Идем дальше. Акцент на символизм Креста. Крест есть орудие убиение бога, но одновременно – фигура символизирующая соединение противоположностей. Здесь и далее обращает на себя внимания сплетение потусторонних и посюсторонних образов, при чем так, что у слушателя возникает ощущение что эти миры соединились между собой. Подобным приемом пользуется Виктор Пелевин в финале романа «Чапаев и пустота» где в итоге одна реальность «прорывается» в другую. Дело в том, что коньюнкция это не столько эротическое действие, сколько метафизический процесс использующий эротическую образность. Поэтому неудивительно что после утверждения эротической коньюнкции с Анимой которая собственно и является персонификацией
Еще одно совершенно неповторимое свойство этого текста – удивительное соединение комического и трагического, что как известно требует очень высокого уровня мастерства. Ирония автора не является ни самоцелью ни «заигрыванием» с читателем. Она – оружие против религиозности, инструмент позволяющий «занизить» происходящее и тем самым восторожестововать над ним. Жорж Батай убедительно доказывает что ироническое тесно связано со смертью и смех есть утверждение суверенного бытия.

Но кони понесли меня в пикет,
Песочным пульсом подсекая ритм.
Я не молился, я блевал в пакет
Коричневым зерном неспетых рифм,
А может, это были просто сгустки фар
Кареты алой с розовым крестом,
А изо рта сочился красный пар
И отлетал малиновым клестом...
И понял я, что всё! что не резон
Пытаться выжить в эдакой пурге!
И, молча глядя на грядущий сон,
Ненужный проездной сжимал в руке.
Но бычилась досада через грусть:
Никто ж не видел, как прошла беда!
И я подумал: если не вернусь,
Пороша не оставит и следа.

Итак идет наложение двух реальностей. «Скорая помощь» преобразуется в… Ату Колесничий, божественную Меркабу несомую четырьмя конями-ветрами. Обратите внимания, что Колесничий так же связан с Бездной, а одна из ключевых и наиболее трансгрессивная их Святых Книг Телемы называется Lider Het

И я твердил себе: не околей!
Ты эту явь видением пронзай!
И было мне той крови - до колен,
Я возвышался в ней, как сказочный Мазай.
И видел вновь, как северный олень
Несёт к развязке с криками "Банзай!"
И я шепчу, теряя сладкий плен:
"Счастливо, Герда. И - не замерзай."

Стоит вспомнить, что имя «Герда» обозначает «земля», и фактически является синонимом Евы. Иными словами, речь идет о инициатическом опыте разрыва и последующим погружении в смерть.

То белые халаты облаков,
То синие бушлаты медсестёр...
Кто жаждет от святых и простаков,
Тот получает хворостом в костёр,
Тот получает клеветой в висок,
Изменой - в пах, обманом - под ребро
От выждавших предельно точный срок,
Чтоб приравнять к штыку свое перо.
Синело небо стертым потолком.
Часы остановились возле двух.
И непочатой жажды жирный ком
Захватывал в заложники мой дух.
И ртутный столбик превращался в нить,
Зашкаливая кашлем в кровосток.
Хотелось пить, хотелось просто пить -
Хоть каплю, хоть напёрсток, хоть глоток!

Здесь нужно вспомнить один из ключевых алхимических мифов, приводимых Юнгом в «Мистериум Коньюнктионис». Миф о Короле больном водянкой. Короле который начинает пить воду, и не может остановится до тех пор пока не произойдет разложение. Еще одно интересное наложение – образ «ртутного столбика» который в посюсторонней реальности очевидно означает термометр, а в реальности символа указывает на процесс сублимации философского Меркурия-ртути. Кстати, Арбенин не первый кто играет смыслами подобного символизма – так у Томаса Манна в «Волшебной горе» глава посвященная измерениям температуры называется «Капризы Меркурия» и явно имеет алхимическую коннотацию.

Желанье это, будто камертон,
Настраивало страх... А между тем,
Три феи, положив меня на стол,
Пахнули красотой нездешних тел.
И я, не дожидаясь той поры,
Когда посмертный список огласят,
Вдруг принял жизнь за правила игры :
Вдох-выдох - пятьдесят на пятьдесят.
И связь времен как будто порвалась,
И заплясало острое сверло,
И из-за плеч невидимый балласт
Мне вместо головы оторвало,
И, очертя в предельно краткий срок
Всех главных дат стальное острие,
Оторванный от материнских строп
Мой купол унесло в небытие...

