12 января 1810 года (31 декабря 1809) граф Ливен был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлине.
В те годы Берлин был одной из самых провинциальных столиц Европы. По сравнению с Санкт-Петербургом всё здесь казалось мелким и скучным. Дарья (Доротея) Ливен много времени посвящала воспитанию детей, сопровождала в поездках на море, на воды. Она надеялась, что их с мужем пребывание в Берлине будет недолгим.
Никакие важные дела здесь не решались, и назначение сюда можно было бы расценить как почетную ссылку. Но супруги, особо не переживали.
Центром светской жизни, хоть и не такой блестящей, как в российской столице, был Сан-Суси - один из самых известных дворцов Гогенцоллернов, расположенный в восточной части одноимённого парка в Потсдаме, который находился всего в 20 км к юго-западу от Берлина.
Приемы, балы, вечера, карточные игры… Здесь завязывались полезные знакомства, а из разговоров дипломатов, приезжавших со всех сторон Европы, можно было почерпнуть немало интересной информация. Этим и занимался граф Ливен. Но особенно много ценной информации удавалось добыть его жене – перед хорошенькой женщиной мужские языки развязывались сами собой, и каждый стремился продемонстрировать свою близость к сильным мира сего и знание их секретов.
Кроме того, графиня Ливен была хозяйкой модного литературно-политического салона, который часто посещали видные политики и дипломаты разных стран. Из разговоров с ними супруги Ливен одними из первых узнали об антироссийском характере прусско-французских и австро-французских переговоров и о планах Наполеона напасть на Россию, о намерениях австрийского канцлера Меттерниха выйти из войны с Францией и заключить с ней союзный договор. Именно тогда Дарья (Доротея) Ливен почувствовала вкус к аналитической разведке и сделала первые шаги в этой области.
Но самое главное заключалось в том, что российский посланник в короткое время сумел приобрести доверие короля Пруссии Фридриха Вильгельма III, чему в немалой степени способствовала опять же Дарья Ливен. Когда 19 (7) июля 1810 в возрасте 34 лет скончалась любимая супруга Фридриха III - Луиза Августа Вильгельмина Амалия, графиня Ливен проявила немалый такт и сочувствие, поддерживая короля в постигшем его горе. Искреннее участие, проявленное со стороны супругов Ливен, сблизило их с Фридрихом III. Они стали частыми гостями в его дворце и вели с ним продолжительные беседы о положении в стране и будущем Пруссии.
Как и надеялась Дарья Ливен, их пребывание в Берлине было недолгим. 30 (18) июня 1812 года они покинули столицу Пруссии. Прожив несколько месяцев в Петербурге, 17 (5) сентября 1812 граф Ливен был назначен послом в Великобритании и в конце октября 1812 года супруги отбыли в Лондон.
Лондон встречал нового российского посла, любимца Александра I графа Христофора Ливена, приезд которого знаменовал новый период в англо-российских отношениях. И никто даже предположить не мог, какую роль в этих отношениях сыграет его молодая супруга, которая буквально через несколько месяцев заняла видное положение в британском обществе.
Прелестная Доротея или Доротти, как звали Дарью Христофоровну Ливен на английский манер, покорила сердца английских аристократов. Благодаря своему очарованию и живости манер, столь не свойственных чопорному английскому обществу, она сделалась одной из законодательниц мод лондонского общества. Считается, что именно она познакомила англичан с вальсом, который был тогда моден на континенте, но ещё неизвестен в Англии.
Иностранные дипломаты отмечали, что по своему влиянию графиня Ливен нисколько не уступала супругу. Её даже называли подлинным русским послом в Англии, и получить приглашение в её лондонский салон считалось большой честью. Здесь всегда толпилась высшая английская знать и министры двора Его Величества. На протяжении 22 лет (1812-1834) салон супруги русского посла был местом неофициальных встреч виднейших государственных и политических деятелей Великобритании и других стран Европы.
В салоне супруги русского посла велись споры и обсуждались важнейшие вопросы европейской политики. Таким образом, Дарья Ливен была постоянно в курсе всех важнейших политических новостей и даже случайных слухов, и от ее наблюдательного ума не ускользали нюансы ещё даже не созревших политических решений.
При её участии обсуждались важнейшие вопросы европейской политики (как уже упоминалось, поклонники называли Дарью Ливен "женщиной-дипломатом" и "дипломатической Сивиллой"), её поддержки искали лидеры обеих британских политических партий - Тори и Вигов.
Если верить молве, перед обворожительной женой русского посла не устоял даже лорд Байрон, поэма которого "Паломничество Чайльд-Гарольда" имела небывалый успех не только в Англии, но и во всей Европе.
