Дашка разбила бокал... я опять порезалась...день такой видимо...
заливаю пустоту вином... это нормально..это уже нормально...
я так хотела её заполнить человеком, но видимо у меня по сценарию там должно быть вино... чтобы путанные мысли, чтобы цвета ярче, чтобы видеть... а то я как слепой котенок... уткнулась в твои колени и для меня вселенная заключилась в них...
осень...
осень пропитала насквозь...
зябко... и так странно...
странно, что я не вижу ничего...
странно, что надо видеть...
странно, что это будет сложно и долго..
странно, что я такая....
спи...

давно не писала... я честно говоря не очень люблю писать.. странно, что вообще завела дневник... я люблю говорить, но не писать, не складываются у меня слова в стройные предложения... пока пишу в голове уже сотни мыслей пролетели...

сотни...

осень эта страшная... страшная, потому что люблю, потому что меня не любят... больно...больно... и вместо жизни - существование...

странно.. я думала со мной больше такого не будет, ан нет... опять на те же грабли.... опять целиком и полностью...

опять сигареты, нервы, мысли - "что во мне не так? чем я плохая?"...

знаю.. я не плохая... просто "НЕ ТА"...

и сделать ничего не возможно...

...и так всё странно как-то... уже не знаю даже кому верить и чему... люди так просто и так правдиво врут, особенно когда имеют свой интерес, свою выгоду... вот думаю, а что во мне такого, что мне надо врать, чтобы потом бросить? неужели нельзя по честному, вместо "люблю-женюсь-куплю трамвай" - "дай попользоваться, а?"... а я вечно как наивная чукотская девочка всё в чувства какие-то верю... сцуко ведь так хочется в это верить, вопреки здравому смыслу, который хоть и забит ногами в дальний угол, но так мерзко оттуда попискивает :"Женя не надо, жЖень ведь опять же пиздИт, неужели не понимаешь, неужели не видишь киллометры лапши, свисающие с твоих ушей!?!"... я прям как ослик, идущий за вкусной морковкой... тупая и наивная... господи.. когда жеж прозрею то!......уффф.... а ведь так не хочется верить в то, что чувтва - это просто моя больная фантазия.... лето бля....

Настроение сейчас - четверговое...

 

Ну наконец-то солнышко... пусть ещё холодно, но уже настроение совсем другое...
И пусть ни хрена ничего у меня не клеится... и пусть я никому не нужна, мне всё равно хорошо...
Любви нет... точнее не то, чтобы нет... просто её всегда кто-то убивает.. кто-то растаптывает и разбивает...
Вот и сейчас так... главное знать заранее, что твои чувства обязательно уничтожат...
Жаль... а так хочется светлого и чистого))))

06.30 Пробуждение под мерзкое верещание будильника, который звучит в унисон с могучим храпом мужа. Стояние перед зеркалом. Фиксация свежего прыща на носу. Легкая паника. Попытка натянуть кожу с подбородка на лоб. Так тебе безусловно лучше.

06.40 Под глаза – ломтики огурца, на шею сметану, на щеки лимонный сок. Ой, продукты кончились. Чем же кормить семью на завтрак? Одной рукой взбиваешь тесто для блинчиков, другой выполняешь домашнее задание сына по черчению, заботливо оставленное тебе свекровью. А она, интересно, что вчера с ним готовила? Пение?

07.00 Блины подгорели, зато параллелепипед удался. Можно отскребать огурец, стирать сметану и будить семью.

07.15 Сын занял туалет, дочь ванную, муж с криком дергает все ручки – ему негде бриться, и наконец приноравливается делать это в спальне, усыпая щетиной пол, ковер и кровать. Свекровь, которой никуда спешить не надо, тоже вскочила, чтобы сказать, что в ее время блины не подгорали.

08.00 Пришлось дать сыну денег, чтобы согласился по дороге в школу закинуть сестренку в детсад. Муж, требующий глаженую рубашку, согласился надеть сегодня свитер в обмен на свежие носки. Ты просто гений компромисса. Осталось только сообразить, что надеть тебе самой. Впрочем выбор невелик – то же, что ты надевала вчера.

08.15 Безуспешный поиск того, что ты надевала вчера. Сияющая свекровь сообщает, что она всю твою одежду замочила для стирки. Тебе в ответ очень хочется замочить ее. Но нет времени – ты катастрофически опаздываешь на работу.

08.50 Три стежка, там подкоротить, тут выпустить – и подвенечное платье, вытащенное из запыленного чемодана, превратилось в строгий деловой костюм. Если в доме еще найдутся целые колготки – значит звезды к тебе сегодня определенно благоволят.

09.05 Колготки нашлись. С ними играл котенок. Точней, с тем, что от них осталось. Стоп! А где те колготки из секс-шопа, с двумя кокетливыми ажурными дырками на ягодицах, которые девчонки дарили тебе на день рождения, как прикол? После яростных поисков они обнаруживаются в комнате свекрови. Эротические дырки она заштопала суровыми нитками. Но это даже кстати – не будет поддувать снизу.

09.10 Молниеносный макияж. Правый глаз получился немного выше. Но если левый лукаво прищурить, то общая линия выравнивается. Куда делась помада?

09.15 Судя по обстановке в детской, помада была употреблена дочерью, чтобы накрасить восемь Барби и одного слона. Облизав всех кукол, ты набираешь дозу на нижнюю губу. Слона как раз хватает на верхнюю. Она у тебя немного тоньше.

10.00 Прибытие на работу. Секретарша Верка подходит своей развратной походочкой и язвительно сообщает, что шеф вызывает тебя на ковер.

10.30 Начальник трясет у тебя перед носом контрактом и спрашивает, как можно было в слове «Договор» сделать три ошибки. Ты молчишь и только лукаво щуришь левый глаз, что разъяряет шефа окончательно. Тебя лишают премии за месяц, за квартал, за год и напоминают, что держат здесь не за твои подмигивания.

11.00 Работа

12.00 Напряженная работа.

14.00 Шеф подкидывает еще работы. И пачку жвачки. Чтобы не отлучалась на обед.

16.00 Глаза слезятся, руки сводит, поясница затекла, челюсти устали. Звонит муж и лицемерно назвав тебя «ласточкой», сообщает, что вернется поздно: у него корпоративный ужин. От возмущения ты проглатываешь жвачку.

18.00 Ты на последнем издыхании, зато задание шефа – отчет за квартал – готово. Шеф благосклонно смотрит на результаты труда и говорит: «Так-так, все сходится. Ну что ж, завтра все то же самое – но уже с настоящими цифрами».

18.30 Ты выходишь с работы последняя и никакая, набираешь код, чтобы поставить дверь на сигнализацию – и под рев сирены тебя укладывает носом в пол отряд спецназа: «Лежать, курва, ноги шире!» Код оказался устаревшим.
19.30 Вызвав из дома разъяренного шефа, ребята из отряда наконец поверили, что ты не посланница международного терроризма и решили тебя не расстреливать. Хотя шеф очень просил.

