Зачем? — угрюмо спрашивал Андрей. Откуда я знаю — зачем? — возмущался Изя. А зачем строится храм? Ясно, что храм — это единственная видимая цель, а зачем — это некорректный вопрос. У человека должна быть цель, он без цели не умеет, на то ему и разум дан. Если цели у него нет, он ее придумывает... Вот и ты придумал,— сказал Андрей.— Непременно тебе нужно пройти от и до. Поду¬маешь — цель!.. Я ее не придумывал,-- сказал Изя.— Она у меня одна-единственная. Мне выбирать не из чего. Либо цель, либо бесцельность — вот как у нас с тобой дела обстоят... А чего же ты мне голову забиваешь своим храмом? — сказал Андрей.— Храм-то твой здесь при чем?.. Очень даже при чем,— с удовольствием, словно только того и ждал, парировал Изя:— Храм, дорогой ты мой Андрюшечка, это не только вечные книги, не только вечная музыка. Этак у нас получится, что храм начали строить только после Гу¬тенберга или, как вас учили, после Ивана Федорова. Нет, голубчик, храм строится еще и из поступков. Если угодно, храм поступками цементируется, держится ими, стоит на них. С поступков все нача¬лось. Сначала поступок, потом — легенда, а уже только потом — все остальное. Натурально, имеется в виду поступок необыкно¬венный, не лезущий в рамки, необъяснимый, если угодно. Вот ведь с чего храм-то начинался — с нетривиального поступка!.. С герои¬ческого, короче говоря,— заметил Андрей, презрительно усмехаясь. Ну, пусть так, пусть с героического,— снисходительно согласился Изя. То есть ты у нас получаешься герой,— сказал Андрей.— В ге¬рои, значит, рвешься. Синдбад-Мореход и могучий Улисс... А ты Дурачок,— сказал Изя. Ласково сказал, без всякого намерения ос¬корбить.— Уверяю тебя, дружок, что Улисс не рвался в герои. Он просто БЫЛ героем — натура у него была такая, не мог он иначе. Ты вот не можешь говно есть — тошнит, а ему тошно было сидеть Царьком в занюханной своей Итаке. Я ведь вижу, ты меня жале¬ешь — маньяк, мол, психованный... Вижу, вижу. А тебе жалеть меня не надо. Тебе завидовать мне надо. Потому что я знаю совер¬шенно точно: что храм строится, что ничего серьезного, кроме этого, в истории не происходит, что в жизни у меня только одна задача — храм этот оберегать и богатства его приумножать. Я, конечно не Гомер и не Пушкин — кирпич в стену мне не заложить. Но я Кацман! И храм этот — во мне. а значит, и я — часть xpaма, значит, с моим осознанием себя храм увеличился еще на одну человеческую душу. И это уже прекрасно. Пусть я даже ни крошки не вложу в стену... Хотя я, конечно, постараюсь вложить, уж будь уверен. Это будет наверняка очень маленькая крупинка, хуже того — крупинка эта со временем, может быть, просто отвалится,, не пригодится для храма, но в любом случае я знаю: храм во мне был и был крепок и мною тоже...
Ничего я этого не понимаю, сказал Андрей. — Путано излагаешь. Религия какая-то — храм, дух...
Ну еще бы! — сказал Изя.— Раз это не бутылка водки и не полуторный матрас, значит, это обязательно религия. Что ты ерепенишься? Ты же сам мне все уши прогундел, что потерял почву под ногами, что висишь в безвоздушном пространстве... Правильно, висишь. Так и должно было с тобой случиться. Со всяким мало-мальски мыслящим человеком это в конце концов случается... Так вот я и даю тебе почву. Самую твердую, какая только может быть. Хочешь — становись обеими ногами, не хочешь — иди к ...! Но уж тогда не гунди!..
Ты мне не почву подсовываешь,— сказал Анд¬рей.— Ты мне облако какое-то бесформенное подсовываешь! Ну ладно. Ну, пусть я все понял про твой храм. Только мне-то что от этого? В строители твоего храма я не гожусь — тоже, прямо скажем, не Гомер... Но у тебя-то храм хоть в душе есть, ты без него не можешь — я же вижу, как ты по миру бегаешь, что твой молодой щенок, ко всему жадно принюхиваешься, что ни попадется — облизываешь или пробуешь на зуб! Я вот вижу, как ты читаешь. Ты можешь двадцать четыре часа в сутки читать... и, между прочим, все при этом запоминаешь... А я ничего этого не могу. Читать — люблю, но в меру все-таки. Музыку слушать — пожалуйста. Очень люблю слушать музыку. Но тоже не двадцать же четыре часа! И память у меня самая обыкновенная — не могу я ее обогатить всеми сокровищами, которые накопило человечество... Даже если бы я только этим и занимался — все равно не могу. В одно ухо у меня залетает, из другого выскакивает. Так что мне теперь от твоего храма?..
