продолжение...80-е годы...думю для большинства читателей еще свежи воспоминания...

1980. ДИКОВАТЫЕ ЖИТЕЛИ ЗАКРЫТОГО ГОРОДА

В 1980 году ко мне в гости приехал эстонец Юло Мустамяэ. Я водил его по разным компаниям и наслаждался эффектом – мужики, услыхав иностранное имя и акцент, терялись и разговаривали с моим эстонцем, как с глухим; девчонки таяли и вообще лишались речи.

Обожали иностранцев. За их отсутствием обожали пермских немцев – но только если у них были “шмотки” и акцент, обрусевшие немцы в пиджаках от “Пермодежды” никого не интересовали. Однако, и те, которые с акцентом, и те, которые без, при первой возможности уезжали на родину предков подальше от советского обожания. Уезжали семьями, оставляя друзей и плоды трудов своих, уезжали навсегда. В 80-м пермских немцев отпускали неохотно, а встречали в ФРГ радушно. В 93-м все стало наоборот.

Вообще, любой западный акцент имел над нами магическую власть. Ну кто бы стал слушать певца Тыниса Мяги, не будь у него западного акцента?

Сэгоднья никуда от спорта не уйти,

От спорта нэт спасэ-эния!

Это где-то там, в Москве, был большой праздник с иностранцами – Олимпиада-80. Вся страна ее обслуживала, голодная, разутая страна. Обслужила, а потом села к телевизорам и посмотрела на свое величие, и утешилась. Отдельные злопыхатели рассказывали анекдоты про Мишку Талисмана, который на воздушных шариках в Израиль улетел.

Больная точка в нашем мозгу: Израиль. Истерия в прессе по поводу выезда евреев из Советского Союза подняла муть со дна, с близкого донышка обывательского сознания: Родина-мать их вскормила-де, вспоила, а они кинули ее, обокрали, смылись, не расплатившись за образование, и т.д. – предатели, короче, старая песня на новый, советский, лад. Погромов не было, но вот в троллейбусе к еврею приставал подвыпивший мужик, сам видел. Глупо приставал, бесцельно, бредил тупой ненавистью вообще. И все молчали, попутчики.

Мнили себя великим народом. Дряхлого косноязыного правителя считали обидным недоразумением, какой-то необъяснимой досадной случайностью. Объяснение: “Каждый народ заслуживает своего правителя” – нас не устраивало. Мы, по нашему представлению, заслуживали лучшего. По пьянке способны были признать свою избыточную терпеливость, ну ладно – малодушие, – но только не кретинизм. Дойти до сути никак не получалось – участники дискуссии к утру отрубались и падали прямо тут же на кухонный пол. Нам до зарезу нужно было “зеркало” – чтобы увидеть себя со стороны. А “зеркала” не было, вокруг была тухлая, прокуренная вата. Был “Сталкер”: две серии бурьяна, мусора и страха – сеансами в “Комсомольце”. Хороший фильм, кстати, три раза смотрел. “Только этого – мало”...

В 80-м умер Джо Дассен, мсье Комфорт, – шансонье с необычайно уютным голосом и огромной популярностью в Советском Союзе.

“Ты слышал – Высоцкий умер!” – Что?! – шок. Это была уже ощутимая потеря. Потеря воздуха, будто остановилась вентиляция: значит, скоро и мы сдохнем. А эти паразиты ему Государственную премию присудили – посмертно. Смешно, Высоцкий был “наш”, никак не “государственный”. А вот интересно, отказался бы он от госпремии, будь он жив?

Застрелили Джона Леннона. Мой знакомый хиппи заплакал: “Ну, это уже вилы”. Из отдушин одна Пугачева осталась. Анекдот-80: в ХХI веке выпустили словарь – там на букву “Б”: Бред... Бредень... Брежнев – политический деятель эпохи Аллы Пугачевой.

Бешеная популярность была у Пугачевой. Потому что сама она была... Ну скажем так – независимая женщина среди рабов. В этом все дело, вокал-то у нее – довольно средний. Но – независимая! Она первая заявила о своей личной жизни как о высшей ценности. И первая дала по носу ее блюстителям: не ваше дело.

А как стану я немилой –

Удалюсь я прочь,

И, скатившись по перилам,

Упаду я в ночь.

Неслыханная дерзость. Рабы, кстати, очень быстро выучились дерзить. Как слабину хозяина почуяли – давай дерзить, носы друг другу квасить. А сегодня новая дерзость нужна – другого человека за ценность признать.

В 1980 году пермский клуб самодеятельной песни провел свой первый фестиваль – во ВКИУ. С тех пор КСП вот уже двадцать лет подряд проводит фестивали, – нашли деньги или не нашли – в лесу у костра всё равно споют про “солнышко лесное”.

В 1980 году вышел на экраны первый отчественный боевик а’ля Гонконг “Пираты ХХ века”. В Пермь прилетел исполнитель главной роли Еременко-младший собственной персоной, выступал перед зрителями в кинотеатре “Россия” в грязных резиновых сапогах и с выражением крайнего высокомерия на красивом лице. В фильме впервые показывали карате. Карате, короче, – это типа бокса, только бить надо ребром ладони или ногой. Недавно рассекретили древнее искусство. Тысячи юношей крутили в воздухе ладошками и ломали себе кисти на кирпичах. Отменялась мышечная сила, – это устраивало девушек, они тоже крутили и пинались, зачастую превосходя юношей агрессивностью.

Кстати, о девушках, – анекдот в тему. Американский турист соблазнил комсомолку. На прощанье дает ей доллар – та не берет. Сидит, плачет. Он ей – 10 долларов, она не берет. Плачет, не уходит. Американец забеспокоился: “Ну может, купить тебе чего-нибудь? Обувь? Еду?” – “Ничего не надо, мистер, – говорит девушка. – Только уберите, пожалуйста, ваши “Першинги” из Восточной Европы”.

1981. КАК МЫ ЧОКАЛИСЬ

Открываю глаза – все те же лица. И еще какой-то человек поет под гитару: “Я уплываю, и время несет меня с края на край...”. Ты сказала, что человек этот верит в переселение душ и что нам с ним надо идти за пивом. Я пошел, заинтригованный обоими обстоятельствами. Про “переселение душ” я в тот день так ничего и не узнал. И пиво мы не купили – его нигде не было. НИГДЕ.

Прихожу на работу – там везде рыба разбросана. Тюлька пряного посола, судя по запаху. Крошки черствые на столе, фильтры обкуренные, магнитофонная пленка по полу серпантином – ага, это мы вчера “Чингисхана” отплясывали. Начинаешь вспоминать.

В другой раз, тоже с бодуна, прихожу на работу, глядь в окно – под окном труп лежит. Ну, думаю, – мой. Протер шары – девчонка. Голая. И менты в траве шарятся. И, что обидно, ничего вспомнить не можешь. Слава богу, обошлось. Пошли с другом “лечиться” – пива не нашли, пришлось водку купить. И все по новой.