19.45 Выбираешься на улицу, вдыхаешь воздух свободы, кладешь под язык таблетку валидола и тут тебя обдает грязью проносящийся мимо джип банкира Гочи Мармеладзе. Из джипа приветливо машет лифчиком секретарша Верка.

20.00 Звонок на мобильный. Бархатный мужской баритон сообщает, что кредитный лимит исчерпан. Если ты срочно не внесешь требуемую сумму, телефон отключат.

20.30 Спринтерский пробег по магазинам. Отбивные для мужа, сырки для детей, свежий крысиный яд для свекрови. С сумками, вдвое превышающими собственный вес, ты бредешь к кассе, – красная, потная, вся в грязи, но с лукаво прищуренным глазом. И – опаньки! – у кассы в шикарном кашемировом пальто расплачивается за бутылку «Вдова Клико» и пачку презервативов «Гусарские» твоя первая любовь, Мишка Краснопятов из 9 «б». Ты готова провалиться сквозь землю, а он смотрит на тебя, как на тварюшку в зоопарке, бормоча «Кто бы мог подумать» и «Да, бежит время, бежит».

21.00 Все троллейбусы идут в парк, руки отрываются, денег на такси нет. Но когда ты в отчаянии говоришь водителю – «могу и натурой», подразумевая расплатиться частью продуктов, таксист газует с места, визжа покрышками. Приходится идти пешком.

22.30 Тебя преследует какой-то подозрительный тип. Сексуальный маньяк, – думаешь ты не без надежды. Тип догоняет и протягивает брошюру «Все, что вы хотели знать о Боге, но стеснялись спросить». Оказалось – миссионер, из сектантов. Три квартала он тащится следом, бубня: «Посмотрите на себя и вы узреете – скоро конец света».

23.00 У подъезда пьяные подростки швыряют камнями в фонарь. Самый меткий из них – твой сын.

23.30 Муж является с «делового ужина» на бровях. Рыком разогнав семью по койкам, ты идешь в ванную, слезами снимаешь макияж и на выходе наступаешь в заботливо выдвинутый свекровью таз с твоим же замоченным бельем. В нем уже завелась и кипит чья-то неприхотливая жизнь.

00.00 Стирка белья, сидя прямо в наполненной ванне, совмещая приятное с полезным.

01.00 Робкая попытка склонить спящего мужа к сексу. Увы! Единственное, что стоит в спальне, это ком в горле. Расчленить мерзкую тварь (хотя кто за его член даст хоть сантим), продать трансплантологам, а на вырученные деньги сделать себе пластическую операцию и пройтись перед Краснопятовым походкой Верки-секретарши. Но тут муж во сне мычит «бм-бл-блююся» и, распознав в этих звуках свое имя, ты раскаиваешься. Все-таки любит. И вообще, вас столько связывает. Успокоенная, ты забываешься коротким тревожным сном.

ну вот она... пятница 13-ого.... более мирного дня у меня давненько не было)))) вчера было намного хуже.. может у меня внутренний календарь сбился?

Рисую-рисую-рисую... не покладая мышки))) опять небольшое затишье на работе вызвало лёгкий приступ вдохновения... это необьяснимое состояние некого подобия рабости.. спокойствия и умиротворения... откуда во мне это? а котик вроде неплохо вышел)))

 1

Книга была толстая. Прохладные страницы пахли временем и тайной. На синей обложке тусклым золотом было написано «Учебник гинекологии и акушерства».
- Самая прикольная глава называется «Половая система женщины», - объяснял кудрявый Вадик Звонарёв своему приятелю Антону. – Тут много картинок есть. Вот, смотри, - Вадик перелистнул несколько страниц, – на целый разворот!
- Ух ты! – сказал Антон и стал изучать картинку.
- Видишь, тут стрелки с номерами, а внизу – объяснения, как это всё называется. Сначала по латыни - это такой специальный язык, на котором врачи говорят – а в скобках по-русски. Смешные названия, правда?
- Ага! – согласился Антон, не отрывая от чудесной книги темных внимательных глаз. - Скажи, Вадик, только честно, ты уже дрочишь?
- Я нет! А ты?
- Я тоже нет.
- А вот еще классная глава, - Вадик сменил тему, – «Половое созревание» называется. Тут написано, что оно начинается у большинства девочек в одиннадцать лет. То есть наши девки в классе уже созревают. Прикинь!

- Конечно, вон у Сабировой какие доилки выросли! А откуда у тебя такая книжка?
- Да у меня же мама врач. У нее много книг, целый шкаф. Вон видишь – «Медицинская энциклопедия», «Справочник анестезиолога», «Оперативное лечение заболеваний пищеварительного тракта» и куча других. И почти все с картинками.
- Дашь посмотреть? – спросил Антон.
- Конечно, вместе посмотрим. Потом. Сейчас у меня сеструха должна из института прийти. Да и тебе, наверно, домой пора, - намекнул приятелю Звонарёв.
- Угу, - вздохнул Антон и пошел в прихожую одеваться.

2

Молчание было мокрым и липким. От него воздух сбивался в комья, которые едва пролазили в горло, а упав в легкие, начинали там шевелиться и царапаться, как котята. Молчание не было тишиной. В первый день оно звенело комариным зудом, сначала далеко, потом все ближе и ближе. На второй день молчание дребежжало, как будильник, спрятанный где-то рядом, который хотелось найти, перевернув вверх дном весь дом, и швырнуть об стену. На третий день, с самого утра, молчание начинало бить в голову частыми тяжелыми ударами. В ушах гудело. К горлу подымались большие, горячие пузыри тошноты.

