Ад более ревнив чем небеса. Вспоминаю эту цитату из Томаса Манна сказанную вчера в достаточно откровенном разговоре Бору, и начинаю понимать, что ко мне это подходит не в меньшей степени. В разговоре со Смитом, я ещё вчера сказал, что сейчас подобно Фаусту в финале готов остановить мгновение, и словно из ниоткуда – мефистофелевская подножка, сделавшее мгновение короче, чем я даже мог рассчитывать.
Я точно знаю, что это не я застучал. Мне это было по меньшей мере невыгодно – напротив перед приходом макса – я предусмотрительно закрыл дневник. Я вспоминаю каждый эпизод, когда этот ублюдок приходил ко мне, каждое слово, каждый жест, но не могу вспомнить хотя бы намёка, на то что я сказал бы нечто подобное. До сих пор раздвоением личности я не страдал. Но откуда? Моя мать успела внести дезу и я чуть было не убил Володю, и только сейчас в три часа ночи придя домой оказывается, что он говорил эту фразу не ему, а ей, что полностью меняет дело. В итоге зря обвинил человека, и возможно потерял союзника. Но кто? Мне это было просто банально невыгодно – идиотизмом я до сих пор не отличался. В сложившейся ситуации оправдаться никаких шансов – просто раньше была ситуация когда я заинтриговал, похожим образом. Единожды солгав.
Но кто? В конце концов с чего этому моральному уроду приходить ко мне, когда мы не виделись уже долгое время и кроме как на квартирник его у меня не было. Очевидно, что он уже знал, решил прийти, посмотреть в глаза, поискать намёки. Этот визит изрядно озадачил меня. Но как доказать? Если ли воды, что очистят меня от клеветы, есть ли возможность оправдаться.
Оправдывается виноватый – сказала Хельга. Но в моей жизни получалась так, что именно когда я был виноват, обычно проносило, а вот когда речь идёт о досадном совпадении, клевете я оказываюсь крайним не успев понять в чём меня обвинили. Так что приходиться оправдываться, что делает крайне похожим на виновного.
Слишком часто последнее время приходится ненавидеть. Это очень плохо, ибо та аура ненависти, которой я пропитываюсь точно отравой работает сама на себя. Эдакий вечный двигатель, из которого нет выхода. Сказано – воюй, но боюсь изобилие ситуаций для ненависти, делают саму ненависть рассеянной и молитвы о мщении уже не доходят. Впрочем при чём здесь мщение. Теперь всё. Нет шансов снять с себя эту клевету. Всего три слова камнел лежат на моём сердце, и нет силы способной поднять этот камень. Глубоко, глубоко придавил меня камень сей. И показалось мне, что небо легло на землю, а я оказался между ними и дышу через игольное ушко. Это не я, это Даррелл, но до чего же точно.
Вечен плуг небесно адский, вечная гонка Фауста, без права на остановку, вечный экзистенциальный тупик, из которого всякий выход иллюзия. Сладок пир Дамокла, в вечном наслаждении секундой, в вечном осознании неизбежности приговора.