Стихи скандировали: “Хорошо быть молодым!..” Влезали в окна к любимым женщинам. И просто к женщинам. И просто в окна, а также на телефонные будки и квасные бочки, изображая памятники самим себе. На церковный двор через забор проникали – службу посмотреть. Во лузях, вздымая кубки, декламировали Пушкина: “Пора! Пора! рога трубят; псари в охотничьих уборах чем свет уж на конях сидят...”. И горланили, перемежая тостами, песни Дольского, Визбора и нашей Ларисы Пермяковой – в тоске неизбывной:

Бреду, бродяжка, как в бреду,

Как будто книгу на ходу

Знакомую читаю.

Девушки красились самодельной тушью. Крошили в железную баночку черный карандаш “Живопись”, строгали туда же мыло и плавили все это на газе при помешивании смеси и рассудка. Когда жижа застывала, резали ее на дольки и укладывали в “фирменную” коробочку – на ресницы наносили обычным порядком. Ресницы делались черные-черные, длинные-длинные, – и все это для нас...

А мы, подлецы, принципиально не желали ничего доставать – ни косметику нормальную, ни сапоги румынские, ни электрические самовары – последний писк. В 1981 году в моде были полотняные платья – “сафари”. Форсированный вариант – платья “милитари”: погончики, нашивки, шевроны. Ансамбль дополняла модная прическа – хвост над ухом. Деловые мужчины в 1981 году носили дутую золотую печатку на жирном волосатом пальце и мужскую сумочку, называемую почему-то – “визитка”. Мы их не любили, деловых. Кстати, ОБХСС – тоже.

Зато они были хорошими отцами (не то что мы), и именно им, как выяснилось, светило будущее. Своих детей они называли по моде – Дима, Денис, Маша, Оксана. Из моды незаметно выпали Миши и Бори, почти не стало маленьких Люд. Одни только большие Люды сидели с нами на кухнях и слушали наши стихи – кодированные исповеди. Курили кишиневское “Мальборо” – до полуночи, а после – “кизяк” и что закатилось под холодильник с прошлого раза. Слали гонца за винцом, он возвращался не один – проплывали какие-то воры, журналисты, балерины, хирурги, окулисты-гинекологи, десантники и просто забияки – хоровод собутыльников. Эстафета диванов, кушеток, козеток, соф, раскладушек и просто матрасиков на полу. Дух бродяжий, ты всё еле-еле.

Как мы чокались? Часто. Фигурно: “камушками”, “по-водолазному”, под речевки типа: “Не желаем жить – ЭХ! – по-другому!”. Или под выдох скорби: “Ну, давай”. Пили стоя, сидя, лежа, с кулака, с локтя, с мостика, перекатом “по орденам”, с переворотом и подскоком. Пили спирт гидролизный (“галошу”) неразведенный – почему-то. Почему было не развести? – непонятно. Сами были неразведеные потому что. Ну, то есть, действительность не устраивала – улетали таким образом, от спирта ведь разгон знаешь какой – как будто под зад пнул слон. Да и как иначе, если стакан по-турецки – “бардак”... Стоп, дальше ни слова, секса при советской власти, будем считать, не было. А была всякий раз литература: романтическое грехопадение с последующими терзаниями себя и жертвы. Ну, ты в курсе.

Кодировать свои исповеди – единственное, что мы хотели и умели делать хорошо. Все остальное не имело смысла, а особенно – “служение обществу”. Просто “общества” уже не было – были пальцы крестиком у вождей и фиги в кармане у “масс”. А нам это зачем? Мы уже летали (во сне и наяву – помнишь?), видели какое-то сияние на горизонте – Бог его знает, что там было, может – Истина? Ходили на работу, прикидывались полезными и скромными, смывались оттуда пораньше и расслаблялись на конспиративных квартирах.

Самая экзотическая из них была, конечно, на улице Матросова – избушка на курьих ножках, полная чертей и гениев. Один из чертей на четвертые сутки белогвардейского кутежа кинул-таки в хозяйку круглый тяжеленный стол и сломал ей ногу. Говорят, это был я. Ну конечно, “я”, условно-конкретный персонаж этой драматичнейшей из хроник. Смерть моя, я знаю, будет страшна. Худой и немощный, я буду лежать на раскаленной постели, глядеть с тоской на облака и молить о минуте покоя – а стадо чертей будет с хохотом бить в барабаны, орать под гитару “Колыбельную” Гершвина и читать мне последние известия через мегафон прямо в ухо. Люди! Все, кому я докучал в 1981 году своими ночными оргиями и кухонными бреднями о благоустройстве Советского Союза, – если вы живы, – простите меня. Я больше не буду.

Избушку на Матросова уже снесли, место продезинфицировали и застроили. Но доску мемориальную мы все равно там приколотим. Памятный знак установим в виде багрового кукиша на все четыре стороны.

...На прощанье ты подарила мне деревянного истуканчика с улыбкой олигофрена – подставку для карандашей. У него в голове было двенадцать дырок. Вот мой образ той эпохи: двенадцать дырок в голове и улыбка олигофрена. Кто не помер, тот выжил. Вместо дарственной надписи ты начертала одно слово у истукана на пятке: “Забудешь?” – Забыл.

1982. К ЧЕРВЯКОВУ В ГОСТИ!

Кто-то из пермского андеграунда довольствовался своим частным кайфом, а кто-то пытался легализоваться. В 1982 году компания молодых поэтов и художников сумела столковаться с комсомолом, получила у него “добро” и стала называться – клуб творческой молодежи “Эскиз”. Через своих людей в газете “Молодая гвардия” клуб пробил для себя постоянную рубрику. И стала “Молодуха”, оплодотворенная клубом, очень даже ничего. Отыскивала и публиковала хорошие стихи и прозу, в стенах редакции проводила выставки авангардистов и концерты бардов. В 1982 году открыла первую в области брачную контору – “Служба содействия браку”.

Так что застой застоем, а жизнь, если вспомнить получше, кипела. Дыбился (анти)советский рок, впервые в жизни я записал русскоязычных исполнителей: Майка Науменко, БГ и паренька этого, с гнусавинкой, ну как его – Андрея Макаревича: “И когда мне тесно в старом доме, я сажусь у третьего окна”.

Глаголом жгла сердца “лейтенантская правда о войне” Бондарева, Быкова, Бакланова, Адамовича. “Иностранка” поднимала и предъявляла нам пласты культуры “антиподов” – латиноамериканцев – то самое “зеркало” (одно из), которого нам так недоставало, чтобы увидеть себя со стороны.

В книжном у ЦУМа появились репродукции Босха (шизик, наш в доску). На дому кое-у-кого можно было посмотреть самодельные диапозитивы Сальвадора Дали, к 1982 году он стал самым модным художником в Перми. К тому времени наша сказочная жизнь уже полностью совпала с бредом Дали, и любимое словечко стало у нас – “сюр”.

К слову – анекдот. Таксист ночью пристает к пассажирке, лезет к ней под подол, а она ему: “Мущина, предупреждаю: я – натурщица Сальвадора Дали”, – “Ну и что?” – “А то. То, что вы ищете, находится у меня за ухом”.

У народа в 1982 году “поехала крыша” – новая идиома. Актуальная тема. Вариации: “Ждите. Еду. Ваша крыша”, “Серым шифером шурша, крыша едет, не спеша”. Любимая песня – “Под крышей дома – никого”. Через 10 лет “крыша” к нам вернется на бандитском джипе.