3

- Здравствуй! – молодая учительница подошла к серьезному темноволосому мальчику. Она наблюдала за ним из окна лаборантской уже около часа. Уроки первой смены давно закончились, а мальчик всё бродил вокруг школы.
- Здравствуйте.
- Как тебя зовут?
- Антон Березин.
- А я Людмила Петровна. Я преподаю химию, она у вас начнётся в 8 классе. Ты почему домой не идешь, Антон?
Березин молчал, время от времени поддавая коленом по школьной сумке.
- У тебя дома плохо? – спросила учительница. – Папа пьяный, дерётся?
- Мой папа не пьет, - ответил Антон. - Он меня берет два раза в месяц на воскресенье.
- А в чем дело? Что у тебя случилось? – продолжала допытываться учительница.
- Моя мама все время молчит, - сказал Антон, глядя в землю.
- Как это молчит?
- Так, молчит и всё. Не разговаривает со мной. Надуется и молчит. Целыми днями. Понимаете? – Антон поднял глаза на учительницу. – А я не могу так. Я не хочу идти домой.
- Наверно, ты что-то сделал? Набезобразничал, да?
- Да нет же! – почти выкрикнул Антон и заговорил сбивчиво, - Три дня назад мама пришла домой с работы злая. Заходит ко мне в комнату и сразу в крик: «Почему ты пыль так плохо вытер? Ничего доверить нельзя!» А я старался. Очень. Но я молчу, не спорю с ней. Потом мама зовет меня есть. Прихожу - гречневая каша. Я не люблю гречневую кашу. Знаю, что она полезная, а все равно не люблю. Но ем. Почти все съел. И все, больше не могу. А она: «У всех дети как дети, а у меня свинёнок неблагодарный! И зачем я такого только выродила?» А что я? Я учусь хорошо, у меня почти одни пятерки. Всё делаю, что она говорит. А мама кричит и кричит. Красная вся. Я не могу, когда она кричит долго. Я тоже закричал, назвал ее психичкой и дурой и ушел к себе в комнату. Она с тех пор молчит. Я извинился, а она молчит все равно. Уже три дня. Лучше бы кричала...
Людмила Петровна призвала на помощь весь свой двухгодичный педагогический опыт, и посовещавшись с ним, сказала:
- Понимаешь, Антон, твоя мама очень ранимая, она из-за чего-то сильно переживает.
- Из-за чего? – не понял Антон.
- Не знаю, может быть, из-за папы? Он же вас бросил.
- Не правда! Папа хороший. Он добрый. Это она на него орала. Все время. Потому он и ушел. А мне некуда идти, понимаете?
- Понимаю, Антоша, понимаю. Но ты не сердись на маму. Она очень чувствительная. Обидчивая она.
- Обидчивая? Да кто ее обидел-то?
Поняв, что педагогический опыт не очень помогает, молодая учительница мысленно обратилась к теории, отечественной и зарубежной. Как оказалось, память сохранила кое-какие обрывки.
- Ну, скорее всего в детстве, когда она была маленькой девочкой, – предположила Людмила Петровна. - Характер человека ведь очень рано формируется. Скажи, Антон, ты часто бываешь у дедушки с бабушкой?
- Никогда не бываю. Дедушка умер, а бабушка живет в другом городе. Два года назад она приезжала к нам в гости на месяц. Так они с мамой ругались каждый день.
Мальчик замолчал, отвернулся и быстро провел рукой по лицу.
- Ну, вот видишь, - вздохнула учительница.
- Но мама - не маленькая девочка. Она взрослая тетя. Взрослее вас. И почему она обижается на меня? Я ведь ей ничего не сделал. Скажите, Людмила Петровна, разве это правильно?
- Нет, Антон, это неправильно, - сказала девушка и быстро добавила. – Но твоя мама все равно тебя очень любит. Ты сейчас иди домой, пожалуйста. А если хочешь, заходи ко мне в лабораторию, там много всего интересного.

4

- Вадя, а чё еще есть в твоей синей книге? – спросил Антон.
- Да много чего, - охотно ответил Звонарёв и достал том из шкафа. – Вот про беременность прикольно. Тут объясняется, отчего дети бывают. А вот тут про роды, про то, как ребенок вылазит. Картинок много, но я долго смотреть не могу. А тебе нравится?
- Не очень. А еще что?
- А вот тут – вообще фильм ужасов. Называется «Паталогии и травмы». Тут чего только нет. Ушибы всякие, опухоли и разный другой мрак. Вон, смотри, как этой тетке письку раздуло!
- Ни фига себе! А можно я другие книжки тоже посмотрю?
- Валяй, - разрешил Вадик Звонарёв, - только осторожно, не порви страницы.

Часа через полтора хозяин предложил:
- Антоха, а давай пожрём чего-нибудь.
- Давай!
Мальчики поставили книги обратно на полку и пошли на кухню.
- У нас пельмени есть. Ты с чем будешь? Со сметаной или с кетчупом? – спросил Вадик.
- Я с уксусом люблю, - ответил Антон.
Вадик открыл кухонный шкафу и объявил:
- Не, уксуса у нас нет, только эссенция. Целых две бутылки. Но они закупорены, видишь? И мама сказала ни в коем случае не открывать, а то если облиться, все себе можно сжечь.
- Тогда с кетчупом. А чё это у вас там? – показал Антон на большую полупрозрачную коробку, тоже стоявшую в шкафу.
- Это аптечка. Да, смотри, что я в ней нашел.
Вадик достал коробку из шкафа, открыл крышку и высыпал содержимое. На стол выпало множество пузырьков, упаковок с таблетками, три или четыре шприца в коробках и большая рыжая клизма. Вадик порылся в куче и извлек серебристую, поделенную на квадратики ленту.
- Это гандоны, чтобы детей не было. Знаешь, куда их надевают?
- Знаю, - отозвался Антон, - не маленький.
В коридоре зазвонил телефон.
- Это мама, - сказал Вадик, - Антоха, сейчас вода закипит, ты забрось пельмени. А это все, – он показал на содержимое аптечки, - не трогай. Я соберу, когда вернусь.

5

В классе было семнадцать девочек. Их имена и фамилии уместились на одной тетрадной странице, и справа оставалось еще много места.

- У кого четыре глаза, тот похож на водолаза, - объявил Антон, глядя в толстые очки Лены Овсянниковой. Овсянникова фыркнула, дернула острым носиком, сказала «дурак» и отвернулась.
Антон поставил в тетрадке против ее имени вертикальную черточку.
- Филимонова, почему у тебя колготки на коленях рваные и платье такое старое и все штопаное-перештопанное? – поинтересовался Антон.
- А чтобы ты спросил! – огрызнулась Надя Филимонова и получила черточку в тетрадке.
- Проскурня – жир-трест!
Катя Проскурня посмотрела на невысокого темноглазого мальчика, нахмурилась, но уже через секунду заулыбалась снова.
- А мама говорит, что я похудею, когда вырасту.
Антон вспомнил Катину маму – такую же толстушку-хохотушку, как ее дочка.
- Почему же она сама-то не похудела тогда? И ты тоже не похудеешь. Всегда будешь толстая.
Катя пожала плечами.
- Ну и что? Мама говорит, что мужчины любят женщин в теле. А еще она говорит, что пока толстый сохнет, тощий сдохнет!
Проскурня залилась смехом, и на ее щеках образовались ямки, которые Антону почему-то захотелось потрогать пальцем.
- А вот ты, Антошка, почему всегда такой серьезный, словно задачку на олимпиаде по математике решаешь? – спросила Катя.
Антон не нашел, что ответить.
- Ты приходи к нам. Мама рада будет. И еще у нас собака есть, Ройсик, миттельшнауцер, он смешной. Придешь?
Антон пробормотал что-то себе под нос. Против имени Кати в тетради появился нолик.