Она была столь очаровательна, что в неё без памяти влюбился уже упомянутый граф Чарльз Грей, будущий 26-й премьер-министр Великобритании, который, как утверждается, был 32-м потомком … князя Рюрика, основателя Киевской Руси. Тот самый лорд Грей, в честь которого назван популярный чай с бергамотом - "Эрл Грей".
В числе постоянных посетителей салона Дарьи Ливен был и Георг-Август-Фредерик, принц Уэльский. Причём со временем русский посол и его супруга вошли в ближний круг друзей будущего короля Великобритании Георга IV. А это дорогого стоило. Он уже тогда был принцем-регентом – то есть фактическим правителем Великобритании. (5 февраля 1811 года король Георг III был признан недееспособным вследствие тяжёлого психического заболевания, и его старший сын, принц Уэльский, был провозглашён принцем-регентом и оставался им до смерти отца 29 января 1820 года. Период 1811-1820 годов называется эпохой Регентства). Супруги Ливен были частыми гостями принца в Brighton Pavillion ("Королевский павильон" в Брайтоне – летняя приморская резиденция) и в Букингемском дворце - официальной лондонской резиденции британских монархов.
Мало того, когда в 1819 году в Лондоне у четы Ливен родился сын, названный Георгием в честь наследного принца-регента, то он вызвался быть крёстным отцом и не уставал повторять, как похож (!) на него ребёнок. Правда, злые языки тут же окрестили Георгия "сыном Конгресса", намекая на то, что его отцом был министр иностранных дел Австрии князь Меттерних.
Роман между ним и Дарьей Ливен начался ещё на Венском конгрессе в 1814 году и получил бурное продолжение в ноябре 1818 года, когда Дарья Ливен в составе российской делегации принимала участие в Аахенском конгрессе стран-членов Священного союза.
Пользуясь своими связями, супруга русского посла регулярно наведывалась с визитами в различные районы страны, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались её высокопоставленные знакомые.
Как отмечал английский историк и политический деятель Харолд Уильям Вазейл Темперлей (1879—1939), "никогда ещё иностранка не получала столько сведений об английском обществе из первых рук и не обладала в нём бóльшим влиянием".
Полученные сведения Дарья Ливен передавала супругу либо направляла дипломатической почтой брату Александру Бенкендорфу в Санкт-Петербург. Как-то раз супруг предложил ей самой составить донесение и направить его непосредственно министру иностранных дел России графу Карлу Васильевичу Нессельроде. Получив донесение, Нессельроде - опытный дипломат, ведавший внешней политикой России практически с 1812 по 1856 год, понял, что обрёл в лице супруги российского посла не только информатора, но и разведчика-аналитика, который со временем может стать бесценным агентом влияния, и вступил с ней в частную переписку, обсуждая вопросы европейской политики. С её мнением он считался. И не он один. Даже император Александр I, ознакомившись с донесениями Дарьи Христофоровны, в письме к Нессельроде шутливо сожалел о том, что графиня Ливен носит юбки — из неё вышел бы блестящий дипломат.
В каждой шутке есть доля правды. И в данном случае эта доля была весомой. Дарья Ливен действительно была в центре главных международных событий. А её тесные связи в высших придворных, правительственных и дипломатических кругах Англии укрепляли влияние её мужа и позволяли русскому правительству не только получать необходимую информацию, но и в ряде случаев проводить нужную ему политику.
Так, например, именно из депеш, поступивших из Лондона, русское правительство узнало о тайном договоре между Австрией и Англией о фактической передаче итальянских монархий во власть австрийского императора Франца II, подписанном в Праге 27 июля 1813 года. Но Россия могла дать свое согласие на это только в обмен за польские провинции, а Пруссия — за Саксонию. От решения этих проблем зависел успех Венского конгресса. Сообщения Дарьи Ливен помогли Александру I и министру иностранных дел графу Нессельроде сформулировать российскую точку зрения на обсуждавшиеся вопросы.
В 1814 году российский посол в Лондоне граф Христофор Ливен был включен в состав российской делегации на Венском конгрессе. Вместе с ним в Вену приехала и Дарья. Здесь она впервые встретилась с графом Карлом Нессельроде, с которым давно уже находилась в переписке. Ему было тридцать четыре года, ей двадцать девять, и уже с первой встречи между ними возникли доверительные отношения, не прекращавшиеся до последних дней жизни Дарьи Ливен.
Но эти отношения никогда не переходили за черту чисто деловых и дружеских. Дарья часто делилась с Нессельроде своими секретами, нередко интимными, и выполняла поручения графа, носившие иной раз, мягко говоря, нескромный характер.
