Лист широкий, лист банана,
На журчащей Годавери,
Тихим утром — рано, рано —
Помоги любви и вере!
Орхидеи и мимозы
Унося по сонным волнам,
Осуши надеждой слезы,
Сохрани венок мой полным.
И когда, в дали тумана,
Потеряю я из виду
Лист широкий, лист банана,
Я молиться в поле выйду;
В честь твою, богиня Счастья,
В честь твою, суровый Кама,
Серьги, кольца и запястья
Положу пред входом храма.
Лист широкий, лист банана.
Если ж ты обронишь ношу,
Тихим утром — рано, рано —
Амулеты все я сброшу.
По журчащей Годавери
Я пойду, верна печали,
И к безумной баядере
Снизойдет богиня Кали! (Брюсов)
Об этом музее я узнал совершенно неожиданно. Просто несколько недель назад когда я читал в электричке «Огненного Ангела», мужчина напротив меня решил поговорить со мной, на эту тему. Я уже не удивляюсь этому космическому закону притягивающему подобное к подобному. Он то и рассказал о музее Брюсова, куда я решил обязательно выбраться.
Решение ехать в музей Брюсова, возникло спонтанно. До посвящений оставалось два часа, которые надо было потратить. Метро «Проспект мира», в пятидесяти метрах от станции, ждал нас этот музей. Музей серебрянного века.
Мы вошли и оказались буквально оглушены погружением в другой мир, другую энергию, другую вселенную. Вертикальную вселенную обращенную к бессмертию. Приветливый научный сотрудник и смотритель музея повел нас в святая святых – рабочий кабинет Брюсова, где он работал всю жизнь. Огромный просторный кабинет, обладающйи непередаваемой энергетикой, вертикали. Вокруг древние книги – потрясающая библиотека Брюсова, которая вмещает в себя, практически все, что издавалось в то время. Журналы символистов, собрания сочинений, от взгляда на эту библиотеку кружится голова. Статуи и картины уносят нас во времена когда здесь работал Мастер.
Смотритель музея рассказывает нам о судьбе и жизни Брюсова, а мы стараемся поддерживать разговор так чтобы с одной стороны не показать своего невежества, а с другой узнать побольше. «Брюсов всю жизнь думал о бессмертии». Весь этот опус, переводы, книги, стихи, все ориентировано к вертикали, бессмертию, титаническому желанию зацепиться за жизнь любой ценой. Здесь все напоминает о бессмертии, о том неизменном духе, последней вспышкой которого был серебрянный век.
Обычно в музее приходят чтобы получить информацию. Мы скользим от экспоната к экспонату, получая нужные знания и никогда больше не возвращаемся туда, зачем, ведь мы уже знаем. Музей Брюсова – совсем иное дело. Сюда именно, хочется вернуться, и возвращаться, еще и еще, жадно впитывая энергию этого давно утраченного мира, мира в котором солнечный логос академизма соединился с темными глубинами и это соединение дало небывалую вспышку сияния называемого «символизм». Время когда титанические и солнечные потоки жадно соединялись в небывалом любовном экстазе, давая невиданный доселе взрыв творчества.
Мы идем вверх в залы посвященные различным направлениям культуры серебрянного века. Удивительно но около экспонатов не стоят названия, потому невозможно узнать кто именно изображен на картинах. Оказывается это сделано специально, чтобы суетливые студенты, которых приводят в этот музей время от времени не растекались по залам, но внимательно слушали экскурсовода. Другая смотрительница соглашается просветить нас, кто есть кто и откуда. Картины, афиши, фотографии, первые издания знаменитых символистких журналов – «Скорпион», «Апполон», возвращают нас этот удивительное время, когда царствовал хороший вкус и стиль. Потом, буря новых гуннов сметет все это в небытие.
Мы были в музее около двух часов, но удивительное дело – за это время не было ни одного посетителя. Кажется, что сотрудники музея были особенно приветливы потому, что сюда редко кто заходит и каждый посетитель это целое событие. А может быть это всего лишь мои проекции.
В комнате Брюсова поток закручивается вверх. Это нетрудно почувствовать, ощутить, почти увидеть, как титанический дух, вырывал свой кусочек бессмертия неприрывно сражаясь с волей к небытию. Вертикальная спираль как будто все еще исходит от рабочего места Брюсова, как будто его дух все еще здесь. Великий поэт, соединивший классическую, безупречную кристальную форму, с неистовой волей к жизни.

Я

Мой дух не изнемог во мгле противоречий,
Не обессилел ум в сцепленьях роковых.
Я все мечты люблю, мне дороги все речи,
И всем богам я посвящаю стих.

Я возносил мольбы Астарте и Гекате,
Как жрец, стотельчих жертв сам проливал я кровь
И после подходил к подножиям распятий
И славил сильную, как смерть, любовь.

Я посещал сады Ликеев, Академий,
На воске отмечал реченья мудрецов;
Как верный ученик, я был ласкаем всеми,
Но сам любил лишь сочетанья слов.

На острове Мечты, где статуи, где песни,
Я исследил пути в огнях и без огней,
То поклонялся тем, что ярче, что телесней,
То трепетал в предчувствии теней.

И странно полюбил я мглу противоречий
И жадно стал искать сплетений роковых.
Мне сладки все мечты, мне дороги все речи,
И всем богам я посвящаю стих...


В ДАМАСК


Губы мои приближаются
К твоим губам,
Таинства снова свершаются,
И мир как храм.

Мы, как священнослужители,
Творим обряд.
Строго в великой обители
Слова звучат.

Ангелы, ниц преклоненные,
Поют тропарь.
Звезды — лампады зажженные,
И ночь — алтарь.

Что нас влечет с неизбежностью?
Как сталь магнит?
Дышим мы страстью и нежностью,
Но взор закрыт.