Над тем, что сказать Рите Островской, отличнице и самой красивой девочке в классе, Антон думал долго и никак не мог придумать. В конце концов, он просто подошел к ней и спросил:
- А чё это ты, Островская, нос так задираешь? Ты же ссышь как все, и срёшь тоже.
Рита вспыхнула, пронзила Антона взглядом ненавидящих глаз и, не ответив, отошла. Ее манеры и осанка показались Антону знакомыми. В тетрадке добавилась черточка.

За три перемены были заполнены шестнадцать из семнадцати строчек: два нолика и четырнадцать черточек.

Света Голунова была тощенькой девочкой, очень сутулой и кривобокой. Говорили, что у нее растет горб. На всех уроках она сидела одна. Девочки ее не замечали, а мальчики при любой возможности пинали, толкали и обзывали клюшкой.
Антон подошел к Голуновой, забившейся в угол коридора с учебником, и сказал:
- Ты горбатая и страшная, тебя никто не любит и никогда не будет любить.
Света подняла на Антона маленькие скорбные глазки и вдруг беззвучно заревела. Голунова вытирала слезы кулачками, размазывала их по лицу, но глаза тут же снова переполнялись.
В животе у Антона защипало, будто там кто-то разлил стакан газировки.
- Ну, не реви, - сказал Антон. - Он прикоснулся к костлявому вздрагивающему плечу и погладил его. – Перестань. Ну, перестань же, пожалуйста! Тебя больше не будут обижать.
Клетка напротив имени Светы Голуновой осталось пустой.

На следующей перемене Антон увидел, как Панов из параллельного класса отвесил Голуновой пинка и назвал клюшкой и лесным уёбищем. Панов был рослый мальчик, сильный и жестокий. Он занимался боксом, и его боялись ребята старше на целый год и даже на два.
Антон вернулся в пустой класс. У его соседа по парте Мочалина был большой пластиковый портфель-дипломат, доставшийся от отца. Антон вынул из сумки все свои книги и тетрадки и запихал их в Мочалинский кейс, и без того набитый всякой всячиной, с трудом закрыл его и вышел в коридор.

- Эй, Пан!
Когда Панов обернулся, Антон выбросил тяжелый портфель из-за спины, держа его обеими руками, будто метал молот. В бедрах мощно и сладко разогнулась пружина. Не глядя на Панова, Антон внутренним зрением видел, как тяжелый, обрамленный металлом снаряд влетает в кончик Пановского носа.

Панов сидел на полу метрах в трех, его глаза были открыты, но он никуда не смотрел. Руки бессмысленно ощупывали пол. Через несколько секунд Панов встал на четвереньки и пополз – не к Антону и не от него, а как-то боком, по диагонали через школьный коридор, капая на линолеум кровью. Двое приятелей Панова, на лицах которых были написаны возраст, статья и срок их первой отсидки, стояли, не двигаясь и разинув рты.
- Не трогайте больше Голунову, пожалуйста. Это неправильно, – сказал им Антон и пошёл в класс.

На следующий день Антон подошел к очкастой Овсянниковой на перемене и сказал с улыбкой:
- Здравствуй, Лена. Дай, пожалуйста, списать алгебру.
- Алгебру? Тебе? У тебя же по ней пятерка! – удивилась Лена.
- Я не успел сделать домашку, - объяснил Антон.
Овсянникова, пожав плечами, протянула тетрадку.
Против ее имени осталась только одна черточка.
У Риты Островской Антон так же вежливо попросил фломастер. Красивая девочка не удостоила его ответом. Антону показалось, что Ритина нанависть к нему за день не только не уменьшилась, но даже стала больше. Рита получила вторую черточку. Заштопанная Филимонова тоже.

Антон обошел одну за другой всех девочек с черточками и попросил их о маленьких услугах: дать линейку, карандаш, стирательную резинку или тетрадку - проверить домашнее задание, каждый раз улыбаясь и говоря «пожалуйста». Вторая черточка появилась возле пяти имен.
Третью черточку получили только двое – все та же Островская и скороспелая Сабирова, которую в классе все называли Фая, но которую на самом деле, если верить классному журналу, звали смешно - Фаягуль. Два дня назад Сабирова отказалась отвечать на вопрос о том, чем татарин лучше незваного гостя.

6

- Вадь, а ты хочешь посмотреть как там у девок? Не на картинках, а на самом деле? – спросил Антон.
- Ага, прикольно было бы. Хотя я видел уже. В детском саду девки нам письки показывали, а мы им. Сейчас больше не показывают. Ну, ничего. Мне сестра говорит, что когда я вырасту, мне девки сами давать будут. И письку показывать, и все остальное. Это потому что я красивый, - Вадик засмеялся, тряся русыми кудрями.
- Ну, когда вырастешь – неинтересно. Это еще когда будет! А потом так уж тебе все и дадут! Ритка Островская, например, не даст. А она тебе нравится. И тебе хочется увидеть ее без трусов. Ведь хочется же?
Вадик поежился под взглядом друга и признался:
- Да, хочется. Только как это сделать?
- Я знаю как.

7

- Все готово. Клюшка сказала Ритке и Файке, что классная попросила их остаться полсе уроков - помочь стенгазету выпустить. Они друг друга терпеть не могут, поэтому просто сядут на свои места и будут ждать. Ты спрячешься под партой сзади Островской, а я – за Сабировой. Если боишься, что они нас увидят и узнают, надень на голову чулок, как настоящий бандит будешь. И смотри на меня. Когда я махну рукой, мы тихонько вылазим и одновременно – одновременно, слышишь! - прижимаем им тряпки к носу и рту. Ритка будет мычать и дергаться. Ты, главное, не отпускай. Сработает быстро. Не так быстро, как в кино про Шурика, но больше минуты держать не придётся.
Вадик во все глаза смотрел на приятеля.
- Тоха, а где ты это дело достал?
- Сам сделал. В твоем «Справочнике анестезиолога» написано, что для усыпления больных при операциях раньше использовался хлороформ. У химички в лаборатории я нашел папку с разными вырезками и записями. Ну, типа, занимательная химия. Там написано, как самому какие-то амфи-витамины делать. И как хлороформ этот получить, тоже есть. Оказывается, все просто - нужны ацетон и белизна. Я прямо у нее в лаборатории и зафигачил. Вчера попробовал на собаке Катьки Проскурни. Сработало за восемь секунд. Ты чё это, Вадя, ссышь что ли?
- Ничего я не ссу!

8

- Вадик, закрой дверь на швабру! – приказал Антон.
Он волоком вытащил обеих девочек по проходам на середину класса и положил их между учительским столом и доской. Потом он задрал платья и спустил до колен колготки.
- Смотри, у Сабировой там уже волосы растут. Да и у Ритки тоже, только у нее их меньше и они светлые. Хочешь потрогать, или... Да что это с тобой?