Именно Нессельроде познакомил ее со своим старым приятелем князем Меттернихом, которого весьма уважал и считал образцом государственного мужа и политика. Но уважение уважением, а дело надо было делать, и Нессельроде посчитал, что Доротея окажется ему хорошей помощницей.
Так и случилось.
29 ноября 1814 года Людвиг Ван Бетховен в присутствии коронованных особ дирижировал патриотической кантатой «Славный миг». Он был на вершине славы, короли и министры стоя аплодировали ему, и как раз в эти минуты всеобщего подъема и взаимного обожания Нессельроде сумел свести Доротею с Меттернихом.
По свидетельству современников, она не отличалась классической красотой (хотя портреты свидетельствуют об обратном), была худощава, выше среднего роста.
Но Меттерних не мог отказать себе в радостях свидания с Доротеей. Вначале они носили чисто светский характер, затем стали уединенными и, наконец, интимными.
И хотя Венский конгресс прославился легкостью царивших на нем нравов, связь эту нельзя было афишировать.
Под покровом темноты, инкогнито, в наемных каретах любовники раздельно направлялись в какую-нибудь загородную гостиницу. Там Доротея тихо, шурша юбками, поднималась в комнату, где ее ждал князь, и падала в его объятия.
Конечно, разговоры велись не только о любви, музыке и красотах Вены. То, что происходило на конгрессе, было постоянной темой бесед, и Доротея из первых уст узнавала о многих тайнах, которые на другой же день становились известными «лучшему другу» князя Меттерниха, графу Карлу Нессельроде.
Таким путем Александр узнал о тайных переговорах Меттерниха и Кэстльри с прусским министром Гарденбергом.
После этого Александр позвал Меттерниха к себе и, как вспоминал Талейран: «Между ними произошел разговор, в течение которого он обращался с этим министром так высокомерно и применял такие резкие выражения, что они могли бы по казаться из ряда вон выходящими даже по отношению к собственным его слугам». Меттерних заговорил о выходе в отставку. Он так и не узнал об источнике утечки информации, так как Александр умело замаскировал его, сославшись на прусского короля.
Но во всей этой истории с Меттернихом самое пикантное заключается еще в одном обстоятельстве. Общаясь с Дарьей, он преследовал не только любовные цели. Она ему была нужна как ценный агент, близкий и к российскому, и к английскому двору. Ему удалось «уговорить» ее и, с ведома Нессельроде, Дарья дала свое согласие, став, таким образом, двойным агентом, служащим и Австрии и России, но отстаивающей, конечно, интересы последней.
В июне 1815 года Венский конгресс завершился, и делегации разъехались по домам.
Дарья Ливен снова оказалась в знакомой атмосфере Лондона. Возродился ее салон, постоянные посетители и поклонники хозяйки вновь заполнили шумной толпой залы посольства, и информация, получаемая ею, потекла теперь уже в два адреса – в Вену и Петербург. При этом в Петербург направлялись в копии и те донесения, которые шли в Вену, таким образом и Нессельроде и Александр I были в курсе этой переписки и иногда придавали ей нужное направление.
26 сентября 1815 года три монарха – России, Австрии и Пруссии, к которым позже присоединился король Франции и ряд других монархов, подписали в Париже трактат Священного союза. Принц-регент Англии Георг, будущий Георг IV, не подписал трактат, но в личном письме к Александру заявил о полном согласии с его принципами.
Текст договора составил царь, но его вдохновительницей стала женщина, баронесса Варвара-Юлия Фитингоф, разведенная жена барона Крюднер. Она не была ни разведчицей, ни шпионкой и ничьим агентом, но называла себя «посланницей божественного Провидения», поэтому заслуживает того, чтобы сказать о ней несколько слов. Проникнутая религией интриганка, жаждущая влияния, хозяйка петербургского салона, главной приманкой и постоянным посетителем которого был сам царь Александр I, она имела на него большое влияние.
После весьма светской жизни (по немецкой пословице: «Старая шлюха становится святошей») Юлия вдруг сделалась набожной и мистически настроенной. С 1812 года она предсказывала падение «черного ангела», то есть Наполеона, и наступление эры мира и всеобщего счастья под покровительством «белого ангела», то есть Александра, предрекала обновление мира через Священный союз царей и торжество Евангелия в братстве народов. Ее письма попали в руки Александру, который их жадно прочитал и разрешил пророчице писать ему самому. После первого падения Наполеона Крюднер предсказала его возвращение с острова Эльба и новое кровопролитие, за которым последует всеобщий мир. Исполнение этого предсказания особенно возвысило ее в глазах Александра, и он внимательно прислушался к ее словам о Священном союзе.
