Цитата сообщения Mila111111 Оклеветанный Нерон

На мощеной дороге, совсем рядом, послышался дробный стук конских копыт. Нерон встал и едва слышно выговорил строчку из Гомера: «Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает...»
Выхватив сразу два меча, с помощью своего советника по прошениям Эпафродита он вонзил себе в горло один из мечей.
Кавалькада приблизилась. Центурион, соскочив на землю, попытался остановить кровь, хлынувшую из раны Нерона, зажав ее плащом. Но император знал, что сенату, постановившему засечь его насмерть, он был нужен живым. Сквозь хрипы из его уст донеслось: «Слишком поздно...»

Голос его осекся, казалось, он собирался с силами, чтобы вложить всю свою горечь в последние слова: «Вот она, ваша верность...»

«И, — пишет Светоний, — (он) испустил дух. Глаза его остановились и выкатились, на них было невыносимо смотреть».

Нерону было немногим более тридцати лет. Правил он тринадцать лет и восемь месяцев. О нем уже сложили легенду как о самом страшном из чудовищ, каких когда-либо носила земля. На протяжении веков легенда эта подкреплялась все более ужасающими подробностями. Во времена средневековья Нерона сделали самим воплощением зла. В немецкой поэтической этической хронике XII века он представлен «самым жестоким из людей, которых когда-либо рожала мать».

Его имя предали позору еще римские писатели-историки — Тацит, Светоний, Кассий Дион. Средневековые сочинители только «подлили масла в огонь». А популярный роман «Quo Vadis»* («Quo Vadis» — «Камо грядеши», знаменитый исторический, роман польского писателя Генрика Сенке-вича (1846—1916) о преследованиях христиан при Нероне.), не раз экранизированный, окончательно закрепил образ Нерона в сознании публики как личности в высшей степени презренной.

Разве не он убил свою родную мать? Разве не он отравил Британика, своего сводного брата? Разве не он, потехи ради, учинил в Риме страшный пожар? Не он ли обвинил в поджоге ни в чем не повинных христиан и обрек их на жесточайшие муки? Это всего лишь некоторые из преступлений, вменяемых в вину Нерону.



Минуло два тысячелетия, но никто даже не подумал опровергнуть эти, на первый взгляд, бесспорные обвинения. И лишь недавно стали раздаваться голоса, вносящие явный диссонанс в звучание согласного хора. Некоторые историки — и среди них прежде всего Жорж Ру и Жиль-бер-Шарль Пикар — решились поставить неожиданный вопрос: а что, если Нерон был оклеветан?

Мессалина, жена императора Клавдия, родила ему сына. Счастливый Клавдий нарек его Британиком — в честь победы над Британией. Распутство Мессалины было — и осталось — притчей во языцех. В довершение всего она, при живом-то Клавдии и даже не будучи разведенной с ним, умудрилась выйти замуж за своего любовника Силия. Она, видно, полагала, что император простит ей и это безумство. Но он не простил. В смятении Мессалина велела принести ей кинжал и уже приставила его острие к своей шее. Однако мужество оставило императрицу, и в последнее мгновение кто-то из челяди отвел ее руку с кинжалом — в данном случае руку смерти.

В ту пору Клавдию было пятьдесят восемь лет. Он объявил своим войскам: «Увы, я всегда был несчастлив в браке, посему я даю обет безбрачия на всю оставшуюся жизнь. И ежели я нарушу обет сей, вы будете вправе низвергнуть меня».

Не успели слова его как следует запечатлеться в сознании воинов, как он обручился со своей племянницей Агриппиной. Однако это юное создание, отдавшее себя похотливому старику, вовсе не было воплощением чистоты и добродетели. Агриппина доводилась внучатой племянницей Тиберию. Она была изнасилована своим родным братом Калигулой, как, впрочем, и две другие ее сестры. После того как Тиберию стало известно об этом, он разлучил сестер с братом и поспешил выдать их замуж. Агриппина стала женой Домниция Агенобарба, который был старше ее на двадцать пять лет. Отпрыск процветающего патрицианского рода, известного, по свидетельствам современников, своей «крайней жестокостью», он стяжал себе славу самого последовательного его представителя: однажды убил своего вольноотпущенника только за то, что тот не хотел пить, сколько ему велели; одному римскому всаднику выбил глаз за его слишком резкую брань; сознательно задавил мальчика, оказавшегося на его пути; на скачках присваивал награды, полагавшиеся победителям; наконец, делил ложе со своей сестрой.