Вадика била дрожь. Он хотел отвернуться, чтобы не видеть неподвижные тела одноклассниц, и не мог. Как две минуты назад, прижимая пропитанную хлороформом тряпку все сильнее и сильнее к Ритиному лицу, он не мог оторвать взгляд от серьезных, цепких глаз Антона. Вадик попятился к стене и забормотал:
- Нет, не хочу, не хочу, не хочу!
- Эх, ты, Вадя, - усмехнулся Антон, - ну, тогда подожди меня, я быстро. Подай мне сумку, пожалуйста.
- Зачем? – шепотом спросил Вадик, но не получил ответа.

- Вот и все, - удовлетворенно сказал Антон. Приподняв девочек с пола, одну за другой, как больших кукол, он аккуратно надел на них колготки и поправил платья.
- А теперь пошли отсюда. Быстро!

9

В глубине урны, раскалываясь, ухнуло стекло.
- Все равно пустая была, - сказал Антон. - У вас там в шкафу еще одна бутылка эссенции осталась. А шприц возьми и положи на место, чтоб родители не заметили. Только помой хорошенько, а еще лучше прокипяти.
- Зачем ты это сделал? – ошалело спросил Вадик.
- Не ты, а мы, - поправил Антон. – Ты же сам Островскую усыпил. Так что никому ни слова. А сделали мы это, потому что так правильно.
- Что правильно? –хриплым эхом отозвался Звонарёв.
- Правильно, чтобы у них там внутри ожог был, как на картинке в синей книге. Чтобы всё-всё сгорело. Чтобы у них, когда вырастут, детей не было.
- Почему?
- Потому что они слишком обидчивые. Дуются много. Никого кроме себя и своей обиды не замечают. А химичка говорит, что характер человека формируется очень рано, в детстве. Так что Островская и Сабирова уже не изменятся. Замуж пускай выходят. Все равно не надолго. Но детей им иметь нельзя. Дети должны быть только у веселых мам, таких как Катя Проскурня. Эта такой закон, формула счастья, как в математике или физике. Если дети будут только у веселых и счастливых матерей, то все-все люди, все человечество станет счастливее, понимаешь? А у этих, - Антон поморщился, - у обидчивых, детей быть не должно: у них дети были бы несчастные.
Антон подумал и добавил:
- Как я.
 

Залогом крепкой шведской семьи являются крепкие шведские традиции. Брачные традиции. Брачные традиции с комментариями.

Шведская невеста должна приложить все усилия, чтобы увидеть своего жениха раньше, чем он увидит её, тогда она будет главной в доме.

- Именно поэтому в Швеции так ценятся слепые невесты.

Для того же во время свадебной церемонии она должна поставить свою ногу впереди его ноги.

- И безногие.

Для той же цели она должна постараться первой сесть в венчальное кресло.

- Если, конечно, успеет до него доковылять и нащупать.

Шведская девушка не должна смотреться в зеркало после захода солнца, а также при свете свечи, чтобы не потерять расположение противоположного пола.

- И до захода не должна смотреться в зеркало, и до заката, и после заката. И вообще, на дорогу смотреть надо!

Чтобы впоследствии у девушки было много молока, мать должна встретить её, держа в руках стакан молока.

- Чтобы впоследствии у юноши было здоровое потомство, отец должен встретить его, держа в руках... Варварская, варварская страна Швеция.

Сидя на венчальном кресле, невеста должна столькими пальцами коснуться своего тела под одеждой, сколько она хочет иметь детей.

- Главное, чтобы касание пальцами под одеждой не переросло в пагубную привычку.

В день свадьбы у невесты должно быть что-нибудь старое, что-нибудь одолженное и что-нибудь голубого цвета.

- Не повезло, если старое, одолженное и голубое - жених.

Кусок сыра, лежавший рядом с невестой на брачном ложе, она хранит и съедает во время первых родов.

- Пикантный вкус сыра, полежавшего год-другой на брачном ложе, сработает лучше всякого обезболивающего во время родов.

По постели молодоженов должны вначале побегать дети, дабы обеспечить молодой парочке здоровое потомство.

- Обеспечив здоровое потомство, дети отворачиваются к стенке и жрут сыр.

Кстати о детях:

В Швеции нельзя качать пустую колыбель, иначе ребёнок станет постоянно шуметь и плакать.

- Чтобы ребёнок не плакал, попробуйте положить его в колыбель, и уже затем качать.

Первым ребёнок должен дотронуться до собаки, но ни в коем случае не до кошки.

- И только когда он немного подрастёт можно постепенно переходить на женщин.

Никто из входящих в дом не должен брать ребёнка на руки, не проведя перед этим руками над огнём.

- Этот нехитрый способ дезинфекции рекомендуется провести и с самим ребенком.

До тех пор, пока ребёнку не дано имя, огонь в камине нельзя тушить ни на минуту.

- Нередко шведских детей так и называют: ДаПотушиТыУжеБл@дскуюПечкуИюльНаДворе!

Если у ребёнка рано режутся зубы, то, возможно, скоро в этой семье появятся новые дети.

- А если режутся когти и шерсть... Бегите!

Никто не должен перешагивать через ребёнка, когда он сидит на полу или в коляске.

- Учтите, что снизу ребёнку всё видно. А если у него ещё и зубы прорезались... Бегите!

УРА, УРА, УРА!!!! Скоро Новый Год!!! Салаты, мандарины, пьяные друзья, бенгальские огни, салюты, мишура и блёстки, подарки и шампанское, смски и звонки, бутерброды с икрой и конфеты... осталось совсем чуть-чуть)))))

- Случилось чудо! Друг прилетел к другу! - Карлсон изящно шмякнулся на подоконник и выключил пропеллер, - Эй, Малыш! Хватит спать. Я прилетел после долгого отсутствия и желаю веселиться. А ты спишь среди бела дня. Не, ну я так не играю...

Из-под одеяла показалась всклокоченная светловолосая головка с широко распахнутыми, испуганными глазенками.
- Ой! - сказала головка приятным девичьим голосом, - А вы кто?!
- Я? - не замедлили с ответом Карлсон, - Я умный, красивый мужчина в полном расцвете сил! А вот ты изменился, Малыш.
- Малыш вышел на кухню, - девочка села в кровати, застенчиво подтянув одеяло к подбородку, - Ух ты! Выходит, вы есть на самом деле!
- Голышом, что ли? - Карлсон с недоумением смотрел на разбросанную по полу одежду. Восклицание девочки он пропустил мимо ушей, - Простудится непременно. Вот когда у нас была фрекен Бок - такого безобразия не бывало.

