НЕ СОЧТИТЕ ПЕДАНТОМ... ДРУГОЙ ПЕРЕВОД, как-то мелочами отличается, но цепляет сильнее.... Хотя........

Кэсс была самой молодой и красивой из 5 сестер. Самой красивой девушкой
в городе. Наполовину индианка, с гибким и странным телом, змеиным и горячим,
-- а уж какие глаза... живое пламя. Словно дух в форму залили, а удержать
не смогли. Волосы черные, длинные, шелковистые, танцевали и кружились без
устали, как и она сама. Кэсс ни в чем не знала меры. Некоторые утверждали,
что она чокнутая. То есть, тупые так считали. Они-то никогда Кэсс понять
не могли. Мужикам она казалась просто машиной для траха, и плевать, чокнутая
или нет. А Кэсс танцевала и флиртовала, целовала мужчин, но, если не считать
пары раз, когда приходилось ложиться в постель, умудрялась ускользнуть.
Мужчин она избегала.
Сестры обвиняли ее в том, что она злоупотребляет своей красотой и не
пользуется, как надо, умом, но у Кэсс сильны были и ум, и дух: она писала
маслом, танцевала, пела, лепила из глины всякие штуки, а когда кого-нибудь
обижали, душевно или плотски, Кэсс им глубоко сочувствовала. Просто ум
у нее был другой -- непрактичный. Сестры ревновали ее, потому что она отбивала
их мужиков, и злились, поскольку им казалось, что она этими мужиками не
самым лучшим образом распоряжается. У нее была привычка добрее относиться
к уродам; от так называемых красавчиков ее тошнило:
-- Кишка тонка, -- говорила она. -- Без перчика. Полагаются на идеальную
форму ушек и тонко вылепленные ноздри... Одна видимость, а внутри шиш...
-- Характерец у нее граничил с безумием; некоторые вообще такой характер
безумием называют.
Отец умер от пьянства, а мать сбежала, оставив девчонок одних. Девчонки
пошли к родственникам, те определили их в женский монастырь. Монастырь
оказался местом безрадостным, причем больше для Кэсс, чем для сестер. Другие
девчонки относились к ней ревниво, и Кэсс дралась почти со всеми. Вдоль
всей левой руки у нее бежали царапины от бритвы -- так она защищала себя
в драках. На левой щеке тоже остался изрядный шрам, но он скорее подчеркивал
ее красоту, чем портил.
Я познакомился с нею в баре на Западной Окраине как-то вечером, через
несколько дней после того, как ее выпустили из монастыря. Поскольку она
была младше всех, выпустили ее последней. Она просто вошла и села со мной
рядом. Я, наверное, -- самая большая страхолюдина в городе: может, именно
поэтому.
-- Выпьете? -- спросил я.
-- Конечно, почему бы и нет?
Едва ли в нашей беседе в тот вечер было что-то необычное, просто Кэсс
такое чувство внушала. Она меня выбрала -- вот так всё просто. Никакого
напряга. Выпивать ей нравилось, и залила она довольно много. Совершеннолетней
не казалась, но ее все равно обслуживали. Может, у нее ксива липовая была,
не знаю. Как бы то ни было, всякий раз, когда она возвращалась из уборной
и подсаживалась ко мне, во мне шевелилась какая-то гордость. Не только
самая красивая женщина в городе, но и одна из самых прекрасных в моей жизни.
Я положил руку ей на талию и поцеловал один раз.
-- Как вы считаете, я хорошенькая? -- спросила она.
-- Да, конечно, но тут еше кое-что... дело больше, чем в вашей внешности...
-- А меня всегда обвиняют в том, что я хорошенькая. Вы действительно
так считаете?
-- Хорошенькая -- не то слово, оно едва ли отдает вам должное.
Кэсс сунула руку в сумочку. Я думал, она платок достает. А она вытащила
здоровенную булавку. Не успел я и пальцем дернуть, как она проткнула этой
булавкой себе нос -- наискосок, сразу над ноздрями. На меня накатило отвращение
пополам с ужасом.
Она взглянула на меня и рассмеялась:
-- А теперь? Что сейчас скажешь, мужик?
Я вытянул у нее из носа булавку и придавил ранку своим платком. Несколько
человек вместе с барменом наблюдали представление. Бармен подошел:
-- Послушай, -- сказал он Кэсс, -- будешь выпендриваться еше, мигом
вылетишь. Нам тут твои спектакли не нужны.
-- Ох, да иди ты на хуй, чувак! -- отозвалась она.
-- Приглядывайте тут за ней, -- посоветовал мне бармен.
-- С нею все будет в порядке, -- заверил я.
-- Это мой нос, -- заявила Кэсс. -- А я со своим носом что хочу,
то и делаю.
-- Нет, -- сказал я, -- мне тоже больно.
-- Тебе что, больно, когда я тычу булавкой себе в нос?
-- Да, больно, я не шучу.
-- Ладно, больше не буду. Не грусти.