Впоследствии влияние Юлии Крюднер стало столь значительным, что начало беспокоить придворных, и Александр, боясь показаться смешным, перестал с ней видеться и получать от нее мистические послания, запретил ее выступления в защиту освободительной борьбы греков и, наконец, выслал из Петербурга. Впрочем, ее высылали также из многих немецких государств и швейцарских кантонов. Она умерла в 1824 году в шестидесятилетнем возрасте.
Хорошо известно, что Священный союз, вначале носивший скорее религиозно-мистический характер и являвшийся, по выражению Меттерниха, «пустым и звонким документом», вскоре под влиянием того же Меттерниха сделался «лигой монархов против народов».
Роль Меттерниха в европейской политике эпохи Священного союза столь велика, что историки называют этот период «меттерниховской системой». Этот надменный, самовлюбленный и проникнутый сознанием необычайной важности своей персоны человек был заклятым врагом любой революции, всего нового, сторонником политики вмешательства и силового подавления любых освободительных движений. Но, принципиальный сторонник Александра по Священному союзу, он не постеснялся одновременно с участием в создании Священного союза подписать с представителями Англии и Франции секретный договор, направленный против России. Об этом царь узнал из сообщения Дарьи Ливен.
В сентябре 1818 года в Аахене состоялся конгресс, на который Александр лично пригласил графиню. Его величество оказывал ей свое монаршее внимание, часто беседовал с графиней по вопросам европейской политики и дал секретные инструкции. Здесь она вновь встретил ась с Меттернихом, и роман вспыхнул с новой силой. Их встречи продолжались на конгрессах в Троппау в 1820 году и в Вероне – в 1822-м.
Но постепенно умирал Священный союз и угасал роман Климентия-Лотаря Меттерниха и Дарьи Христофоровны Ливен. В 1823-1825 годах она еще направила ему несколько сообщений, в частности запись конфиденциальной беседы с королем Георгом IV, а также другие сообщения, согласованные с Нессельроде, иногда дезинформационные, направленные на ухудшение англо-австрийских отношений, в частности по вопросу о событиях, происходивших в это время на Балканах.
В 1825 году в Петербурге состоялась последняя конференция Священного союза. Кроме Александра, никто из монархов не присутствовал. Австрию представлял Меттерних, но его встречи с Дарьей уже носили платонический характер, ибо к этому времени другой человек был близок к тому, чтобы занять его место – министр иностранных дел Англии Джордж Каннинг.
Александр I принял Доротею для важной конфиденциальной беседы. Откровенный разговор велся о тайных планах серьезного поворота во внешней политике России — постепенного отхода от Австрии и сближения с Англией. Отношения Доротеи с Каннингом как нельзя лучше соответствовали планам царя. Он подробно выслушал ее, проинструктировал, дал несколько других наставлений, а после беседы заявил Бенкендорфу:
— Когда я видел твою сестру последний раз, она была привлекательной девочкой. Сейчас она – государственный деятель.
Тогда же Доротея встретилась с графом Нессельроде. Он детализировал задание царя, подтвердил необходимость разрыва с Меттернихом и создания «прочных отношений» с Каннингом. Лукавый царедворец не называл вещи своими именами, но Доротея прекрасно поняла, что он имел в виду. Она согласилась, тем более что это соответствовало и ее желаниям.
Вернувшись в Лондон, Доротея уже «не могла противиться» ухаживаниям Каннинга.
Завязался новый роман, который длился несколько лет. Эти годы характерны тем, что Россия и Англия из традиционных соперников превратились во временных союзников (правда, очень сомнительных) в деле поддержки борьбы греков против Оттоманской империи. В беседах с Каннингом Ливен доводила до него направленную информацию о том, что Россия все больше склоняется к поддержке борьбы греков. Каннинг, ставший премьер-министром, понимал, что при поддержке России Греция наверняка добьется независимости, а в таком случае нельзя допустить, чтобы она считала себя обязанной только державе, являющейся соперницей Англии. Волей-неволей Англия склонялась к союзу с Россией, и в 1825-1827 годах они вместе участвовали в поддержке греков, в частности в Наваринском сражении, в котором почти полностью был уничтожен турецкий флот.
Роман Дарьи с Каннингом оказался недолгим: в начале 1828 года Джордж умер. После его смерти новый английский премьер Веллингтон занял антироссийскую позицию.
Влияние Дарьи значительно ослабло, но источником информации она оставалась до самого отъезда супругов Ливен из Лондона в 1834 году.