А тогда на сцене телестудии Останкино злобствовал пародист Александр Иванов, тоже примета времени. В его эстрадных концертах “Вокруг смеха” обнаружил себя Жванецкий, он читал монологи с листа: “Нормально, Григорий? – Отлично, Константин!”. Валялись от хохота.

Да конечно, отлично, чего там. Это “у них” был застой. А “у нас” множились театральные студии. Новинка – “комнатные театры”: без сцены, актеры смешаны со зрителями – хэппенинг, по сути. Пермские киноклубы размывали пошлость настоящим искусством, в клубе работников госторговли шли шедевры Феллини, Антониони, Вайды. Низкий поклон тем подвижникам, что добывали их для нас.

Так что в 82-ом в Перми уже все можно было найти – и Кортасара, и Филонова, и Юнга – только захоти. И даже игрушечные железные дороги – немецкие, “PIKO”: рельсы, вагончики, пакгаузы, тоннели, стрелки, переезды, домики с цветниками – и все вот такусенькое, невиданной красы, и все работает. У “Детского мира” стояли взрослые дяди коллекционеры, менялись деталями.

Мужская мода-82: сабо – туфли без пятки на деревянной платформе. Престиж-82: кожаный “кейс” с кодовым замочком и еще – сауна. Это такая финская баня, там сухой жар до 120°С! Если кольцо не снял – ожог. На выходе из сауны – купальня и “послебанник” с суксунским самоваром, грузинским чаем, “Жигулевским” пивом, “Русской” водкой и римским развратом. В банные номера записывались за месяц, “уважаемые люди” проходили без очереди. “Шишки” строили свои сауны.

Модницы к зиме вязали “шапку-ворот” – трубу, ниспадающую с головы на плечи. Дети просили “кубик Рубика”, позже – одноименную “пирамидку”, “змейку”.

“Адидас” путали с “Жальгирисом”. Пели: “Адидас – три полоски” на мотив ВИА “Ялла” “Учкудук – три колодца”. (На тот же мотив: “В кучку дуй – и колоться” – песня наркоманов, приближающихся.)

Светская новость: Алла Пугачева рассталась со своим пожилым “маэстро” Раймондом Паулсом. Прима обнаружила неиссякаемую любовь к молодым дарованиям, рядом с ней взошли и прославились доселе никому не известные: Игорь Николаев, Владимир Кузьмин...

Две звезды, две светлых повести,

В своей любви – как в невесомости...

А невозмутимый Паулс нашел свое счастье с “Кукушечкой”: “Бабушка рядышком с дедушкoй”. Говорят, потом его кинуло в министры – такая импровизация, зашибись. Латвийский рэгтайм.

В 82-м народ дивился на “Сан-Ремо”: Тото Кутуньо, Рикардо Фольи, “Рики э Повери”, кхм – Пупо... Другая планета. Другой язык, иная манера держаться, костюмы, стили – все другое, Европа. Благополучие. Нега так и лилась с экрана в наши истерзанные сердца.

Нам зачитали Продовольственную программу в 82-м. И мы в сотый раз поняли, что на наше государство надежды никакой: программы не было. Была отписка – длинная, правильная и бесполезная – таких вокруг море, мы сами их сочиняли каждый день. А что будем кушать?

Придумали “подсобные хозяйства” – везде: на предприятиях, при школах, больницах, воинских частях. Газеты с восторгом рассказывали об овощных грядках в детсадах, о свинских сарайках позади столовых, о дачных обильных урожаях. Завод Орджоникидзе выращивал 2 сотни свиней у себя прямо на территории, под кислотным дождем. Привлечения горожан на сельхозработы приобрели зверский характер. Почитает доцент лекции студентам и – на совхозную борозду. А потом еще на собственном участке картошку копает. Остряки прозвали свои огородики – “дураково поле”. Юмор горчит. “Куда собрался?” – “К Червякову в гости”. Дача перестала быть символом успеха, теперь она – надежда семьи и ее проклятие.

1983. ФЕЛИЧИТА!

Это Аль Бано и Роминочка Пауэр нам пели, жмурясь от колючего невского ветра, как будто от счастья. В 1983 году по телевизору крутили их “фильм-концерт”, записанный в Ленинграде с намеками на Венецию. Гранит теплел на глазах под ладошкой Роминочки, балтийские чайки перекрикивали Аль Бано, – дуэт работал – влюбленной пары не было. А так хотелось, надоели уже имитации, жизнь наша буквально состояла из имитаций, симуляций, туфты и лажи.

Осень, все на картошку! Школьники в восторге: не учимся! Выезжали классами, бегали по полю, кидались картошкой друг в друга, набегавшись, садились в кружок с бутербродами и термосами (Калининского завода) – закусывали, жмурясь на осеннее солнышко: “Феличита”. У парней в термосах был вермут. Начиналась захватывающая игра в кошки-мышки с классной дамой.

Студенты-первокурсники выезжали в колхоз на месяц – была такая хорошая советская традиция, праздник поступления в вуз, праздник знакомства – медовый месяц на свежем воздухе. Деготь в бочку меда капали всякие командиры с их дурацкими сотками-сводками и еще – дожди: грязь, “копалки” не ходят, трактористы “пируют”, ковыряешься вилами в грязи во имя страны, как Павка Корчагин, а девчонка-напарница, вся в полиэтилене, роет грязь руками и твои анекдоты про Андропова слышать больше не желает. Конец “феличите”, распад и разложение в отряде, разговорчики в строю всякие антисоветские. На привале студенты поймали козу, привязали ей к хвосту банку из-под “Завтрака туриста”, хлестнули. А она не побежала. И тут облом.

Все предприятия участвовали в ежегодной “битве за урожай”, все учреждения (даже вредный обллит – их ждала морковка в районе Култаево). Городские “Икарусы” по утрам вывозили население на поля, вечером забирали обратно. Потери от тотальной мобилизации никто не считал, казалось, если горожане не помогут колхозникам – зимой наступит окончательный голод. Сейчас никто селянам не помогает – и что-то не померли, не знаю...

Чтобы не зацикливаться на бестолочи, горожане наловчились обращать насилие властей в развлечение – отвлекши внимание “стукачей” и парторгов, устраивали пикники в борозде.

А как выезжал трест ресторанов и кафе! Вместе со “стукачами” и парторгами в обнимку. У моего приятеля мать работала в смежном с рестораторами тресте завскладом-“тувароведом”, она той осенью получила лестное приглашение поехать с ними “на картошку” и, не раздумывая, согласилась. “Уважаемые люди” выехали в поле со столами, понятное дело, с посудой, с баяном, с коробками “дефицита”. Какая там, на фиг, картошка, какая такая “продовольственная программа”! Феличита!

Малиновки заслыша голосок,

Припомню я забытые свиданья,

В три жердочки березовый мосток

Над тихою речушкой без названья,

– струили беспричинную радость “Верасы” из магнитофона, ресторанские тетки в золоте верещали про “час розовый”, “дефицит” к ним в утробу уже не помещался, валился изо рта. А наутро приезжали трактора и закапывали неубранный урожай вместе с мусором в землю.

Рестораны днем кормили нас “комплексами” за 1-1,5 руб. Кафе ничем не отличались от столовых: и там, и там – самообслуживание, вместо столов – “стойла”, окрики уборщиц: “А посуду кто уносить будет?!”. Вонючая тряпка елозит перед носом, попрошайка ждет, когда ты ей оставишь кусок... В 83-м чаще всего попрошаек можно было видеть в кафе “Волга” на Компросе.