От Агенобарба у Агриппины родился сын Нерон. Нерону было три года, когда Агенобарб скончался от водянки. Агриппина, осушив слезы, поспешила выйти замуж за богатого патриция Пассиена Криспа. Он тратил золото направо и налево ради одной цели: чтобы видеть Агриппину самой восхитительной женщиной Рима. Однако Агриппина, выросшая и обретшая зрелость рядом с жестокими властителями, и сама думала только о власти. Она узнала, что после смерти Мессалины император Клавдий собирается жениться снова. Тут, как нельзя более кстати, ушел из жизни Пассиен Крисп — молва утверждала, будто его отравила собственная жена. Правда это или нет, неизвестно, но путь к императорскому венцу для Агриппины был расчищен.

Брак Агриппины с Клавдием, рассказывает Тацит, «явился причиною решительных перемен в государстве: всеми делами Римской державы стала заправлять женщина; она держала узду крепко натянутой, как если бы та находилась в мужской руке».

Достигнув своей цели, Агриппина возжелала большего. Чего же? Она хотела, чтобы право престолонаследия перешло к ее сыну Нерону, а не к Британику, сыну Мессалины. Первым делом она попросила у Клавдия для Нерона руки его дочери Октавии. Потрясенный, Клавдий все же обручил молодых людей. Дело в том, что Октавия уже была помолвлена. Однако Агриппина обвинила ее жениха Юния Силана в преступной кровосмесительной связи — она знала, что делала. После того как Силан предстал перед сенатом, он был вынужден покончить с собой. После его смерти была отпразднована помолвка Нерона с Октавией. А их свадьба, принимая во внимание возраст жениха и невесты, состоялась лишь четыре года спустя — в 53 году. Так Нерон стал пасынком и одновременно зятем императора. А поскольку по материнской линии он был прямым потомком Августа, то вполне мог претендовать на императорский престол. Но как же Британик, ведь он стоял на пути Нерона? Агриппина никак не могла решиться умертвить родного сына Клавдия. Она поступила по-иному: Клавдию пришлось усыновить Нерона. Самый слабовольный из императоров во всем положился на будущее: пусть сама судьба решит, кто из двух его сыновей — законный или приемный — займет его место на троне.

Судьбой этой стала Агриппина. Путем бесконечных интриг она сделала все, чтобы вознести Нерона. Ей хотелось, чтобы народ возлюбил его. Все случилось так, как она и задумала. Рим совсем забыл про Британика. У всех на устах был только один Нерон.

Поначалу Клавдий смотрел на это сквозь пальцы. Казалось, он утратил любовь, которую питал прежде к своему сыну Британику. Но это только казалось. В один прекрасный день его словно подменили. Безвольный Клавдий вдруг сделался решительным: большую часть времени он стал посвящать Британику, и всякий раз, встречая Британика, обнимал и целовал его. От ближайшего окружения Агриппина узнала, что император собирается развестись с ней, облачить Британика в одноцветную тогу* (Тога, которую юноши носили с 16 лет, была знаком возмужания.) и провозгласить его своим наследником. Почуяв великую опасность, Агриппина решила действовать: она встретилась с Локустой, известной в Риме изобретательницей ядов, которая была родом из Галлии. Локуста передала матери Нерона склянку с ядом, и та собственноручно подмешала отраву в грибы — излюбленное лакомство Клавдия. Едва Клавдий прикоснулся к блюду, как почувствовал себя плохо и потерял сознание. Императора унесли в его покои и уложили на ложе. Понемногу он пришел в себя, и у него началась обильная рвота. «К тому же, — рассказывает Тацит, — приступ поноса доставил ему видимое облегчение». Агриппина тотчас же велела кликнуть лекаря Ксенофонта. Тот, желая вызвать у Клавдия рвоту, как обычно поступали в подобных случаях, воспользовался гусиным пером. Однако, прежде чем ввести перо в горло, он смочил его кончик в яде. Действие яда было мгновенным: у Клавдия разом «отнялись язык и слух, и он скончался».

Склонить на свою сторону сенат и армию большого труда не составило. Однако за верность Нерону воины потребовали по 15 тысяч сестерциев на человека. Для этого понадобилось собрать сумму, равную более чем двум миллионам франков. После того как армия получила все, что ей причиталось, солдаты, когда Нерон вышел к ним, приветствовали его: «Да здравствует император Нерон!»

С помощью все того же средства — сестерциев — умилостивили и сенат — после долгих, вполне подобострастных речей Нерон был провозглашен императором. Сенаторы не постеснялись даже наречь его «отцом нации». Однако, по совету Сенеки, Нерон отклонил эту великую для себя честь, сославшись на то, что семнадцатилетнему юноше не пристало носить столь высокий титул. Его скромность произвела на сенат самое благоприятное впечатление.