По возвращении в Петербург, где уже царствовал император Николай I, светлейший князь Ливен назначается на почетную должность члена Государственного совета и попечителем наследника престола великого князя Александра Николаевича, будущего царя Александра II.
Но жизнь в Петербурге не сложилась. После привычного европейского ритма, постоянных «тусовок» в салонах, общения с интереснейшими людьми европейского, а то и мирового уровня петербургские будни показались Доротее тоскливыми и скучными, а климат – суровым и унылым.
За долгие годы пребывания за рубежом всех старых друзей и подруг она растеряла, новых не приобрела, пожалуй, лишь граф Нессельроде оставался ее постоянным другом.
Приступы ипохондрии, «английского сплина» все чаще охватывали Доротею. Она чувствовала себя одинокой, с мужем у нее было мало общего...
Но тут страшное горе настигло ее – одного за другим она теряет двух своих сыновей.
Мысли о самоубийстве бродят в ее голове, но она пересилила себя и, следуя совету Нессельроде, навсегда покинула Россию, хотя никогда не теряла любви и чувства преданности к своей стране.
Говорят, что время – хороший лекарь, но плохой косметолог. Может быть и так, но только не в отношении Доротеи Ливен. Даже безвременная смерть её младших сыновей, по которым она всё ещё носила траур, не отразилась на её красоте. В свои пятьдесят с небольшим княгиня Ливен выглядела максимум на 35 и по-прежнему привлекала мужчин.
Приехав в Париж весной 1837 года, она была поражена. По сравнению с захолустным Баденом он был как хрустальный бокал шампанского по сравнению с унылой кружкой лечебной минеральной воды.
Доротея сразу же окунулась в бурную жизнь французской столицы. Поспособствовал этому и Талейран, который издавна питал слабость к красавице княгине и всячески ей протежировал. Впрочем, и без его покровительства пригласить к себе воспитательницу царских детей и супругу наставника наследника российского престола стремились именитейшие аристократические семьи Франции.
На одном из обедов, который давал в её честь герцог Виктор де Брольи княгине Ливен представили известного французского историка, бывшего министра народного просвещения Франции Франсуа Гизо.
"За обедом, – писал он впоследствии, – сидя рядом с княгиней Ливен, я был поражен печальным выражением ее лица и манерами, исполненными достоинства; она была в глубоком трауре и, по-видимому, находилась под гнетом тяжелых мыслей, начинала разговор и неожиданно прекращала его. Раз или два она взглянула на меня, как будто удивленная тем, что слова мои привлекли ее внимание. Я расстался с нею с чувством глубокой симпатии к ней и к ее горю; при следующем свидании она выразила желание продолжать со мной знакомство".
Эта встреча стала знаковой в судьбе обоих, их "лебединой песнью" и последним даром любви. Взаимному сближению способствовало и общее горе, которое обрушилось на них: в июне 1838 года в Америке умер сын Доротеи Константин. Об этом ей даже никто не сообщил официально. Просто письмо, которое она ему отправила, вернулось с пометкой о смерти адресата. А незадолго до этого умер сын Франсуа Гизо, которого так же, как и отца, звали Франсуа.
Это было трудное время для обоих, и они старались поддержать и утешить друг друга. Даже на светских раутах они часто появлялись вдвоём, и это стало предметом пересудов в высшем свете. Пересудов, но не осуждения. Гизо был вдовцом, а чисто формальные отношения княгини Ливен с мужем не были ни для кого секретом. Да и недавняя смерть их сыновей не могла не вызывать сочувствия. Так что принимали их хорошо, и двери домов самых знатных семей Парижа были для них всегда открыты.
Но Доротея и сама стала принимать у себя в салоне парижский высший свет и представителей дипломатического корпуса французской столицы. Сначала это было в бельэтаже, который она снимала в одном из особняков на улице Риволи – одной из самых длинных и известных в Париже, которая была естественным продолжением Елисейских полей на восток от площади Согласия.
Однако, Доротея считала, что светский салон в съёмной квартире – это не "комильфо”, иными словами – не соответствовало правилам светского приличия и так называемого "хорошего тона". Но вскоре решился и этот вопрос…
Вскоре после смерти Талейрана княгиня Ливен купила у его наследницы и своей подруги герцогини де Дино великолепный старинный особняк на улице Сен-Флорантен, 2 (напротив сада Тюильри). Это был последний и самый любимый дом Талейрана. В нём он и умер. Теперь хозяйкой этого особняка, в котором было 17 комнат на верхнем этаже и 16 на втором, стала княгиня Ливен.