С ностальгией вспоминалась старая добрая рыба хек, в 83-м кормили нас минтаем и диковинной простипомой уже не только по четвергам – всю неделю. Куры запахли рыбой! Прошел слух: кур на птицефабрике кормят рыбьими головами! Мясные пельмени еще были кое-где, стоили 36 коп. порция – 8 штук. Молоко продавали в треугольных дырявых пакетах, чаще всего – “восстановленное” из сухого. Кефир в широкогорлых бутылках, запечатанных фольгой. Проволочная тара пришла на смену деревянным ящикам. Как на лошадках, на проволочной таре детвора зимой каталась с горок.

Пиво бутылочное было в “чебурашках” с наклейкой полумесяцем, 37 коп. с посудой. Розливное пиво таскали бидонами, канистрами, но чаще всего – стеклянными 3-литровыми банками под полиэтиленовой крышкой, 44 коп. за литр мутного суррогата без названия. Его еще надо было найти. По утрам встречные мужики с банками обменивались информацией о пройденных пивных “точках”. Найдя источник, стояли в очереди и час, и два, и три. Очередь за пивом с утра, это вообще – русский “сюр”: что за рожи, что за одеяния! А что за концерты! Постой-ка с “люмпенами” два часа с похмелья да под палящим солнцем – фантастом станешь, третьим Стругацким, вторым Лемом, Лецем и Лехой Валенсой еще до кучи.

На работе в 83-м за дисциплину взялись: Андропов приказал. Завели журналы прихода-ухода, начальники встали у дверей – ловить опоздавших, вахтеры помоло-дели – пришло их время, настал их звездный час, они теперь главнее начальника – если что, напишут куда надо, что он попустительствует, и будет начальнику клизма. Никто не работал – все только соблюдали и отчитывались. Несколько месяцев по струнке ходили. Потом стали забывать журналы заполнять, потом и вовсе потеряли их нечаянно... Штраф за безбилетный проезд в том году нам увеличили втрое: три рубля стал – стократная стоимость проезда на трамвае (это как если бы сейчас взимали 300 руб. с безбилетника). Работа контролеров была вредной – теперь стала опасной.

Новость: из Афганистана “дембеля” возвращаются с травмированной психикой. Ну, для пермяков это – пустяки. Вот, к примеру, у меня знакомый из тюрьмы вышел, так он как водки хлебнет – вообще дикий делается: глаза белые, фиксы вперед и вилкой машет: “Всех порешу, суки!”. И таких в нашем арестантском городе бродили сотни. Так что психами нас не удивить, мы сами психи. Вот “груз 200” – это что-то новое...

И поверх всего – чье-то маленькое личное счастье. Как всегда – поверх и вопреки.

1984. ПОСЛЕДНИЙ ГОД “ЗАСТОЯ”

Долгая память хуже, чем сифилис,

особенно в узком кругу.

Идет вакханалия воспоминаний –

не пожелать и врагу.

И стареющий юноша в поисках мается,

лелеет в зрачках своих вечный вопрос.

И поливает вином. И откуда-то сбоку

С прицельным вниманьем глядит

электрический пёс. (БГ)

Последний год “застоя” – 1984. Все нарывы созрели. В моде словечки: “левак” – шабашник; “шабашка” – левая работа; “халтура” – плохо сделанная работа; “халтурка” – шабашка, которую можно сделать плохо.

Все мысли вокруг этого. Летучая фраза: “Где бы ни работать – лишь бы не работать”.

Мы несем свою вахту в прокуренной кухне

В шляпах из перьев и в трусах из свинца.

И если кто-то издох от удушья, то –

Отряд не заметил потери бойца. (БГ)

Пьяные исповеди на кухне надоели до чертиков. Какой-то рокер по фамилии Цой выискался: “Перемен! Мы ждем перемен!”. Чудак. Всем же ясно: никаких перемен не будет НИКОГДА.

Теперь-то мы знаем: то был последний год. Уже следующей осенью повеселеет центральное телевидение и оживут центральные газеты. Еще через год появятся умные и честные книги, одновременно повылазят откуда-то в невероятном количестве хитрые и жадные сволочи, и такая у нас начнется с ними интересная жизнь...

Все шло к тому давно и неотвратимо, властям ничего уже не оставалось, как разрешать, разрешать... Запретить они ничего больше не могли, пытались – не помогало. Система прогнила, народ распустился, техника и та работала против советской власти: сокращала расстояния, сближала континенты, выводила людей из-под контроля. В 1984 году появились в продаже первые отечественные видеомагнитофоны “Электроника ВМ-12” (а с ними – и первое порно), любители строили самодельные персональные компьютеры (из телевизора “Юность” и магнитофона “Ритм”), громоздили на балконах самодельные спутниковые антенны. В деревнях появились первые частные трактора! Горбачёв мог быть, мог и не быть, мог объявлять “перестройку”, мог и не объявлять ее – все перемены состоялись явочным порядком, они не могли не состояться.

Но мы-то этого не знали. Мы чувствовали смрад. Вот похоронили Андропова. Новый генсек Черненко – тоже на ладан дышит. Вояка Устинов увяз в Афганистане... Стоп! В Афганистане увязли наши ребята, а министр обороны Устинов нежился в Москве, – люди роптали, уже не оглядываясь на “стукачей”. Наш “ограниченный контингент”, похоже, воевал сам за себя. Одна бессмыслица нагромождалась на другую: зачем-то ввели зенитно-ракетную бригаду. Опомнились, начали выво-дить – опять бестолковщина: в тоннеле 16 солдат задохнулись от выхлопных газов собственной техники. Скрыть это уже не удавалось.

Мне это напоминает сегодняшний день, наших подводников. Тоже – “геройская” смерть по чьей-то глупости. Понятие “героизма” извратили при Брежневе – советском супергерое, образце для подражания. Неужели навсегда?

Все уже было. В 1984 году “Союзаттракцион” вовсю внедрял игровые автоматы – в фойе кинотеатров, клубов и ресторанов стояли хитроумные ящики с окошком и ручкой, за 15 копеек той ручкой можно было сбить самолет, потопить крейсер, настрелять дичи, насладившись при этом ее предсмертными криками. Дети могли покачаться на катере, тракторе. Уже тогда появились краны – хваталки игрушек – для особо жадненьких деток.

На ЦТ примета времени – шоумен Юра Николаев. В воскресной “Утренней почте” он кувыркался и переодевался, искренне, но бестолково стараясь сделать шоу из опостылевшего концерта по заявкам. Талантливые “веселые ребята” на советском телевидении не задерживались, а Юра держался годами.

Альтернативное – неофициальное искусство цвело фосфоресцирующим подвальным цветом. В прозе шизовал новый, “амбивалентный” герой. В поэзии заплетала извилины “метаметафористика”. Больная, реактивная литература, она была сильна именно своей болью, страшна юмором висельника и притягательна подлинностью переживания почти документальной. Да без “почти” – ведь она существовала в рукописях, на листочках. И еще – в живом общении, бытовал такой жанр изолированного искусства. Адресов известно много. Самый замечательный в Перми – Народовольческая, 42.