- Так у него уже была.. фрекен.. - спросила девочка. И шмыгнула носом.
- Не шмыгай, - буркнул Карлсон, - Так зачем он туда пошел?
- За соком и плюшками...
- Да ну? - Карлсон довольно улыбнулся, - Вот это друг! Он ждал. Он надеялся. Он знал! Мне как раз необходимо подзаправиться. А потом мы будем шалить.
- Вообще-то, он для меня хотел принести...
- Правда? - Карлсон скептически оглядел головку и одеяло, - А ты кто?
- Гунда, - пискнула девочка, - Гунда Гандессон.
- Хорошее имя, - одобрил Карлсон, - Его легко прогундеть.
Гунда хотела что-то ответить, но тут в комнату вошел Малыш.
- Карлсон! Ты вернулся! - Малыш бросился обнимать друга, - А я слышу шум и не могу понять, с кем это Гунда разговаривает.
- Вернулся, вернулся, - угрюмо ответил Карлсон, - И что же я вижу? Произошло ужасное. Друг забыл друга. Где торт? Где варенье? Где конфеты?
- А оркестр Эди Рознера не надо? - ехидно спросила девочка. Карлсон ее проигнорировал. Хотя, нет, не совсем.
- Или эту худосочную девицу ты считаешь достойным угощением для лучшего в мире Карлсона?
- Нахал! - опять пискнула девочка.
- Это не для тебя! - заступился за подругу Малыш, - И потом, ты прилетел так неожиданно...
- Я так и знал, - Карлсон утер воображаемую слезу, - Ты меня забыл.
- Да нет же, я совсем тебя не забыл, - возразил Малыш, - Вот спроси Гунду. Я ей столько о тебе рассказывал!
- Это правда, - подтвердила девочка, - И не только рассказывал.
- Да ну? - как бы не поверил Карлсон, - А что еще? Рисовал?
- В первый раз, когда мы с ним.. ну.. короче, он мне вентилятор на спину привязал, - пожаловалась Гунда.
Малыш покраснел, а Карлсон ехидно захихикал.
- А потом пылесос в постель притащил. И еще прятался под одеялом, а меня заставлял кричать "ку-ку" - добавила девочка.
- Да ладно тебе, - буркнул Малыш.
- Фрекен Бок так просто не забудешь, - мечтательно сообщил Карлсон, - Как мы здорово веселились! Как шалили!
- Втроем? - сердито осведомилась Гунда.
- Прекрати, пожалуйста! - Малыш толкнул Карлсона в плечо, - Она же черт знает что подумает.
- Я уже черт знает что подумала - сообщила Гунда, - Ну, раз вы с ним так близки, то и мне стесняться нечего.
Девочка откинула одеяло, соскочила с кровати и принялась подбирать с пола свою одежду.
- Смешная какая! - констатировал Карлсон и дружески ткнул девочку в правую подростковую грудь.
- Ух, паразит! - взвизгнула девочка и, подхватив сапожок и широко размахнувшись, попыталась стукнуть нахала по лбу. Карлсон ловко увернулся, взмыл к потолку и привычно перевел беседу в иное русло:
- А у вас... презерватив лопнул!
- Господи! Презерватив лопнул! - Гунда уронила сапог и схватилась за голову, - Малыш! Что делать?!
- Какой презерватив? - скривился Малыш, - Не было у нас никакого презерватива. Нам их еще не продают, по возрасту.
- Я же тебе говорила, что не продают! - гневно заверещала девочка, - А ты - "Подумаешь! Да у меня дома десять тысяч презервативов!" Я тебе доверилась! А ты меня обманул.
- Спокойствие, только спокойствие! - Малыш прикрыл голову руками и подался назад.
- А если я забеременею?!
- Ерунда, дело-то житейское, - Малыш махнул рукой, - Слушай, Гунда, ну не.. это.. как его..
- Не гунди - подсказал Карлсон.
- Вот именно, - тут же попался Малыш.
- Ах, так?! Ты, значит, только и делаешь, что вот эти.. житейские.. - Гунде не удалось подобрать слово и она аж задохнулась от ярости, - Ну так и.. житействуй с этой твоей.. Бок и этим летучим паразитом!

Когда отзвучало эхо, полчаса гулявшее по квартире после могучего хлопка дверью, поставившего крест на первом романе Малыша, Карлсон рассудительно заметил:
- Нет, ну надо же! Стоило мне ненадолго улететь, чтобы проведать бабушку, как ты тут же завел себе какую-то истеричку.
- Ненадолго?! - возмутился Малыш, - Ты пропадал восемь лет! А мне нужны друзья! Подружки!
- Да ты сам не знаешь, чего хочешь, - заметил Карлсон, - То вопил "Собаку мне, собаку!", то орешь "Подружку мне, подружку". Хотя прекрасно знаешь, кто самый лучший друг в мире!
- С таким другом, мне придется спать с надувной женщиной! - Малыш продемонстрировал, что шесть прошедших лет не терял времени даром, - Только ты и ее допечешь - сбежит, небось!
- Да у меня на крыше десять тысяч надувных женщин! - не остался в долгу Карлсон.
- Правда?! - живо забыл все на свете Малыш, но быстро опомнился, - Ладно врать-то. В твоей каморке все забито паровыми машинками, помнишь? Там и одну-то не.. надуешь.
- Слушай, Малыш! А полетели ко мне? - оживился Карлсон, - Я лягу в кровать, а ты спросишь - "Карлсончик, как ты себя чувствуешь?", а я отвечу - "Я самый больной человек в мире!", а ты спро...
- Ага, ага, - перебил его Малыш и снова покраснел, - Знаю я эти игры. Ролевые называются. Интересно только, что скажет на это папа... Нет, Карлсон. Я подружку хочу. Чтобы с ней гулять, обниматься...
- Меня обними - шустро предложил Карлсон.
- Разбежался.. Знаешь, - Малыш задумчиво повозил пальцем по оконному стеклу, - Я, наверно, не смогу больше с тобой дружить. Мне ведь уже пятнадцать.
- Ну и что? - не понял Карлсон.
- Мама говорит, что сейчас я думаю гормонами. Которые просто бушуют...
- Малыш, - Карлсон радостно всплеснул руками, - Ну-ка, угадай - кто самый лучший в мире укротитель гормонов?!
- Вот-вот! А папа говорит, что именно в этом возрасте формируется ориентация, понимаешь? Мне сейчас надо больше общаться с девочками.
- А я? А как же я?! - мигом погрустнел Карлсон, - Ведь я же - самая лучшая ориентация в мире!
- И главное - неопределенная, - подхватил Малыш, - А в моем возрасте есть только черное и белое. Ладно, ты извини, а мне надо о вечере позаботиться. Пока!

Малыш вышел в прихожую, достал из кармана куртки записную книжку, полистал задумчиво, пробежал пальцем по столбику номеров и снял трубку телефона. В звуке гудка гармонично растворилось удаляющееся стрекотание моторчика.
- Алло, Линда? Привет! - Малыш улыбнулся и плотнее прижал трубку к уху, - Какие планы на вечер? А то у меня родители в кино уходят. Приходи в гости? Чем занята? Не, ну я так не играю. Как зачем? Плюшками побалуемся. В привидение поиграем. Пошалим. Придешь?