Фактически эта стадия соответствует седьмой гравюре Розариума «отлет души» который происходит ПОСЛЕ процесса смерти. Обратите внимания, что в тексте «погружение в смерть» как бы происходит по нисходящей спирали.

И вот тогда знакомая мне тень,
Махнув рукой, сказала: "Ну, пошли."
Я возразил: "Щас ночь, но будет день, -
Еще не все истлели корабли!
Еще остались шансы у людей -
Пусть смогут то, что боги не смогли!
А если все труды их - дребедень,
Я сам свой пуп очищу от земли!"

Эти строки пожалуй являются ключевыми. Дело даже не в совершенно очевидной «юнгианской гиперссылке», которую можно было даже не упоминать в силу её очевидности. Дело в том, что именно в этих строках наиболее акцентирован инициатический характер этого «броска в смерть». Тень согласно Юнгу это «Сэт, Тифон – все злое в человеке что стремится назад и представляет собой кровосмесительную тоску по матери» (Юнг «Либидо – метаморфозы и символы»). Пуп, пупок, пуповина – это точка символической связи с материнской реальностью. Хорошо известно, что одной из основных задач инициации в традиционном обществе была «смерть иницианта как сына своей матери и рождение как воина и члена племени». Природа инициации это трансмутация теллургической, земной, хтонической природы в солярную мужественность. Поэтому процесс «очищения пупа от земли», синомичен употреблению имени «Герда» в одном из предыдущих строк, а окончательным подтверждением правоты нашего прочтения является упоминание «материнских строп» от которых оказывается оторван (отрезание, отсечение пуповины) главный герой.

*
Смешав в коктейль изнанку с пустотой,
Преодолев исподы и посты,
Тоннелем с ультра-правою резьбой
Я мчался в инфра-левые пласты.

Диалектика правого и левого достаточно подробно разбирается в других работах. Но очень важно, что речь идет именно о Воине Левого Пути абсолютной индивидуальности.

И контур мой, лишённый фаз и поз,
Лёг на прилавок страшного суда,
Но я-то знал, что это лишь наркоз,
К тому же - местный, местечковый, ерунда...

Но, видно, Рай уже недалеко...
Бес-дромадер с отмычкой от табу
Мне предложил в игольное ушко
Проникнуть на его чужом горбу.
И ангелы роились, как мошка,
Торгуя кодом адовых прикрас.
Наркоз крепчал. Сон лился с молотка,
На суть присяжных выливая сглаз.

Строки выше, говорят о исключительной природе героя проходящего посвящения. Ангелы, демоны, судья, не обладают для него той предельной ультимативностью, но фактически распознаются им как порождения своего сознания в точном соответствии с Тибетской Книгой Мертвых.

Пока они шептались о цене,
Смакуя быль в кулисах-небесах,
Их справедливость показала мне
Две ягодицы на одних весах.
И я с досады ахнул в молоко,
Разбил мишень и сгрёб двадцать один.
И кто-то крикнул: "Верное очко!
Пойдемте, судьи, прочь, - он победил."

Двадцать один – Ату Вселенная.

И чудо, как всегда, произошло,
И, пожурив, меня вернули вспять,
И, опершись на правое крыло,
Я левым боком стал атаковать,
Я выбил дверь в обратно - пустотой,
Распаханной в гортанные низы...
И боги сняли нимбы предо мной,
И черти спели: "Ай да сукин сын!"

Здесь мне показалось забавным что исходная поза героя весьма напоминает знак Гора Входящего.

Я возвращался к песням и друзьям,
Мой мир был цел, и я в нём невредим.
И заживал мой резаный изъян,
Мой теневой фамильный побратим.
И больше не деля на инь и ян
Пространство между окон и картин,
Я боли говорил: "Иду на я.
Ты уходи, родная, уходи."
Пока я пел, зима оболгалась
И справила второе Рождество.
И в мире снова наступил баланс,
Чей смысл - никому и никого.
И, чтоб опять не начинать с нуля,
Я начал ниже - с самых минусов...
И под ногами напряглась Земля
И сморщила виски у полюсов.

Окончательное возрождение, выраженное к тому же в упразднении двойственности. Если до этого момента еще могло быть сомнение в инициатическом характере текста то строка «больше не деля на инь и ян», окончательно подтверждает правоту нашей интерпретации – финальная цель – окончательное воссоединение с Сестрой и сотворение Андрогината достигнута, герой обретает Полюс.