Там, в подвале общежития было целое гнездо “эстетического разврата” – мастерская тогда еще не известного ни Европам, ни Америкам “Папы” Смирнова, слайд-студия Пашки Печенкина, клуб авторской песни Коли Шабунина, фотоателье Андрея Безукладникова. Хватило бы одной ручной гранаты в разгар пирушки, чтобы покончить разом со всем пермским андеграундом. А обком слиберальничал – и вот где он теперь, обком? А наши орлы вона где – в зарубежных каталогах и энциклопедиях.

В 1984 году Пермский обком КПСС специальным постановлением осудил поэтические вечера в кафе “Театральном” – за неправильные стихи и за граждански незрелую слайд-композицию, показанную однажды в кафе. Авторы имели дерзость оторваться от реальной почвы и уйти в самое себя – что приравнивалось к идеологической диверсии. Исполнительные власти немедленно прекратили вечера и закрыли слайд-студию на Народовольческой – чтобы никто не отрывался и не уходил.

Чуть было не закрыли клуб любителей фантастики. Там частная инициатива достигла неслыханных масштабов – распространилась по всей стране! Любители фантастики при попустительстве соответствующих органов организовали информационный обмен между клубами разных городов, устраивали регулярные слеты, читательские конференции, выпускали рукописные издания, читали нерекомендованную литературу и, что совсем уже невыносимо, переписывались с Западом. Воспитательные мероприятия положили конец любительскому бесчинству, фэны раскаялись, но не искренне – выждав время, взялись за старое.

Жить буке обкому оставалось ровно семь лет.

1985. ГРОГ В САМОВАРЕ

Первая новость 1985 года: теперь у нас молодой Генеральный секретарь. На него и смотрели как на молодого, зеленого – с усмешкой. Малороссийский “ховор”, какая-то клякса на лысине... Однако затеплилась надежда – не на что-то конкретное (исправить что-нибудь в нашей распрекрасной жизни уже не представлялось возможным), а так – смешная надежда вообще. Утомили старцы.

Вторая новость – бомба: знаменитый “указ 85 года” о борьбе с нашим родимым пьянством-окаянством. Апофеоз административной самонадеянности. Велели народу пить чай – и все кинулись.

Как бы не так. Общественная жизнь к 1985 году загнулась бесповоротно и лишь гальванически подергивалась по сигналу сверху, поэтому частная жизнь осталась единственной формой жизни в СССР. Как презренный сорняк прорастает в ребрах брошенных механизмов, так гонимая частная жизнь в 80-х годах проникала, пролезала всюду. Она пронизывала производственную базу социализма и поражала все его надстройки. Никто не работал, все занимались своими личными делами на рабочем месте или вообще покидали его с утра, оставив шляпу для “эффекта присутствия”. Личные дела равнялись личности: одни в рабочее время травили анекдоты и флиртовали; другие вязали или мотались по магазинам, выслеживая дефицит; третьи мастерили “для дома, для семьи” то, чего не сумели купить в магазине, причем, мастерили, естественно, на казенных станках из “сэкономленных” материалов.

Ничтожно малая часть трудящихся тратила рабочее время на изучение полезных книжек и сочинение стихов или прозы.

И все пили. Отмечали на работе все общенародные праздники, все дни рождения, повышения, отцовства, уходы в отпуск и на пенсию, обмывали покупки. Увернуться было невозможно. Пили по пятницам, по понедельникам. Пили во вторник-среду-четверг. Пили по выходным – у себя дома, на “дураковом поле” или в гараже. О, гараж! Типично советская, типично “застойная” форма досуга, мужской клуб – в гараже!

Рыбалка, грибы, сельхозработы, командировка, встреча, прощание, футбол, баня – всё с выпивкой. Бабы пили не меньше мужиков, называлось – “девишники”. Городской фольклор: “Природа шепчет: “Займи и выпей”. Выезжали “на природу”, орали: “Из полей доносится: “Налей!”.

Селяне гоняли за водкой на комбайнах. Горожане по ночам в недопитии ловили такси и принимались раскалывать “шефа” на “водяру”. Таксист кочевряжился, набивал цену, кружил по городу, выскакивал у стоянок, шептался с коллегами-таксерами, потом тащил теплую бутылку “Русской”, замотанную в газету, – компания ликовала, совала ему красный “чирик” с Лениным (10 руб. – двойная цена). Купить выпивку вечером до указа было целым приключением. После указа стало проблемой купить спиртное даже днем.

Во исполнение грозного повеления спиртные напитки убрали из поездов, столовых и гостиниц, стали продавать только в “особых местах” и строго с 14 до 19 часов. Толпы людей томились в очередях к винному отделу, перед его закрытием вскипали нешуточные страсти – без наряда милиции закрыть магазин было невозможно. Цену на водку удвоили. Очереди от этого не уменьшились – пропал сахар: люди погнали самогон. За появление на работе под хмельком могли уволить не только тебя, но и твоего начальника – начальники вызверились, аки псы: “Никаких дней рождения! 7-е ноября отметить чаем!”. Черта с два, 7-е ноября 1985 года в нашем учреждении в самоваре подавали “грог” – спиртягу с нагретым соком. О соках, кстати, дальновидно позаботилась Партия: все лето-85 на прилавках было полно всяких соков, минералки и кваса в самой неожиданной (уж какую раздобыли напуганные циркулярами производители) посуде – здоровая альтернатива пагубному зелью.

Ай, спасибо Михаилу,

Ай, спасибо Горбачу –

Я вчера не накирялся

И сегодня не хочу!

– пошучивал народ. А сам напал на “Тройной” одеколон и голубенький “Нитхинол”. Уж как только его не просвещали, этот народ. Сильнее всех действовали машинописные воззвания профессора Углова, по его частным исследованиям выходило, что мы все – дегенераты, что само существование русской нации под угрозой. Шок. В те времена ничего подобного “великий советский народ” и не слыхивал, то был первый шок от первой правды. И отзывчивый Евтушенко подхватил:

Твои очи, Русь, поблекли,

И в ослабших пальцах дрожь.

Вниз по матушке по Водке

Далеко не уплывешь...

Пропагандой здорового образа жизни занялось поспешно созданное Партией Всесоюзное общество трезвости, журнал “Трезвость и культура”. Да все газеты, журналы, радио, ТВ свихнулись на одну тему. Из старых кинокартин вырезали сцены с тостами, любимую “Иронию судьбы” объявили врагом народа номер один. Все оставшиеся силы вложила советская власть в тот последний решительный бой. И что?

Напоследок совсем незаметная новость: первым секретарем Московского горкома КПСС назначен какой-то Ельцин из Свердловска.

К слову – анекдот. В ЦК КПСС приходит телеграмма из Свердловского обкома: “Срочно пришлите эшелон водки. Народ протрезвел, спрашивает, куда царя-батюшку дели”.

Зловещий юмор. Привет Борису Николаевичу.

1986. В ПЕРМИ ВСЕ СПОКОЙНО

“Перестройка” где-то там, а в Перми все “по-брежневу”. Люди покорно терпят пытку очередями: пообедать, постричься, зарплату получить – “Кто крайний?” – и стоят, тупо читая наглядную агитацию, и час, и два... Терпят пытку “дефицитом”: то лампочек нет, то тетрадей, то обоев, как обычно. Потолок приходится белить зубным порошком, краску “приносят с работы”. Терпят хамство продавцов. Бегают за автобусом с рулонами туалетной бумаги на шее. Стоят за колбасой. Всё как всегда.

