Тяжелые ведра оттягивают руки. Вода плещет через край, то и дело окатывая и без того мокрые, липнущие к коже штанины. Стараясь идти осторожно, он мелко переставляет ноги, почти по-птичьи семеня наискось через весь двор.
- Эй, ублюдок! Я приказал тебе почистить конюшню! – от этого окрика хочется втянуть голову в плечи, но он заставляет себя идти дальше.
- -Эй, ты! Кому говорят!? – обозленный невниманием мужчина в два шага настигает и, схватив за плечо, встряхивает. – Что я тебе велел? А ну живо за работу!
- Сначала закончить с водой, – тихо отвечает раб, отводя взгляд. Встречаться глазами с хозяином – только больше злить его. – Осталось еще ведер шесть.
- Медленно работаешь! Живей! Чтоб через полчаса все было сделано! – мужчина отпускает его. Отворачивается и бросает: – И за что тебя отец держит…
Раб не отвечает. Его ждет утомительная процедура: поднять ведро из колодца, перелить в одно из пустых ведер, перенести через двор к чану, опорожнить и снова вернуться к колодцу. Чан вмещает в себя два десятка ведер, и на то, чтобы наполнить его каждое утро, он тратит не меньше двух часов. К концу этой работы всегда находится еще что-то, что нужно сделать, и, едва он опорожняет последнее ведро, его настигает требовательный хозяйский окрик.
Плечи болят от напряжения. Это занятие столь же непривычно, как и любая домашняя работа. Он не умеет колоть дрова, чистить овощи, стирать, топить очаг, мыть пол, драить посуду. Раб – «белоручка», «неумеха», «лентяй», «ублюдок». Хозяева редко вспоминают имя, которое назвал им продавший мальчишку работорговец. Слишком много чести для оборванца, который не помнит ничего из своего прошлого, не умеет правильно говорить на местном языке, не знает простых будничных вещей.
- Доброго дня, сынок… - окликнувший его мужчина одет в выцветшие голубые одежды, так не похожие на то, что он видел до сих пор, что юноша застывает на месте. Длинная рубашка в пол, больше всего похожа на платье, но старик смотрит так, словно ничего странного в его одеяниях нет. – Не подскажешь ли, хорошо кормят в вашей харчевне?
- Да, – раб кивает, еда для гостей здесь и впрямь хорошая. – Вкусно.
- Спасибо, молодой человек! Пусть Артемис наградит тебя своими милостями сверх меры! – старик улыбается и шагает мимо к крыльцу.
- Кто это? – голос юноши так тих, что вопрос едва слышен, но путник оборачивается.
- Артемис? Ты не знаешь имя той, что хранит все живое? – он сходит с первой ступеньки и возвращается обратно. – Сколько тебе лет, юноша?
- Не знаю, – раб опускает глаза в пыль под ногами.
- На вид ты уже давно вышел из детского возраста. Как тебя зовут? – старик уже не спешит идти дальше, желая просветить заблудшую душу.
- Не знаю, - разнообразием ответы мальчишки не отличаются.
- Н-да… Плохо, молодой человек, очень плохо… - путник качает головой. – Стоит попенять твоим родителям, что они не удосужились как следует воспитать сына.
- У меня нет никого! – обида за неизвестных родителей заставляет его вскинуть голову.
Старик умолкает, потеряв желание упрекать сироту.
- Ох, прости, мальчик… Я не хотел тебя обидеть. Вот что, приходи вечером, когда все спать лягут, ко мне в комнату. Надо бы обряд имяположения провести, как-никак уже взрослый…Придешь?
- Да, – раб движется прочь от странного деда, снова погружаясь в монотонную работу.
Ворот колодца скрипит от старости и натуги. Грохочущая цепь наматывается на деревянную, потемневшую от времени поперечину, и над краем колодца поднимается полное воды ведро. Снова и снова. А потом вилы, грязь от которых передергивает нутро, помои, тычки, ругань…
Поздней ночью, когда большинство гостей разошлись по своим комнатам, ему удается уйти с кухни. Ступенька за ступенькой. Он преодолевает подъем, едва отдавая себе отчет в том, зачем? Что изменится от того, что старик даст ему новое имя?
- Мальчик? – полоска света ложится поперек дороги. Дверь совсем не скрипит, легко скользя в пазах. – Долго же вы заставляете ждать себя, молодой человек... Проходи.
Юноша молчит, не глядя по сторонам проходит и садится на единственный стул в комнате. Усталость мутит рассудок, практически лишая чувств.
Старик возится за спиной, говорит что-то ускользающее от его помутившегося сознания, а замерший на стуле раб все сидит, сидит без движения. Открытые глаза не видят света, он почти спит и все же сохраняет малую толику разума.
- Вот, – перед ним возникает чаша с водой. – Скажи мне, отрок, принимал ли ты пищу сегодня? А впрочем, это не важно… Богиня милостива к тем, кто сир и убог. Подательница Воды и Пищи, Прекраснейшая Артемис, именем твоим, силою твоей, властью твоим нарекаю сего отрока…
Юноша принимает из старческих рук чашу и делает глоток, другой, третий… От толики воды жажда, дремавшая в нем, все больше и больше усиливается, превращаясь в пожар. Еще, еще, еще… Осушенная чаша, гремя, падает из ослабевших рук, а тело тихо рушится следом…
«И запомните, господин, если у вас спросят имя, то следует назваться Тер`Румирэс … из Кафрика – седой мужчина чувствовал себя неважно. Качка, доводившая его уже больше недели, увеличилась с приходом шторма, бушевавшего вторые сутки подряд. – Ваше настоящее имя придется скрывать до тех пор, пока мы не будем уверены в союзниках.
- Прекратите, сьер Эр`Дальвис! Вы словно диктуете мне свою последнюю волю! От морской болезни никто еще не умирал, и вам полегчает, когда море утихнет…
- Милорд, я умоляю вас… выслушайте меня. Это важно, поймите же наконец… Если со мной что-то случится…
Тяжелый вздох вырвался из груди юноши.
- Хорошо-хорошо. Тер`Румир… что дальше?
- Документы я спрятал в походный сундук вместе с деньгами. Шкатулка зачарована и откроется только знающему секрет. Подайте мне ее, я покажу…
И тут его кинуло вбок, а пространство вокруг словно сошло с ума, выплясывая безумную джигу. Треск, крики и исполинский рев… хлынувшая в комнату вода словно зверь рванулась к нему, метя в лицо…
-Сынок! Мальчик! Очнись! Очнись! – кто-то вздернул его на ноги и тряс, панически крича прямо в ухо. – Очнись!
Удар по щеке вернул его в действительность. Сухая, словно доска, ладонь ожгла щеку. Юноша резко сел, хватаясь за пострадавшую щеку. В голове гудело колоколом. Что же это было? Что с ним? Как его зовут?
- Ну, мальчик? Говори? Что ты видел? Богиня послала тебе видение? – старик стоял над ним, требовательно вглядываясь в расширенные, слепые от неожиданного света глаза. – Ты получил имя?
В голове было пусто, словно в пересохшем колодце. Лишь на дне его плескался остаток видения или воспоминания.
- Нет. Я … меня назвали… Румил? – он глянул на огонь. – Не помню. Но пусть пока будет так…