Она поцеловала меня, кажется, ухмыляясь сквозь поцелуй и прижимая платок
к носу. Ближе к закрытию мы отправились ко мне. У меня еше оставалось пиво,
и мы сидели и разговаривали. Именно тогда я и понял ее как личность: сплошная
доброта и забота. Отдает себя, не сознавая. И в то же время отскакивает
обратно в дикость и невнятицу. Ши-ци. Прекрасное и духовное ши-ци.
Возможно, кто-нибудь, что-нибудь погубит ее навсегда. Я надеялся только,
что это окажусь не я.
Мы легли в постель, и после того, как я выключил свет, Кэсс спросила:
-- Ты когда хочешь? Сейчас или утром?
-- Утром, -- ответил я и повернулся к ней спиной.
Утром я поднялся, заварил пару чашек кофе, принес одну ей в постель.
Она рассмеялась:
-- Ты -- первый человек, который отказался ночью.
-- Да ничего, -- ответил я, -- этого можно и вообще не делать.
-- Нет, погоди, теперь мне хочется. Дай я чуть-чуть освежусь.
Кэсс ушла в ванную. Вскоре вышла: выглядела она чудесно, длинные черные
волосы блестели, глаза и губы блестели, сама она блестела... Свое
тело она показывала спокойно, словно отличную вещь. Она укрылась простыней.
-- Давай, любовничек.
Я дал.
Она целовалась самозабвенно, но без спешки. Я пустил руки по всему
ее телу, в волосы. Оседлал. Там было горячо -- и тесно. Я медленно начал
толкаться, чтобы продлилось подольше. Ее глаза смотрели прямо в мои.
-- Как тебя зовут? -- спросил я.
-- Какая, к чертовой матери, разница? -- спросила она.
Я расхохотался и погнал дальше. Потом она оделась, и я отвез ее обратно
в бар, но забыть Кэсс оказалось трудно. Я не работал и спал до двух, вставал
и читал газету. Как раз отмокал в ванне однажды, когда она зашла с огромным
листом -- листом бегонии.
-- Я знала, что ты будешь в ванне, -- сказала она, -- поэтому принесла
тебе кое-что, прикрыть эту штуку, дикарь ты наш.
И кинула мне лист прямо в ванну.
-- Откуда ты знала, что я буду в ванне?
-- Знала.
Почти каждый день Кэсс заявлялась, когда я сидел в ванне. В разное
время, но промахивалась она редко, и всякий раз при ней был листок бегонии.
А после мы занимались любовью.
Раз или два она звонила по ночам, и мне приходилось выкупать ее из
каталажки за пьянство и драки.
-- Вот суки, -- говорила она. -- Купят выпить несколько раз и думают,
что это уже повод залезть в трусики.
-- Стоит принять у них стакан, как беды сами на голову повалятся.
-- Я думала, их интересую я, а не только мое тело.
-- Меня интересуют и ты, и твое тело. Сомневаюсь, однако, что
большинство видит дальше тела.
На полгода я уехал из города, бичевал, вернулся. Я так и не забыл Кэсс,
но мы тогда из-за чего-то поцапались, да и я все равно чувствовал, что
пора двигать, а когда вернулся, то прикинул, что ее тут уже не будет, но
не успел и полчаса просидеть в баре на Западной Окраине, как она вошла
и уселась рядом.
-- Ну что, сволочь, я вижу, ты опять тут.
Я заказал нам выпить. Потом посмотрел на нее. Она была в платье с высоким
воротником. Я раньше на ней таких никогда не видел. А под каждым глазом
вогнано по булавке со стеклянной головкой. Видно только стеклянные головки,
а сами булавки воткнуты прямо в лицо.
-- Черт бы тебя побрал, до сих пор пытаешься красоту свою погубить,
а?
-- Нет, это фенька такая, дурень.
-- Ты сумасшедшая.
-- Я по тебе скучала, -- сказала она.
-- Кто-нибудь другой есть?
-- Нет никого другого. Один ты. Но я тут мужиков кадрю. Стоит десять
баксов. Тебе -- бесплатно.
-- Вытащи эти булавки.
-- Нет, это фенечка.
-- Я от нее очень несчастлив.
-- Ты уверен?
-- Чёрт, да, уверен.
Кэсс медленно извлекла булавки и сложила в сумочку.
-- Почему ты уродуешь свою красоту? -- спросил я. -- Разве нельзя просто
с нею жить?
-- Потому что люди думают, что во мне больше ничего нет. Красота --
ничто, красота не останется навсегда. Ты даже не знаешь, как тебе повезло,
что ты такой урод, поскольку если ты людям нравишься, то знаешь, что они
тебя любят за что-то другое.
-- Ладно, -- ответил я. -- Мне повезло.
-- То есть, я не хочу сказать, что ты урод. Люди просто думают, что
ты урод. У тебя завораживающее лицо.
-- Спасибо.
Мы выпили еше по одной.
-- Что делаешь? -- спросила она.
-- Ничего. Ничем не могу заняться. Интереса нет.
-- Я тоже. Если б ты был бабой, тоже можно было бы мужиков кадрить.
-- Не думаю, что мне бы понравилось вступать в такие близкие контакты
с таким количеством незнакомых людей. Это утомляет.