Анекдот из тех времен. Ученый залег в анабиоз до 2000 года. Проснулся в назначенный срок, идет по улице, заходит в продуктовый магазин, а там – семь сортов колбасы лежат! И все незнакомые. Он смотрел, смотрел, и к продавцу:

– А ливерная у вас есть?

– Нет, милый человек. У нас этой дрянью бывших бюрократов в лагерях кормят!

Такая была мечта у народа в 1986 году: пересажать к концу века всех начальников и забить им ливерную колбасу в глотку.

Начальники кушали хорошо. У меня приятель работал инструктором райкома партии. Хороший парень, решил меня подкормить и повел в ихнюю столовку на ул. Швецова. Мне так понравилось. Клюква в сахаре, харчо, гуляш с картофельным пюре, какао с плюшкой – и все это копеек на сорок, да так любезно – как родному. Свезло, что называется. Я все боялся, что меня расшифруют и побьют. Приятель предлагал: ты звони, будем вместе ходить сюда обедать. А я молодой был, глупый, – не воспользовался.

А однажды мне перепал праздничный “обкомовский набор” (через газету “Звезду”, она тогда органом обкома КПСС была). На всю жизнь запомнил: подвывая от голода, семеню это я по улице основоположника научного коммунизма Карла Маркса, зажав в кулаке особый талончик, подхожу к Центральному гастроному, к хитрой дверке со двора, и там, в заднем проходе, получаю картонную коробку, а в ней... Погоди, дух переведу... Шампанское “Советское”, шоколадные конфеты “Ассорти”, икра красная, шпроты, кета, вырезка, колбаса копченая, мандарины, яблоки... Половины из этого я не видел никогда в жизни. А “им” – к каждому празднику. Вот в такое мы вляпались “равенство” и “братство” в конце концов.

А в Москве уже новые лозунги готовы: “демократизация” и “гласность”. Конечно, народ в ответ даже не почесался: новая лапша на уши. Милиция тоже плевала на новый курс, напротив – перестала прятать дубинки. Раньше прятала, теперь по улицам пошла с дубинками. Народ немедленно прозвал их “демократизаторами”.

Однако в толстых журналах появились невозможные прежде публикации Набокова, Булгакова, Ходасевича, Ахматовой. “Котлован” и “Чевенгур” Платонова.

Интересно стало читать газеты. Там Василий Белов рубился с аэробикой и рок-музыкой, как тот рыцарь с ветряками, – чудак, лучше бы прозу писал, проза у него превосходная, а публицистика – дрянь. Там пластались защитники “индивидуальной трудовой деятельности” с одной стороны и противники “нетрудовых доходов” с другой. Драматизм ситуации потрясающий. Я был против “рынка”, озабочен его пагубным влиянием на личность (Фромма начитался), но в споре не участвовал (прозу писал).

В “Литературке” появилась статья провокационного содержания “Так ли плохо быть богатым?”, творческие интеллигенты один за другим объявляли себя “обывателями” и гордо при этом смотрели по сторонам. Формировался новый стиль журналистики: всех начальников только по именам, как артистов, без отчеств. Горбачев разрешил – его же и развеличили первым. “Михаил Горбачев” поначалу звучало дико по сравнению со слащавым брежневизмом: “Дорогой Леонид Ильич”.

По экранам кинотеатров пошли “полочные” фильмы: “Комиссар”, “Одинокий голос человека”, “Долгие проводы”, “Интервенция”, “История Аси Клячиной” – честные работы, но лучше сказать – правдивые. В них было очарование искренности и веры в правду – целомудренной веры без истерики и спецэффектов, дававшей силу жить.

Телевизор радовал свежестью встреч в Останкино, запомнился академик Лихачев и еще – молодой Юра Поляков, автор “Апофегея”. Массового зрителя радовал итальянский сериал “Спрут” про смертельную схватку с мафией комиссара Катани (Микеле Плачидо) и советский – “Возвращение Будулая” с Михаем Волонтиром в главной роли и Кларой Лучко. Честность и свежесть, ненависть и любовь – восхитительная была атмосфера в эфире, жаль, не в жизни. Но и то вперед.

В жизни – модные штаны-“бананы”. Фуксиновые леди – дамочки с голубыми волосами. Пластиковые пакеты “Мальборо”, которые для дольшей сохранности усиливались изнутри нашими пляжными сумками.

В Перми в 1986 году ТЮЗ переехал в красивый особняк на ул. Большевистской (где раньше был драмтеатр). В ДК Гагарина заиграла фолк-рок группа “Дом”. Гневно обличал империю лжи любительский рок, пермские группы: “Трест”, “Парламент”, “Акция”. В Закамске громыхал “металлом” “Замок”.

Первые компьютерные игры: “Реверси”, “Ковбой” – и первые городские компьютерные клубы. Вот как выглядел наш город накануне компьютерного бума: в институтах – ИВЦ с электронно-вычислительными шкафами, пачки бумажных перфокарт и магнитные диски размером с тележное колесо. В типографиях – свинцовые литеры и пневмопочта. В бухгалтериях – деревянные счеты и калькуляторы с газоразрядными индикаторами. В магазинах – гремящие кассовые аппараты “Ока” и неоновые вывески: “Гастроном”, “Универмаг”. В учреждениях – электромеханические пишущие машинки “Ятрань” и бакинские кондиционеры в окнах. Слово “офис” еще не слыхали, как и много других слов.

Копировальная машина “Эра” (трехметровый динозаврище с двумя киловаттными фонарями по бокам, дышащий ацетоном) являлась спецобъектом с ограниченным допуском, защищалась железной дверью с сигнализацией. По-прежнему контрразведка глушила вражеские радиоголоса.

Телевизоры были с барабанным переключателем каналов, когда сосед переключался с 6-го на 12-й, тарахтенье слышал весь дом. Но тогда каналы переключали не часто – рекламы-то не было! Вообще! Заставки были – фото. Дерзостью в духе времени считалось поставить рядом с диктором телевидения штатив с фонарем, показать камеру. Прежде телевизионную “кухню” тщательно прятали.

На послабление режима немедленно отреагировали уголовники. В поездах активизировались шулеры, чемоданники и брачные аферисты, по вагонам пошли “глухонемые” – торговали календариками с портретами Сталина, Гитлера, Мао и Иисуса Христа. На самом деле это были – наводчики (или чекисты, черт их разберет).

Поплыла нравственность. Девушка из “Модерн Токинг”, оказывается, – юноша, Томас Андерс! А солист “Квин”, оказывается, – девушка. “Королева” – это он, Фредди Меркюри. Раньше его хит “My best friend” вопринимался по-советски – “мой лучший друг”, а правильно-то – любовник! Но главные наши открытия были впереди.

1987. ПЕРМЬ – ОТКРЫТЫЙ ГОРОД!