Доротея искренне сожалела о смерти старого дипломата, которому она симпатизировала, впрочем, как и он ей. Они были похожи друг на друга - любовью к интригам, склонностью к тайной дипломатии, умением добывать и анализировать полученную информацию, знанием человеческих слабостей и умением использовать других в своих целях. Княгине Ливен казалось, что дух Талейрана незримо присутствует в комнатах ещё недавно принадлежавшего ему особняка и бродит среди гостей её парижского салона…
Узнав о том, что княгиня Ливен решила окончательно обосноваться в Париже, император Николай I был возмущён и потребовал её немедленного возвращения в Россию.
Князь Ливен убеждал жену покориться царской воле. Княгиня отказалась. В письме своему старому, верному и все понимающему другу, лорду Чарльзу Грею, Доротея жаловалась: "Требуют, чтобы я вернулась… Но для меня жить в Петербурге то же, что идти на верную смерть. Как бы человек ни чувствовал себя несчастным, он дорожит жизнью".
Столь резкая реакция императора на отказ Доротеи Ливен вернуться в Россию была вызвана тем, что сделав её наставницей своих детей, Николай I рассчитывал увидеть в ней наследницу и продолжательницу той педагогической методы, безупречных манер, выдержанности и деликатности, которые были свойственны её свекрови Шарлотте Ливен.
Неудивительно, что Николай I был, мягко говоря, раздражён поведением Доротеи Ливен. Он и раньше крайне негативно относился к отъезду княгини из России, а уж отказ вернуться воспринял как проявление неприязни к его сыну и к себе лично. Не помогало даже заступничество её брата, шефа жандармов Александра Бенкендорфа. В разговоре с ним император в самых жёстких выражениях потребовал её возвращения.
И тогда на помощь Доротее снова пришёл министр иностранных дел Карл Нессельроде. Он напомнил Николаю I о том, какую роль она играла в Лондоне, будучи информатором и агентом влияния российского правительства в Англии, и сумел убедить императора в том, что пребывание княгини Ливен в Париже и её талант в области тайной дипломатии может принести ощутимую пользу России.
Для Николая I, который прекрасно понимал, что найти управу на строптивую княгиню и заставить её вернуться практически невозможно, это был шанс "сохранить лицо", и он нехотя согласился.
Парижские салоны в эпоху Реставрации и при Июльской монархии имели чётко выраженную политическую ориентацию и делились на либеральные и консервативные. Одним из самых знаменитых ещё со времён Империи был салон Жюли Рекамье (полное имя Жанна Франсуаза Жюли Аделаида, в девичестве — Бернар), более известный как салон мадам Рекамье. Обаяние Жюли, её ум и политические взгляды привлекали к ней в салон людей различных возрастов и положений. Многие знаменитые мужи девятнадцатого столетия были влюблены в мадам Рекамье.
Соперничать с мадам Рекамье было непросто, но Доротее Ливен пригодился её лондонский опыт. Она в совершенстве владела непростым искусством ведения светского салона, где политика, шпионаж, светская жизнь, культура и лёгкий флирт переплетались и сливались воедино. И вскоре литературно-политический салон графини не уступал по популярности салону мадам Рекамье.
"Среди блестящего общества этого прославленного салона, среди дам, обращавших на себя внимание красотой, молодостью, изяществом туалетов и любезностью, наибольший интерес для всех (сохранилось множество отзывов современников об этом!) представляла сама княгиня. Она первенствовала над всеми, очаровывала и умом, и необыкновенной ясностью и силой мысли. Она обладала исключительным искусством возбудить и поддержать общий оживленный разговор. Она еще больше похудела, но это странным образом только способствовало ее женской прелести. Глаза стали огромные, по-девичьи изумленные и сияли так, что мужчины цепенели, лишь спустя некоторое время вспоминая, сколько на самом деле лет этой grande dame".
Неудивительно, что у неё была масса поклонников. Ею восхищался известный ловелас и дамский угодник маркиз Александр Дюма Дави де Ла Пайетри - знаменитый драматург, романист, поэт, писатель, сказочник, биограф, журналист, бунтарь и вообще выдающийся человек, более известный, как Александр Дюма–отец.
Умом и обаянием княгини Ливен был покорён и один из основоположников реализма в европейской литературе, Оноре де Бальзак. Причём, французский историк и романист, брат Альфонса Доде, Эрнст Доде, полагал, что именно княгиня Ливен стала прообразом некоторых героинь эпохи Реставрации в романах Оноре де Бальзака.