Так осуществилась мечта Агриппины. Сын ее стал императором. Теперь она могла вершить судьбу империи. Она действительно встала у кормила власти. Но власть свою удерживала с помощью террора. Отныне всех, кто был ей неугоден, Агриппина предавала смерти, а начала она со своей золовки Домиции, одно время воспитывавшей Нерона.

А что же Нерон? Быть может, «чудовище» уже проснулось в нем? Нет, пока еще час его не пробил. Он заявлял, что его правление будет ознаменовано миром и справедливостью. И говорил это вполне чистосердечно. Когда однажды Сенека дал ему на подпись указ о казни двух разбойников, Нерон в сильном волнении воскликнул: «О, если бы я не умел писать!»



Нерон с детства увлекался поэзией, живописью и театром, дружил с актерами и сочинял поэмы. Светоний рассказывал, что «держал в руках таблички и тетрадки с самыми известными его стихами, начертанными его собственной рукой». Действительно ли эти стихи были написаны Нероном? «Видно было, — продолжает Светоний, — что они не переписаны с книг или с голоса, а писались тотчас, как придумывались и сочинялись, — столько в них помарок, поправок и вставок». Некоторые из этих стихов, пронизанных духом эллинизма, дошли до нас. Нерон боготворил Элладу. Он жил ее легендами и героями. Кроме того, он брал уроки пения и смело выносил на суд публики свои собственные вокальные сочинения. Как всякий профессиональный певец, он берег голос — избегал сквозняков и по нескольку раз на дню делал специальные полоскания. Нерон увлекался и архитектурой — его Золотой дворец в Риме приводил современников в восхищение. Слава о нем как о покровителе искусств пережила века.
Однажды Нерон собрал своих самых близких друзей, чтобы отметить праздник Сатурналий. Среди приглашенных был и Британик. Каждому из гостей надлежало показать себя в каком-то определенном жанре — поэзии, пении или танце. И вот настал черед Британика. «Тот, — рассказывает Тацит, — твердым голосом начал песнь, полную иносказательных жалоб на то, что его лишили родительского наследия и верховной власти». Это был отрывок из Цицерона:



С рождения отвергнут я судьбою.

Известно ль вам, что я на трон был с детства наречен?

Отныне ж я могущества, богатств и власти,

Как видите. Фортуною лишен...



Нетрудно догадаться, какое впечатление эта песнь произвела на гостей и в первую очередь на Нерона. Историки не единожды утверждали, что, услышав ее, Нерон, охваченный слепой ненавистью, решил раз и навсегда свести счеты с Британиком. Следующие две недели юноши были неразлучны. Возможно ли, чтобы император, которому в ту пору было всего лишь семнадцать лет, оказался способен так искусно скрывать свои истинные, отнюдь не добрые намерения? В самом деле, все это время он всячески обласкивал Британика, но в особенной манере. Как говорит Тацит, «в течение нескольких дней перед умерщвлением брата Нерон неоднократно подвергал надругательствам его отроческое тело». Что было потом — хорошо известно: Нерон призвал на помощь Локусту, ставшую к тому времени «официальной» семейной отравительницей, и получил от нее сильный яд. На обеде, в присутствии Нерона, Агриппины и большого числа приглашенных, Британику подали отравленное питье. «Так как его кушанья и напитки, — рассказывает Тацит, — отведывал назначенный для этого раб, то, чтобы не был нарушен установленный порядок или смерть их обоих не разоблачила злодейского умысла, была использована следующая уловка. Еще безвредное, но недостаточно остуженное, уже отведанное питье передается Британику; отвергается им как чрезмерно горячее, оно разбавляется холодной водой с разведенным в ней ядом, который мгновенно проникает во все его члены, так что у него разом пресеклись и голос, и дыхание».

Однако, как всем было известно, Британик страдал падучей. И Нерон, когда его уносили, успокоил гостей, сказав им, что у Британика, дескать, случился очередной припадок. Некоторое время спустя объявили, что Британик умер. Так Нерон совершил свое первое преступление. Одно из самых ужасных.

И все же тот факт, что Британик был отравлен, вызвал у Жоржа Ру сомнения. По его словам, «есть все основания полагать, что история убийства Британика — чистая выдумка». Чем же доказывается это утверждение?