Свободной рукой Малыш традиционно жирно перечеркнул номер телефона напротив имени "Гунда". А рядом с именем традиционно пририсовал маленький веселый член... с пропеллером.

Иногда мне кажется, что матерей нужно убивать.
Всех.
Даже тех, которые вполне могли бы вырастить неувечное дитя. Всех, во избежание искуса сотворить из невинной и беззащитной ребёнки убогоподобие себя.
Нет ничего хуже, чем калечная материнская любовь.
Любовь, которая ломает психику, выжимает мозги, выкручивает душу и перекраивает нас по лекалу, угодному лишь тем, кто нас зачал и родил.
Почему? Какого черта мы становимся заложниками чужого, зачастую убогого мироощущения? С какого такого перепугу нас вытягивают/усекают под прокрустово ложе материнско/отцовских
нереализовавшихся желаний, несбывшихся надежд, несложившихся жизней?
Самое обидное что ведь действительно хотят "как лучше", и размахивая хоругвями "как лучше" и "мы знаем больше, потому что мы старше" и "никогда тебя не обидим, не предадим" вытворяют с нами такое, что ни одному маньяку не снилось.

Ей/тебе за тридцать, в разводе, сыну восемь. Своя квартира, неплохая машинка, работейка... Как-то всё заштампованно и понятно. И можно не притягивать за уши детали, потому что они тоже штампованные.
Дворняжий какой-то нервный взгляд, и обида на бывшего, и немного усталось, и слегка злость на ребёнка, потому что "мешает" и ненависть к себе, потому что злость на ребёнка... А главный-заглавный штамп этой истории - одиночество. Такое в подреберье-сосущее-душу бабье одиночество. Когда вечером падаешь в постель и вроде бы всё хорошо, а неа.
И еще недурна собой, и ещё оборачиваются на улицах, а коллеги-мужчины приглашают на ужин "с последствиями"... И казалось бы, надо продолжать по штампу "устраивать жизнь". Но тут - засада. Засаду эту зовут мамой. Мама у нас живёт отдельно. Мама у нас хорошая, добрая и очень искренняя женщина, во всех отношениях порядочная. "Я всю жизнь на тебя положила", - твердит она и требует признания своих заслуг. И имеет право... Потому что мама и вообще просто прекрасный человек.
- Я же хочу как лучше, - повторяет мама, - я же тебя люблю.
- Я тоже люблю тебя, мама...

- Ты до скольки сегодня? Смотри не опаздывай, а то мало ли что...Времена то нынче...
- Хорошо, мама...

- Ты где? Мы тебя ждём? Время уже шесть
- Ма, я тут кофе с девчонками...Чуть задержусь.

- Ты где? У тебя сын вообще-то, а ты шатаешься? Вот у других женщин в твоем возрасте уже всё есть.
- Ма... Я сейчас буду, в пробках...

- Ты где? Немедленно домой! Я настаиваю...
- Мааама...

День за днем. Каждый вечер. А всё ещё недурна собой и нестерпимо хочется пойти же и поужинать с этим разведённым лысеющим юристом. Просто поужинать. Ничего больше, потому что больше и не выйдет - мама напрочь отказывается брать ребёнка на ночь.
- Ты родила и обязана теперь его воспитывать. Что ты за мать такая? Вот я на твоем месте... Да я всю жизнь на тебя положила. В кого ты только такая? - "ТАКАЯ" выделяется ядовитым и очень обидным курсивом.
- Мама. Я в десять буду. Мама. Пожалуйста.
- Ты с кем там, шалава? Я слышу - музыка... А ребёнок тут тебя ждёт.
- Ма...
- Немедля домой, шлюха!!! Вот, другие женщины, в твоем возрасте сидят дома с мужьями.

На плафонах пыль, постель разобрана, в холодильнике пахнет скисшим супом. Сын сопит в кроватке. Хочется плакать, потому что всё как-то наперекосяк. И мама права... Она невозможно права, потому что она - мама. Она верно говорит про тебя, что ты шалава и блядь, потому что ты смеешь думать о личной жизни. Тебе в твоей ситуации о пресловутой "личной жизни" мечтать - стыдно. Мама же не мечтала. Она же "всю жизнь положила"... А у тебя уже "гусиные лапки", и кран капает. А тот юрист наверное смог бы поменять смеситель и, может быть, сходить с тобой и твоим сыном в зоопарк. Но это всё НЕПРАВИЛЬНО. Потому что ты думаешь о себе, а это - "блядство".

- Блядство! Это блядство! Какие ещё шашлыки? Другие, порядочные женщины так себя не ведут. У тебя - ребёнок. Что подумают люди? Что? Что я воспитала проститутку?
- Мамочка... Ну я же так давно нигде не была. Я на полдня.

- Бедная деточка, - обращается к внуку, внимательно прислушивающемуся к разговору. - Никому ты кроме меня не нужен. А маме твоей важнее... - здесь она многозначительно замолкает и сжимает рот индюшачьей жопой.
Маленький сначала молчит, потом начинает хлопать ресницами, а потом плачет тихо, почти без слёз, разбирает тебя на запчасти. Это нетрудно. Ты уже разобрана. Ты уже один огромный разболтавшийся механизм. И мама - умелый механик. И вот вы уже все вместе обнялись и рыдаете неразделимой троицей.
- Я же хочу как лучше, доченька. - Нежный, такой знакомый с детства голос убаюкивает, покоит, нежит. - Ты нам нужна, только нам: мне и маленькому. А остальные тебя используют. Я знаю. Я всю жизнь прожила.
- Я люблю тебя, мама. Прости меня. - Гладишь морщинистые щёки.
- Я люблю тебя, мама. - Маленький прижимается к животу. Твоя родная, такая никомунеотдайная кроха.
А этот чужой лысеющий юрист ждёт у подъезда и ты набираешь в туалете его номер, чтобы шепотом извиниться и сослаться на мигрень. Он, кстати, больше так и не позвонит.
День за днём. Всё по лекалу, которое выпилила для тебя мама и немножко штампованные обстоятельства. Дом-работа-дом. Сходишь с ума. Тихо и незаметно. Потому что ЗАМЕТНО это делать нельзя - маму огорчать не хочется. А ещё сын. И ты сходишь, и сходишь, и сходишь с этого ума, потому что ум- единственное, что пока что принадлежит тебе и только. Сходишь с ума, но всё время помнишь, что ты ДОЛЖНА. Должна маленькому, и снова ему, а ещё на работе, а ещё маме. Очень много-маме. Потому что она же "всю жизнь положила".
Прорывается неожиданно для тебя. Странно, коряво, гадливо. Прорывается послеобеденным перепихом с бухгалтером в офисном туалете. Просто "так хочется тепла" оправдываешься ты и смотришь потом на бухгалтера, как дворняжка, в ожидании чего-то... чего-то... А он прячет глаза. И охранник тоже потом прячет глаза, а через неделю просто посылает нахуй, потому что ему надоели твои робкие намёки. "Если бы я могла его пригласить к себе на целую ночь, он бы ...", - находишь простое объяснение ты. "Он же думает что я - шлюха. Он же знает... Я веду себя, как...", - шепчет подсознание маминым голосом.