В её салоне читали свои стихи Альфред де Мюссе, которого называли французским Байроном, и Теофиль Готье - один из вдохновителей "Парнаса" – литературного объединения, созданного во Франции во второй половине ХIХ века. Частым гостям был умнейший, но скучноватый Жозеф Эрнест Ренан – известный философ, историк христианства,семитолог, член Французской академии.
Среди гостей княгини выделялся импульсивный Луи Адольф Тьер — автор трудов по истории Великой французской революции, член Французской академии и… премьер-министр королевства Франция в 1836-1939 гг. Будущий Первый президент французской Третьей республики (в 1871-1873 гг.) был соперником Франсуа Гизо на политическом поприще, но это соперничество за влияние на умы французов и короля Луи-Филиппа имело скорее личный, нежели политический характер. Не случайно Тьер, сформировав свой второй кабинет 1 марта 1840 года, в котором он взял себе ещё и портфель министра иностранных дел, продолжал держать Франсуа Гизо послом в Лондоне, куда его отправило предыдущее правительство. Будучи профессиональным политиком, Тьер предпочитал держать своего соперника подальше от короля и Доротеи Ливен, которая приобретала всё большее влияние в обществе сильных мира сего.
Элегантной и остроумной княгиней был очарован и генерал Луи Эжен Кавеньяк, будущий военный министр Франции (назначен в мае 1848 года) и главный организатор жестокой расправы над восставшими парижанами в июне 1848 года, после чего стал военным диктатором и неудачно баллотировался в президенты Франции.
Играть в салоне княгини Ливен считали за честь выдающиеся композиторы и пианисты - Ференц (Франц) Лист и Фредерик Шопен, о котором говорили, что никогда — ни до, ни после Шопена — на его родине, Польше, не рождался музыкальный гений такого уровня.
Бывал там и Франсуа Рене де Шатобриан, правда, не в качестве поклонника Доротеи Ливен, а скорее "лазутчика" мадам Рекамье, к которой он испытывал нежные чувства и потому весьма ревниво относился к популярности салона княгини. Позднее, в своих "Замогилных записках", в которых он как очевидец описал Великую французскую революцию 1789-1794 гг., Империю, Реставрацию, Сто дней Наполеона и Июльскую монархию, Шатобриан нарисовал весьма нелицеприятный портрет Доротеи Ливен: "Женщина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалёкая, не знающая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен". Но Шатобриан, мягко говоря, лукавил. Салон "заурядной, скучной и недалёкой" женщины никогда бы не пользовался успехом в парижском высшем свете и уж тем более не получил бы известность во всей Европе.
Это, конечно, были слова человека, который болезненно воспринимал растущую популярность салона соперницы мадам Рекамье, но в душе наверняка признавал, что княгиня Ливен – личность незаурядная. Уже одно то, что Шатобририан описал её в своих записках наравне с графом Мирабо и маркизом де Лафайетом, который был участником американской войны за независимость, Великой французской революции и июльской революции 1830 года, говорит о том, какое впечатление она на него произвела.
Скорее уж прав был Франсуа Гизо, который писал: "Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди, все стремились заполучить её для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею" (Таньшина Н. Доротея, сестра Бенкендорфа).
Но главное отличие салона княгини Ливен от других парижские салонов, которые и в эпоху Реставрации, и при Июльской монархии имели чётко выраженную политическую ориентацию и делились на либеральные и консервативные, заключалось в том, что он представлял собой “нейтральную почву, где все идеи представлены в равной мере, где прошедшее растворяется в будущем, где старые системы еще пользуются уважением, а новые мысли уже находят понимание”, - отмечала в "Парижских письмах виконта де Лоне" Дельфина де Жирарден, французская писательница, супруга Эмиля де Жирардена - основателя и редактора нескольких известных французских газет.
Здесь люди разных политических убеждений могли спокойно встречаться и мирно беседовать, не переходя на личности и не превращая гостиную в парламент, где иной раз дело доходило до скандалов и чуть ли не потасовок. Всё это делало салон Доротеи Ливен особенно привлекательным. Не случайно она принимала у себя едва ли не всю политическую элиту Франции, включая премьер-министра графа Луи-Матьё Моле и самого "короля-гражданина" Луи-Филиппа. Что не удивительно - Доротея произвела на Луи Моле неизгладимое впечатление ещё летом 1837 года, когда он впервые оказался в её салоне тогда ещё на улице Риволи.
В письме французскому посланнику в Санкт-Петербурге барону Гильому-Просперу Баранту от 20 августа 1837 года Луи Моле писал, что парижский салон княгини Ливен был "местом сбора всех действующих честолюбцев, а беседы на политические темы — любимым занятием княгини". Её оценки политической обстановки в Европе поразили его своей точностью. В этой области она была профессиональнее многих кадровых дипломатов. "Политику, — признавалась она, — я люблю гораздо больше, чем солнце".