Историю эту поведали нам Светоний и Тацит, но описали они ее спустя пятьдесят лет после случившегося, когда Нерона уже клеймили все, кому не лень. Современники же императора: Сенека, Петроний, Виндекс, Плутарх — не упоминают об этом вовсе. Да, они обвиняют Нерона в том, что он убил свою мать. Но об убийстве Британика не говорят ни слова. Если бы Нерон хотел избавиться от Британика, зачем ему было это делать у всех на глазах? Он мог сослать его в отдаленную провинцию, поручив верным людям там его и убить. Если бы Нерон замыслил отравить Британика, почему он тогда не прибегнул к медленнодействующему яду, чтобы постепенное угасание брата больше походило на естественную смерть и уже вследствие одного этого было предпочтительней? В самом деле, с такими замечаниями нельзя не согласиться. Но Жорж Ру не ограничивается только этим. Он приводит слова Тацита: «...едва Британик пригубил кубок, как у него разом пресеклись голос и дыхание». По Тациту выходит, что Британик упал замертво. Иными словами, для его умерщвления был использован «быстродействующий яд». Прошло уже двенадцать веков, но никто так и не поинтересовался, был ли древним римлянам известен такой сильный яд? Этот вопрос заинтересовал Жоржа Ру. Он проконсультировался со многими химиками и токсикологами. Их ответ был однозначным: «Римлянам был неизвестен яд, способный вызвать мгновенную смерть». Так считают доктор Раймон Мартен и профессор Кон-Абрэ. По мнению доктора Мартена, «мгновенная смерть Британика очень напоминает аневризму сердца, часто наблюдаемую во время эпилептических припадков».

Как известно, среди обывателей бытует некоторое предубеждение против сильных мира сего, они для народа порочны вне сомнения. И убийство Британика его сводным братом восприняли как дело обычное и очевидное, тем более что в роду цезарей родственники умерщвляли друг друга с легкостью. Однако эта «очевидность» не выдерживает самой элементарной проверки логикой.

Кто посмел бы оспаривать право Нерона на Римский престол? Ни у кого и в мыслях этого не было, тем более что римляне боготворили своего императора. Современные историки единодушно утверждают: в первую треть правления Нерона Рим процветал как никогда. Первым делом Нерон занялся улучшением благосостояния своего народа. Он упразднил или сократил часть обременительных податей. Жителям Рима роздал огромную сумму денег — по четыреста сестерциев на человека. Обедневшим сенаторам и знати назначил пожизненное пособие. По наущению Сенеки и Бурра он внес значительные поправки в законодательство и систему управления.

И вместе с тем трудно представить себе Нерона, прогуливающегося по городу и приветствующего по имени всех сенаторов, которые попадались ему навстречу. С юных лет он страдал ожирением, однако за всю жизнь болел только три раза. Но внешне он выглядел нездоровым: одутловатое лицо, толстая шея, живот и маленькие глубоко посаженные глаза, выражавшие тревогу и растерянность. А также полное безволие. Конечно, во внешнем облике Нерона, как в зеркале, отражалась главная его драма — этот безвольный человек сосредоточил в своих руках безграничную власть. Сам он оказался неспособен ограничить свои прихоти, тем более что никто не посмел бы заговорить об этом.

Пресытившись даже самой сильной из человеческих страстей — жаждой власти, он ударился во все грехи, какие только можно вообразить, — кровосмешение, гомосексуализм, скотоложество, садизм.

Смелости ему недоставало, как и воли. Как пишет Жильбер-Шарль Пикар, Нерон дрожал по всякому поводу — сначала перед матерью, потом перед своими воспитателями, наконец, перед сенатом, народом, армией, зрителями в театре, судьями на состязаниях, рабами и женщинами. Легенда утверждает, будто Нерон убивал удовольствия ради. Но это неправда. Он убивал потому, что боялся. Он хотел отменить смертную казнь в армии, задумал изменить правила гладиаторских боев так, чтобы гладиаторы бились не насмерть. Но, когда его охватывал страх, он убивал яростно, точно загнанный зверь. Он словно испытывал наваждение, от которого можно было избавиться, только убив другого человека.