В 1987 году в ежегодном списке закрытых городов не оказалось Перми. Все штатные мероприятия по обеспечению режима секретности, такие привычные строгости наших родных “особых отделов” с нас теперь снимались. Отменялись тысячи запретов сотен надсмотрщиков, отменялись надсмотрщики, отменялся надсмотр вообще как таковой: лишался смысла. Горожанам этого, конечно, не объявили. Просто отцепились органы от замотанных продовольственным кризисом горожан.

В 1987 году вдруг подобрели цензоры обллита, отпустили на волю часть газет. Потом еще часть. Потом вообще цензуру торжественно отменили. Нет, этот момент надо прочувствовать: вчера еще все редакции были обязаны каждый материал отдавать на проверку, вчера еще каждое сообщение по радио и ТВ проходило (или не проходило) цензуру, где сидели свирепые “непущалы”, а сегодня – гора с плеч, не надо бояться, унижаться, объясняться. Публикуй, что считаешь нужным. Что хочешь. Что в голову взбредет, никто не спросит. Воля! Но уже назавтра народ заскучал по цензуре – началась пятилетка беспредела, эпоха листовок и сортирной литературы. Маятник улетел в другую крайность.

Конечно, все это случилось не в один год. Еще со времен Андропова шло сокращение перечней засекреченных сведений, сокращение штата редакторов Главного управления по охране государственной тайны, в просторечьи – Главлита. К началу перестройки у нас в области осталось только три “охранки”: в Березниках, Кудымкаре и в Перми – обллит. В 1987 их перевели – такой прикол – на хозрасчет. То есть, газетам предлагалось самим блюсти государственные тайны или заключать договор с цензорами на консультационные услуги. Лигачев в Политбюро посыпал голову пеплом: “Упустили прессу”. Но это у них там, в Москве, сразу вскипела “гласность”, а у нас в Перми все было тихо. У нас всегда тихо. Ну вот “открыли” Пермь – и что?

Долго ли, коротко ли, приехали в Пермь “митьки” из Ленинграда – в сапогах и тельняшках, елы-палы, дык. Их выставку и встречу со зрителями в круглом зале Дома писателей устроила “Инициатива” – одно из первых в городе комсомольско-коммерческих предприятий: там комсомольские идеи элегантно переходили в коммерческие, т.е. комсомольские деньги плавно перетекали в частные карманы. Посмотреть на “митьков” пришли все пермские “нефоры” по списку: “металлисты” в цепях и заклепках, панки с мокрыми от пива волосами, дивчины-хипперши в лентах и “фенечках” – и прочая дикая поросль с “оперки” (тусовки перед оперным театром) и с “чилей” (трех лавочек на Компросе у “Спутника” – вторая тусовка). Никто не подрался.

“Легко ли быть молодым?” – документальный фильм Подниекса шел в киноклубе ДК строителей, беременные женщины падали в обморок, очень страшный был фильм, жестокий какой-то. С той поры наше кино пошло вразнос, ни одного фильма без битья по нервам. Тонкие натуры отшатнулись, “толстые” полезли в кинотеатр, как в баню на верхнюю полку – на истязание для здоровья. Именно так, все дальнейшее показало – катарсиса не было. Даже на “Покаянии” Абуладзе – не было.

Массовое покаяние не состоялось – зато полезли наружу нательные крестики. Писк моды-87 – золотой крестик поверх блузки. Народ семьями направился в церковь креститься, крестанулся – и пошел грешить, тотчас позабыв “дорогу к храму”. Но об этом позже.

“Новая волна” – это молодые поэты. В том же ДК строителей состоялся их концерт – “поэтический ринг” (“ринг” – это круг, кольцо, а не тот квадрат, в котором боксеры морды бьют, – так хотелось бы понимать формат встречи). Участвовали поэты из Перми и Свердловска. И еще в том же ДК, кстати, состоялся турнир бардов – опять же из Перми и Свердловска, двух вечных соперников.

“Новый курс” – это первая независимая киностудия в Перми. В 1987 году она была образована как рекламное агентство (слова-то какие – “рекламное агентство” – чистый Запад!) при МТО “Моторостроитель” и приступила к съемкам своего первого фильма.

Все было впервые. Выставка авангардистов под видом “театральных художников” в новом выставочном зале на Комсомольском, 10 (где еще недавно был обувной, галоши продавали). Первые кооперативные кафе (кафе-троллейбус даже ходил по городу, с занавесочками), первые шашлычники с этими чудовищными жаровнями и подозрительным мясом. Частные – простите, “индивидуальные” извозчики на личных “жигулях” помчались по городу, фотографы-индивидуалы уже на законном основании пошли по школам и детсадам в поисках заработка. Новые коробейники, – и всякий-то копеечный товарец и все пустяковые услуги у них, помнится, был по рублю.

– Хочешь, расскажу анекдот про кооператора?

– Да.

– Рубль.

В толстых журналах – девятый вал перестроечной прозы: “Дети Арбата” Рыбакова, “Новое назначение” Бека, “Зубр” Гранина, “Жизнь и судьба” Гроссмана, “Ночевала тучка золотая” Приставкина – звездный час “толстяков”. В библиотеках выстроились очереди к полкам с журналами, организовали предварительную запись. В 1987 году я потерял “Белые одежды” Дудинцева: думал, забыл в аудитории, а у меня украли, как я горевал (ведь за мной 40 человек записалось!), вычислял вора – вычислил и вытряс из него все “Белые одежды” до последней. Такие были страсти.

Кстати, о страстях. Помню я ту девчушку на “телемосту” у Познера, которая в 1987 году оговорилась: “У нас секса нет”. Она имела в виду: нет этого слова! Нет этого понятия на пристойном уровне, о нем у нас говорят исключительно матом или латынью. Но публика взвыла, не дала договорить и мгновенно сама про себя сочинила анекдот.

Хотя впору было плакать – в “Литературке” в том же году прошел острый материал об ублюдочности нашего сознания и, в частности, об обращениях: “девушка”, “молодой человек”, “женщина с сумкой”, “мужчина в шляпе”. “Товарищ” – уже не выговорить, срамное слово стало, а что взамен? Ничего. Немота. Оттого и разорались все – с перепугу, край почуяли.

А я что? Я ничего, я все лето воду ведрами на пятый этаж носил – пеленки стирать. Сын у меня родился – радость.

1988. КУЛЬТ КОЛБАСЫ И ПРАВДЫ

Парадокс восьмидесятых: уровень жизни стремительно падает, а уровень сознания стремительно растет. В 1988 году – золотое равновесие: мы еще не все проели и уже кое-что в жизни поняли. Точнее – почуяли, потому что понимание предполагает разум, а где его взять? Дальнейшее показало – нами двигало все, что угодно: ужас, зависть, злоба, любовь, телевидение – все, кроме разума.

В 1988 году люди закупали все впрок, вообще все – съедобное и несъедобное. Ну, это-то как раз можно было понять: глупо, выстояв час, брать помалу. Но ведь что получалось. Разбирали весь товар разом, потом куковали: товар, ты где? Ку-ку. Товар привезут – снова очередь, хвост на улицу, “велели больше не занимать”. Дурацкий круг с умным названием “ажиотажный спрос”. Вот бы договориться, чтобы каждый брал в меру...