Как писал маркиз Астольф Луи Леонор де Кюстин - французский аристократ и монархист, писатель, путешественник, приобредший мировую известность изданием своих записок о России, которую он посетил в 1839 году - "в России существует целая сеть женской дипломатии, и Европа, быть может, недооценивает этот особый способ влиять на политику. Благодаря своей армии двойных агентов, политических амазонок, чье оружие — тонкий мужской ум и коварные женские речи, русский двор собирает сведения, получает донесения и предупреждения, которые в случае огласки пролили бы свет на множество тайн, разъяснили бы многие противоречия, обнаружили бы много низостей". (Астольф де Кюстин. "Россия в 1839 году").
Одной из таких "амазонок" была княгиня Дарья (Доротея) Христофоровна Ливен. Недаром во французской прессе того времени всерьёз обсуждалось предположение о том, что "русское правительство потому позволило княгине Ливен обосноваться в Париже, что она тайно собирает для него сведения, и что в её парижской гостиной, как в любом петербургском салоне, всякий вечер можно застать, по меньшей мере, двух шпионов" ("Le Siecle", 1 декабря 1837).
И Астольф де Кюстин, и французские газеты были недалеки от истины – Доротея Ливен действительно "собирала сведения" и тщательно анализировала всё услышанное в салоне. А потом в Санкт-Петербург, в два адреса – Карлу Нессельроде и Александру Бенкендорфу - отсылались донесения, написанные симпатическими чернилами.
Эти сведения помогали российскому правительству выстраивать непростые отношения с ведущими европейскими державами. Нессельроде в очередной раз оказался прав – парижский салон княгини Ливен стал для России "дозорной вышкой Европы".
...Летом 1856 года вдовствующая императрица Александра Федоровна отправилась в Виртемберг, пригласив туда же княгиню Ливен. Отказаться было невозможно, хотя Дарья Христофоровна была простужена и чувствовала себя неважно.
Во время поездки она простудилась еще сильнее и теперь никак не могла избавиться от изнурительного бронхита. Гизо поднял на ноги лучших врачей Парижа, потом Европы, однако их усилия приносили только временное облегчение. Впрочем, доктора все же помогли Дарье Христофоровне протянуть аж до зимы 1857 года.
И тут дела пошли совсем плохо.
Сначала Дарья Христофоровна тревожилась, засыпала врачей вопросами, но когда убедилась, что у нее нет спасения, безропотно покорилась своей участи. 15 января утром она еще смогла собственноручно написать приглашение пастору лютеранской церкви, чтобы тот соборовал и причастил ее.
Когда пастор отошел от постели, Дарья Христофоровна вдруг начала что-то тихо, почти неразборчиво говорить. Гизо склонился к ее губам, пытаясь расслышать… и с изумлением обнаружил, что это были стихи:
– О Время! Всё несется мимо, Всё мчится на крылах твоих:
Мелькают весны, мчатся зимы, Гоня к могиле всех живых!
Она слабо усмехнулась и умолкла.
Гизо узнал Байрона, стихи которого любил. Однако не во все – ох, далеко не во все! – тайны своей жизни посвящала его любимая подруга Доротея, а потому он так и не понял, отчего ж это она вздумала читать Байрона на смертном одре.
Княгиня Ливен прожила еще более суток, простилась с любимым Франсуа Гизо, от всего сердца поблагодарив его за то счастье, которое он ей даровал, – и спокойно умерла на руках его и своего сына Павла. На следующий день из Кастелламаре прибыл с опозданием второй ее любящий сын Александр, и эти трое мужчин проводили Дарью Христофоровну в ее последний путь.
Перед смертью она выразила желание, чтобы её тело было перевезено в Курляндию и погребено в семейной усыпальнице Ливенов в латвийском местечке Межотне. Тело княгини отправили в Россию, для захоронения в семейном склепе, где уже лежали ее нелюбимый муж и младшие сыновья.
Сдержанные фон Ливены едва уронили приличную слезинку, а Гизо не скрывал рыданий. Никого в жизни он не любил так, как эту женщину – обворожительную, загадочную, коварную, умную, нежную, беззащитную, непоколебимую…
Историк, знаток человеческой природы, он прекрасно понимал, что его Доротея была лучшая в XIX веке представительница того ремесла, которое французы называют l'espionnage, англичане – an espionage, немцы – die Spionage… Короче, лучшая шпионка!