Именно в таком состоянии он решился на одно из самых ужасных преступлений — убил свою мать. По словам Тацита, для Агриппины злодейство как таковое давно уже было не в диковинку. Она отравила своего второго мужа. По ее приказу была зарезана ее соперница — Лол-лия Паолина, она обрекла на смерть свою золовку Домицию Лепиду, убила воспитателя Бри-таника Сосибия, отравила своего третьего мужа — Клавдия; по ее велению был убит ближайший советник Клавдия Нарцисс. Злодеяния матери повергли Нерона в ужас — он страшился ее и одновременно восхищался ею. Мало-помалу он ограничил ее власть, которую она сама себе предоставляла. Но Агриппина не желала мириться с этим. Чтобы возвратить себе былую власть, материнскую и императорскую, она не остановилась даже перед тем, чтобы отдаться сыну. Это не могло остаться незамеченным, и вскоре весь Рим узнал об их противоестественной связи. В этом великом городе уже давно привыкли ничему не удивляться, но на сей раз изумление граждан переросло в гнев. Вольноотпущенница и наложница Нерона Акта сумела открыть ему глаза, и он, осознав глубину своего падения, проклял Агриппину. В конце 55 года Нерон велел ей покинуть дворец и отправиться жить на роскошную виллу Антония. Однако он лишил ее охраны, так что Агриппина осталась под защитой лишь нескольких преторианцев из императорской гвардии. Это означало, что она попала в немилость.

Покорность, как мы уже видели, не была свойственна Агриппине. Сойдясь с недругами сына, она вновь затеяла интриги и стала готовить заговор против императора. Но Нерон успел опередить ее. «В конце концов, — пишет Тацит, — сочтя, что она тяготит его, где бы ни находилась, он решает ее умертвить».

Первая попытка, однако, не удалась: галера, на которой она отправилась в путь, затонула, как и было задумано, но Агриппина хорошо плавала, и ей удалось добраться до берега. Позже убийцы, нанятые Нероном, проникли прямо в ее покои. Завидев их, она встала и, смерив взглядом предводителя, сказала:

«Если ты прибыл за вестями, можешь передать, что со мною все в порядке. Если же ты пришел, чтобы совершить злодеяние, знай, я не верю, что мой сын способен на это. Он не мог приказать тебе убить свою мать».

Ответом ей было молчание. Тягостное молчание. Один из убийц приблизился к Агриппине и ударил ее по голове тяжелой дубиной. Агриппина рухнула на пол и увидела, как центурион вытаскивает из ножен меч. Тогда она разорвала на себе тунику и, представ перед убийцей голой, проговорила: «Поражай чрево! Там я носила Цезаря!»

Ее добили несколькими ударами меча.

На сей раз никто из историков не пытался оправдать Нерона. Нисколько не умаляя его вину, они объясняли, что таковы были нравы того времени. А римляне, всегда сурово осуждавшие кровосмешение, ничуть не возмутились, узнав об убийстве Агриппины. Напротив, сенат даже поздравил Нерона с ее смертью.

К супруге своей, Октавии, вступить в брак с которой его принудила Агриппина, он не испытывал ничего, кроме отвращения. Вероятно, потому, что она была глупа и безобразна. Он развелся с нею и взял в жены женщину, которую любил, — Поппею, а Октавию сослал на крохотный островок Пантеллерию, где ее вскоре настигла смерть. Нерон женился на Поппее через три недели после развода с Октавией, и спустя девять месяцев Поппея родила ему дочь. Радость Нерона была велика, Но не меньшим было и его горе, когда, прожив всего лишь четыре месяца, маленькая Агриппа умерла.

По причинам, вполне понятным для современных психоаналитиков, Нерон проникся лютой ненавистью к Поппее. Однажды, когда между ними вспыхнула бурная ссора — Поппея тогда вновь была беременна, — он убил ее, как говорят, ударом ноги в живот.

Что же произошло с Нероном, ведь в начале своего правления он отличался мягким и миролюбивым характером? Казалось, он просто не подозревал, что существуют какие-то пределы распутства. Его всегда окружали фигляры, готовые потакать самым гнусным его прихотям. Ненасытный в своих страстях, он каждый день искал новых, все более изощренных развлечений. Как-то раз один из его приближенных бросил при нем фразу, вошедшую у римлян в поговорку: «Когда умру, пускай земля огнем горит!»

Нерон тотчас же возразил ему: «Нет, пока живу!»

Если верить латинским авторам, однажды, после грандиозной попойки, он велел поджечь Рим с четырех сторон, а сам наслаждался «великим пламенем, напоминавшим крушение Трои». Вину за это преступление он без зазрения совести возложил на маленькую колонию христиан, проживавших в Риме. Тацит рассказывает, что «их распинали на крестах, обреченных на смерть в огне, поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения». Потомки же были совершенно уверены: пожар в Риме устроил сам Нерон. Но им опять же возражают современные историки. Леон Гомо, Жерар Вальтер и Жорж Ру считают, что вина Нерона здесь недоказуема.



http://www.zagadki-istorii.ru/neron.html