-- Утомляет, ты прав, всё утомляет.
Ушли мы вместе. На улицах на Кэсс по-прежнему пялились. Она до сих
пор была красивой женщиной, может, даже красивее, чем раньше.
Мы добрались до моей квартиры, я открыл бутылку вина, и мы сидели и
разговаривали. С Кэсс разговаривать всегда было легко. Она немного поговорит,
а я послушаю, потом я поговорю. Разговор наш просто тек вперед без напряга.
Казалось, мы вместе раскрываем какие-то тайны. Когда находилась какая-нибудь
хорошая, Кэсс смеялась долго и хорошо -- только так она и умела. Словно
радость из огня. За беседой мы целовались и придвигались все ближе и ближе
друг к другу. Довольно сильно разгорячились и решили лечь в постель. И
только когда Кэсс сняла свое платье с высоким воротником, я его увидел
-- уродливый зазубренный шрам поперек горла. Длинный и толстый.
-- Черт побери, женщина, -- сказал я, лежа на кровати, -- черт тебя
побери, что ты натворила?
-- Однажды ночью попробовала разбитой бутылкой. Я тебе что, больше
не нравлюсь? Я по-прежнему красивая?
Я затащил ее на кровать и поцеловал. Она оттолкнула меня и рассмеялась:
-- Некоторые мужики платят мне десятку, а потом я раздеваюсь, и им
уже не хочется. Червонец я оставляю себе. Очень смешно.
-- Да, -- сказал я. -- Просто уписяться... Кэсс, сука, я же тебя люблю...
Хватит уничтожать себя; ты -- самая живая женщина из всех, кого я встречал.
Мы снова поцеловались. Кэсс плакала, не издавая ни звука. Я чувствовал
ее слезы. Эти длинные черные волосы лежали у меня за спиной, будто флаг
смерти. Мы слились и медленно, торжественно и чудесно любили друг друга.
Утром Кэсс готовила завтрак. Казалась она довольно спокойной и счастливой.
Она пела. Я валялся в постели и наслаждался ее счастьем. Наконец, она подошла
и потрясла меня за плечо:
-- Подъем, сволочь! Плесни себе на рожу и пипиську холодной воды и
иди наслаждаться пиршеством!
В тот день я отвез ее на пляж. День стоял рабочий и не вполне летний,
поэтому берег был великолепно пуст. Пляжные бичи в лохмотьях дрыхли на
лужайках над полосой песка. Другие сидели на каменных скамьях, передавая
другу одинокую бутылку. Кружились чайки, безмозглые, но рассеянные. Старухи
лет по 70-80 сидели на лавках и обсуждали продажу недвижимости, оставленной
им мужьями, давным-давно не выдержавшими гонки и глупости выживания. Для
всего тут в воздухе разливался мир, и мы бродили по пляжу, валялись на
лужайках и почти ни о чем не разговаривали. Хорошо было просто быть вместе.
Я купил пару бутербродов, чипсов и чего-то попить, мы сели на песок и поели.
Потом я обнял Кэсс, и мы проспали часик. Почему-то это казалось лучше,
чем заниматься любовью. Мы текли вместе без напряжения. Проснувшись, мы
поехали обратно ко мне, и я приготовил ужин. После него предложил Кэсс
жить вместе. Она долго сидела, смотрела на меня, потом медленно ответила:
-- Нет.
Я отвез ее обратно в бар, купил ей выпить и вышел. На следующий день
нашел себе работу фасовщиком на фабрике, и весь остаток недели ходил на
работу. Я слишком уставал, чтобы сильно шляться по окрестностям, но в ту
пятницу в бар на Западной Окраине поехал. Сел и стал ждать Кэсс. Шли часы.
Когда я надрался уже довольно сильно, бармен мне сказал:
-- Мне жаль, что так с твоей девчонкой вышло.
-- Что вышло? -- не понял я.
-- Прости. Ты что, не знал?
-- Нет.
-- Самоубийство. Вчера похоронили.
-- Похоронили? -- переспросил я. Казалось, она войдет в любой момент.
Как же ее может больше не быть?
-- Сестры и похоронили.
-- Самоубийство? А не мог бы ты мне сказать, как?
-- Горло перерезала.
-- Понятно. Налей-ка мне еще.
Я пил до самого закрытия. Кэсс, самая красивая из 5 сестер, самая красивая
в городе. Мне удалось доехать до своей квартиры, и я не переставал думать:
я должен был заставить ее остаться со мной, а не принимать это ее "нет".
Все в ней говорило, что я ей не безразличен. Я просто был слишком небрежен,
слишком ленив, слишком черств. Я заслуживаю и ее смерти, и своей. Собака
я. Нет, зачем собак обижать? Я встал, отыскал бутылку вина и глубоко глотнул
из горла. Кэсс, самая красивая девушка в городе, -- умерла в 20 лет.
Снаружи кто-то давил на клаксон своей машины. Очень громко и настойчиво.
Я поставил бутылку на пол и заорал в окно:
-- ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ, ТЫ, ПАДЛА, ЗАТКНИСЬ!
Ночь продолжала наступать, и с этим я поделать ничего не мог.