- Во сколько будешь дома? Мы волнуемся.
- Уже еду.

Есть такое место в сети - сайт знакомств. Там много бухгалтеров, охранников и лысеющих юристов. В обеденный перерыв. Они улыбчивы и готовы протестировать тебя на пригодность. После работы на заднем сиденьи, иногда (очень редко) в выходные, когда удаётся наврать про "срочный финансовый отчет и злого шефа". Как снежный ком или хуже, как липкая и пахнущая спермой корка, которую ты норовишь нарастить, чтобы не долбило это "ты должна", и чтобы снова и снова убеждаться в том, что мать твоя = истина.
Шлюха, шлюха, шлюха... Мама права. Ты - шлюха. Она читает сказки маленькому, кормит его стылым ужином, а ты тут хохочешь, открываешь намазанный перламутровым блеском рот, облизываешь губы, дышишь жарко. Пожалуйста, согрейте! Кто-нибудь, как-нибудь... Ластишься, лижешься, выпрашиваешь. Пожалуйста, скажите мне, что всё не так, что она врёт, что я просто баба, которой нужно немного любви.
Назло ей, назло себе, назло всем! Ты называешь это "оттрахать"! "Я тут опять оттрахала нового мужика, и опять он мне не перезвонил", - заявляешь ты победоносно. И замираешь. Ждёшь, когда в тебя полетят камни. "Глядите, какая я проблядь", - бравируешь, задираешь подбородок, сцепляешь зубы. Ждёшь... Вся в ссадинах и синяках уже не можешь жить без новых кровоподтёков. Ты привычно выпячиваешь табличку, которую на тебя приколотила здоровущими гвоздями та, которая "положила всю жизнь" и "хочет, как лучше". Сходишь с ума.

- Мама, я случайно разбил чашку. - Смотрит снизу-вверх, губы дрожат.
- Фу! Какой ты у меня безрукий! Вот другие мальчики всё умеют, а ты...

Ты тоже хочешь, как лучше. Ведь правда?

- Эй, девушка!
Вика обернулась. Увидела красивого крепкого парня с тяжелой челюстью. Рядом с ним стоял улыбчивый, потный толстяк.
- Я смотрю, вы мерзнете в комбинезончике-то.
Вика улыбнулась. Вот уж не сказала бы, что мерзнет.
- Вы, может, с нами выпьете коньячку? Просто для сугреву. Меня, если что, Вадик, зовут.
- Так вы тут, пьянствуете, что ли?
Вика с осуждением посмотрела на фляжку в руке парня.
- Ну, конечно, пьянствуем.
- Значит, так, - сказала Вика. - Вы, Вадик, находитесь на аэродроме. Вы вообще - что здесь делаете?
- С парашютом прыгаем, - сообщил толстяк - спутник Вадика.
- С парашютом?! - нахмурилась Вика. - А зачем тогда пьете?
- Для храбрости! - подмигнул Вадик.
- Так, - сказала Вика. - Немедленно прекращайте! Или отстраню вас от прыжка!
- А ты кто такая? - спросил Вадик.
- Инструктор, - ответила Вика.
- Мы деньги платили! - взвился толстяк.
- Вернут.
Вадик повертел фляжку в руке, потом положил в карман.
- Ладно, детка, твоя взяла. На шашлыки съездим после прыжка?
- Посмотрим, - усмехнулась Вика.
Когда самолетик поднялся на высоту три тысячи метров, Вика подошла сзади к Вадику и стала пристегивать его упряжь к себе через карабины. Вадик ощутил секундную тревогу. Он что - действительно будет прыгать пристегнутым к Вике? Охуеть, дела! А потом, сразу, на шашлыки. Вот это дело!
- Пойдем, покувыркаемся, детка! - сказал он.
Впрочем, прозвучала сирена, и Вика ничего не услышала. А потом в салоне открылась дверь, и они вместе с Викой выпали в небо.
Вадиком овладела радостная эйфория. Захватывало дух. Он летел, раскинув руки. А внизу были поля, маленькие машинки, домики. Очаровательная инструкторша за его спиной раскинула руки и балансировала в воздушном потоке. Вадик посмотрел влево, где вместе с усатым мужиком летел толстый Юрик. «Лошара!» - радостно подумал Вадик.
Потом они стали падать в облако. Вадику казалось, что падают они очень медленно. В самом облаке они находились недолго. И вот тут-то Вадик увидел, что земля, уже близко. И машины с домами - уже не такие маленькие. Он, как смог, оглянулся на Вику. И увидел, что она теребит вытяжной парашютик - «медузу», при этом что-то говорит и качает головой.
«Не раскрывается! - обожгла Вадика чудовищная догадка. - Убьемся! Пиздец!»
Он посмотрел налево. Лошара Юрик улетал вверх под раскрывающимся куполом. В то время, как он…
- Бля-аааа! - заорал Вадик.
Его переполнял ужас. Ничего подобного Вадик не испытывал еще никогда в жизни. Ужас заполнял все его существо, заставлял кричать, выворачивал внутренности. До земли оставалось всего ничего, считанные сотни метров. Жутко было представить, как он ебнется об землю. Наверное, будет очень больно. Ему казалось, что за долю секунды он превратился в брызжущий ужасом комок плоти. По ногам что-то потекло.
А потом Вадика вдруг развернуло, ноги задрались вверх, и говно потекло под футболку. Вадик из последних сил надеялся, что он просто вспотел. И вдруг падение остановилось. И Вадик завис в воздухе. Он оглянулся и, сам не веря своим глазам, увидел разноцветное крыло парашюта. И сияющую Вику.
***
На обратном пути молчали. Вадик сидел за рулем. Юрик косился и принюхивался. Вадик был зол. Он надеялся, что пятен на футболке и штанах - не видно. Да и сидеть на говне было неудобно. И Юрику не расскажешь. Вот блядь.
Уже у города их остановили гаишники.
- Фу, - сказал один, - чем в салоне несет?
Другой интересовался, что за пятна на футболке? Вадик вздохнул и принялся объяснять все по правде.
Штраф гаишники не взяли. Злой Вадик смотрел в зеркальце на их согнутые от смеха фигуры.
***
- И этот оказался не мачо, что тут будешь делать! - вздохнула Вика.
- А кто-то по-другому бы себя повел? - спросил Антон, ее напарник.
- Неужели трудно понять, что девушка с тобой флиртует? - вздохнула Вика. - Ладно. Подождем кого другого!
- Охуеваю я с твоего флирта! - покачал головой Антон.
- Настоящий мужчина - и не такое выдержит, - сказала Вика.