Ну правильно, ну верно,— сказал Изя.— Я же не спорю -Храм — это же не всякому дано... Я же не спорю, что это достояние меньшинства, дело натуры человеческой... Но ты послушай. Я тебе сейчас расскажу, как мне это представляется. У храма есть,— Изя принялся загибать пальцы,— строители. Это те, кто его возводит – Затем, скажем, м-м-м... тьфу, черт, слово не подберу, лезет все религиозная терминология... Ну ладно, пускай — жрецы:. Это те, кто носит его в себе. Те, через души которых он растет и в душах которых существует... И есть потребители — те, кто, так сказать, кушает от него... Так вот Пушкин — это строитель. Я — это жрец. А ты — потребитель... И не кривись, дурак! Это же очень здорово! Ведь храм без потребителя был бы вообще лишен человеческого смысла. Ты, балда, подумай, как тебе повезло! Ведь это же нужны годы и годы специальной обработки, промывания мозгов, хитро¬умнейшие системы обмана, чтобы подвигнуть тебя, потребителя, на разрушение храма... а уж такого, каким ты стал теперь, и вообще нельзя на такое дело толкнуть, разве что под угрозой смерти!.. Ты подумай, сундук ты с клопами, ведь такие, как ты,— это же тоже малейшее меньшинство! Большинству ведь только мигни, разреши только — с гиком пойдут крушить ломами, факелами пойдут жечь... было уже такое, неоднократно было! И будет, наверное, еще не раз... А ты жалуешься! Да ведь если вообще можно поставить вопрос: для чего храм? — ответ будет один-единственный: для тебя!..
— Андрюх! — позвал Изя знакомым противным тоном.— А может, хватанем?
Они были на самой верхушке здоровенного бугра. Слева, где обрыв, все было затянуто сплошной мутной пеленой бешено несу¬щейся пыли, а справа почему-то прояснело и видна была Желтая Стена — не ровная и гладкая, как в пределах Города, а вся в могу¬чих складках и морщинах, словно кора чудовищного дерева. Внизу впереди начиналось ровное, как стол, белое каменное поле — не щебенка, а цельный камень, сплошной монолит,— и тянулось это поле, насколько хватал глаз, и покачивались над ним в полукило¬метре от бугра два тощих смерча — один желтый, другой черный...
— Это что-то новенькое,— сказал Андрей, прищурившись.— Смотри-ка — сплошной камень...
— А? Да, пожалуй... Слушай, давай по стаканчику — четыре
часа уже...
— Давай,— согласился Андрей.— Только спустимся сначала. Они спустились с бугра, освободились от постромок, и Андрей
потащил из своей коляски раскаленную канистру. Канистра заце¬пилась за ремень автомата, потом за мешок с остатками сухарной крошки, но Андрей все-таки выволок ее и, зажав между колен, от¬купорил. Изя приплясывал рядом, держа наготове две пластмас¬совые кружки.
— Соль достань,— сказал Андрей. Изя сразу перестал плясать.
— Да брось ты...— заныл он.— Зачем? Давай так дернем...
— Без соли не получится,— сказал Андрей утомленно.
— Тогда давай так,— сказал Изя, осененный новой мыслью. Он уже поставил кружки на камень и рылся в своей коляске. Тогда давай я свою соль просто так съем, а потом водой запью...
Как это назвать? Мистический Атеизм? Атеистический мистицизм? Гнозис помимо воли? Но как объяснить что глубоко эзотерический образ строительства храма, столь любимый Масонами, и что гораздо более важно - поставленный в центр юнговской концепции о пресуществлении Бога (читайте Эдварда Эдингера) вдруг рыбкой невидимкой выныривает у советского писателя фантаста. И вообще - Стругацких читать надо. В первую очередь "Град обреченный" затем "Отягощенные злом" и "Улитка на Склоне". Было бы крайне интересно обсудить "Отягощенных злом" - эту поразительную гностическую фантастику, странную попытку оправдать Демиурга-иалдабаофа. "у тебя свои ученики, у меня свои", сказал он сыну... Глубокая книга, страшная. В общем рекомендую.
А странным образом проскользнувшее в "Стране багровых туч" упоминается "синдром Каспаро-карпова" - когда еще Каспаров не родился а Карпов был ребенком. Интуитивное предвидение или намек на единство противоположностей, в спирали сингулярности.