Во мне есть четыре части. Четыре модальности. Первая – та что я более всего люблю,, и та что причиняет мне страдания подобно соловью в терниях. Это та часть что бессильно и скрипя зубами рыдает читая жизнеописания серебряного века, и силы и доблести настоящей жизни, ибо настоящая только жизнь аристократизма. Она порой приводит к страшным мукам несоответствия которое невозможно не осознавать. Потому что та первая, это Аристос в чистой форме. Совсем. Оттого она безумна. Оттого она любима и прекрасна. Наверно она и делает меня живым. Делает меня собой. Вторая часть это та что более всего ненавидима. И борьба с которой стала основой моего права сказать Я. И в то же время, в то же время иногда прорывающейся на место Я. Я её знаю. Я всегда называл е порождением своей мамочки, но потом понял что даже в такой правдивой формуле есть своего рода трусость. Потому что по сути она есть тоже Я, и самое главное н е размыкать обхятий что как тиски. Последний раз она была около месяца назад. Я запомнил по секундам её выныривание. Думал не простит, потому что прорыв как рана был слишком уродлив. Но похоже остался незамеченным. Слава богам вроде бы миновало, но зарекаться не стал, такие вещи редко забываются. Мерзкое, противное. Но по крайней мере я знаю её. Даже тот я что третий, знает и защищается. Главное быть честным и не забывать включать свет перед Господом моим. Не забывать быть собой, ибо в этом моя защита. Даже в безумии. Третья часть, это та что рождается из войны первой и второй. Я в ней живу. Это наверно в наибольшей степени то что я имею право сказать – это есть я. Это часть я не люблю и не ненавижу. Это просто то в чем я бытийствую. Мои естественные реакции. И она мне даже нравится. Потому что то что родилось в войне противоположностей по крайней мере оказалось человеком разумным. И в ней есть свое особое смыкание слов. И свои грани. И, в общем много чего хорошего, хотя иногда и кое что отравленное. Как всегда при соединения двух нектаров, много меда и капли яда. Но в общем – если бы речь шла только за третьим я бы согласился на компромисс. И все бы хорошо кабы не четвертая часть. Первые три – логичны. Их даже можно осмыслить. Но четвертая – вне знания и неведения. О ней – только догадываться. Та что может быть возвышеннее первой а может быть гнуснее второй. Та о которой я знаю так мучительно мало. Если первая нектар а вторая мышьяк, то четвертая - это одновременно амброзия бессмертия и яд ленейской гидры. Что первое начнет действовать - бросок костей. И это та что постепенно с каждым посвящением открывается по грани и по клетке. Та что подобна видению между прореальностью и просном. Та от которой более всего хочется сбежать, и чего больше всего делать нельзя ибо если граница будет непроницаемой – умрет строка. И та что как не странно жизненно нужна мне. Как камни которые дышат. И сейчас в точке аннигиляции оно шевелится. Нет оно не проснулось, я бы этого не пережил, но оно реально, и оно делает движения. И это особенно. И его нельзя сбрасывать со счетов никогда. В общем вспоминается песня про четыре дороги Мартиэль.