Тогда еще не было настоящей тревоги, ну ведь правда, угроза бескормицы нас ждала впереди, так что этот ажиотаж имел отчасти спортивные цели: добыть “золото”. Ну или сотню других призов, больших и маленьких. А “золотом” была колбаса. Колбаса вообще. “Колбасу дают!” – боевой клич 80-х, он действовал помимо сознания: трудящиеся бросали трудиться, служащие – служить, кормящие матери – кормить, – все занимались колбасой. Ездили за ней в Москву. Раздавали талончики на предприятиях, интриговали из-за них, естественно. По этому талончику в специально организованных “отделах заказов”, опять же выстояв очередь, можно было получить такой увесистый, такой упругий и ароматный, такой круглый, толстенький сверток... Счастье нести колбасу домой неизвестно нынешним, избалованным хозяйкам! В нагрузку давали сахар и лавровый лист.

В магазинах было пусто, но наши холодильники “Бирюса” исправно что-то сберегали к каждому празднику. Мало того, в 88-ом году начала наступление на пермские желудки итальянская пицца. Это шаньга такая – с помидорами и сыром сверху. Можно и без сыра. Можно и без помидоров – тогда с луком, – главное, чтобы во время еды непременно что-нибудь на колени падало.

Закрепились новые пермизмы: “Чё смеяться-то!” и “Ну ты воще!”. В ходу пошлость “Красиво жить не запретишь” – реплика на какие-нибудь сушки к чаю.

Частная инициатива добилась хозяйственной самостоятельности. У меня глаза на лоб вылезли: мой дружок, простой инженер, создал кооператив – теперь заключает договора с иногородними предприятиями, принимает от них груз вагонами, нанимает работников... А ведь еще вчера сам вагоны разгружал за четвертак – шабашил!

Один кооператив у нас клепал самодельные компьютеры для пермских школ, другой завалил пол-Перми своей финифтью. Кооперативные издательства, все как один, печатали Дюма (сильно модный был автор), вынашивали невероятную по дерзости идею – сборник анекдотов. МТЦ “Инициатива” на комсомольские деньги продюсировал (новое слово!) съемки фильма Рязанова “Небеса обетованные”.

А в “Кристалле” уже шла “АССА”. И с ней новая тема – “продвинутая” молодежь: приколы с прибамбасами, политика – по барабану, частная жизнь – по праву рождения. Забавненькие. Прячем грусть: обнаружилось, что мы – уже не молодежь. Но ничего, удивить “продвинутых” мы сумеем еще не раз. За кадром Борис Гребенщиков спел стихи Анри Волохонского под музыку Франческо да Милано и выдал эту компиляцию за свою песню! – я возмутился вполне молодежно. А это просто стартовал российский “постмодернизм” – коллоидный раствор цитат вместо старомодного “творчества”.

Рок-музыкантов в газетах называли “рокерами”. Из их среды вышли в массы слова “тусовка” и “кайф” (умники говорили: кейф). Гордым словом “аутсайдер” стали величать поэтов-кочегаров, прозаиков-дворников и просто мыслящих домоседов (за тунеядство больше не привлекали).

Если есть в кармане пачка сигарет,

Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день,

– утешал тусовку Виктор Цой. Слава Бутусов сдирал коросту на аутсайдерском сердце рефреном “Я хочу быть с тобой”. Модную линию респектабельного рока вел “Scorpions”. Для радикалов ковали “hеavy metal” сатанисты “Kiss”, гнали “скоростной металл” “Пантеры”. Раздевались догола на сцене “Sex Pistols”, – где-то кто-то видел на видео. И абсолютно всем влезал в ухо без мыла сирота Юра Шатунов:

Белые розы, белые розы,

Беззащитны шипы.

Набирала силу публицистика. То был год идеальной слышимости, народ еще не оглох, публицистика еще не изошла криком. Весь советский народ, как один человек, читал экономистов: Н.Шмелева, А.Аганбегяна, П.Бунича, Г.Попова. Вдруг выяснилось, что мы не умеем “считать деньги”. А раньше казалось, мы только тем и занимаемся – особенно перед получкой...

На “Авторском ТВ” резали правду-мать гости Киры Прошутинской. Новые темы дискуссий: экономика и сталинские преступления. По всей стране интеллигенция снимала галстуки, надевала свитера и выходила из КПСС. Все жаждали правды – самой колючей, самой горькой – и ничего, кроме правды. Тревожил еврейский вопрос, крайне беспокоила нравственность вообще и секс в частности.

Утвердилось слово “трахаться”. Прежде это слово было редким перлом в речи краснобая, оно несло ассоциацию смертельного акта, скорого и шумного, без продолжения – потому что “трахнуть” второй раз было уже просто некого: жертве каюк. Теперь все эти нюансы стерлись – слово вошло в обиход. Отмена цензуры кроме очевидных плюсов дала неожиданные по силе и вонючести минусы. Дело в том, что право голоса получили не только порядочные люди, варежку раскрыли ВСЕ. А ничего не поделаешь, теперь у нас – плюрализм.

1989. ЛЮДИ ЗА “СЛОНОВЫМИ” ПЕРИЛАМИ

1989-й год. От телевизора не оторваться. Самые интересные передачи те, от которых еще четыре года назад мухи дохли, – предвыборные дебаты кандидатов в народные депутаты СССР. Вот уж никогда не думал, что буду следить за ходом их съезда! Но там были такие люди! Знаменитые писатели, популярные артисты кино, священники в рясах (вот уж чудо: священники в советском Дворце съездов!). Помню Юрия Власова, “самого сильного человека планеты” и, как мне тогда показалось, самого сердечного. Юрия Черниченко, самого страстного и, похоже, искреннего агрария. Таких давно уже нет на экране. Были и негодяи на том съезде. Тогда они казались забавными недоразумениями, но почему-то к власти пришли именно они... Как это получилось? Кто их туда привел?

Женщины в транспорте пересказывали друг другу “Рабыню Изауру”. Больные и увечные верили в Чумака, в его “заряженную энергией” воду. В Кашпировского верили даже умники – посмеивались робко: а вдруг!.. Вокруг так много нового, неисследованного – мануальная терапия, экстрасенсорика, буддизм... Молёбка: биолокация НЛО, фотографирование невидимок и другой шизняк. Бодибилдинг. Прикладной бодибилдинг – это рэкет. Кстати, “качаться” начала не только криминальная молодежь, но и нормальная – для самозащиты. Для уверенности. Ее всегда нам не хватало, а к концу 80-х она стала главным дефицитом. Именно тогда в окнах квартир появились первые решетки. Прохожие показывали на них пальцем и смеялись нервно.

Зато музыки стало много, и всякой, главным образом, импортной. Не выдерживая конкуренции, советские рок-группы затихали одна за другой – по причине непрофессионализма, но не только. Наши “рокеры” верили в то, что поют, – и напрасно. Они жили в рок-режиме – режиме непригодном ни для серьезной работы, ни для жизни вообще. Скоро выяснилось, что верить-то как раз и не надо – надо уметь заставить верить других. А сам в это время живи, как хочешь: колбась баксы, покупай тачки, тусуйся с президентами... Это и есть шоу-бизнес – массовое надувательство.

1989 год. Рушатся все устои. Сборная СССР по хоккею требует снять главного тренера! В угольных регионах бастуют шахтеры! Бастуют – у нас?! И кто – шахтеры, самые прославленные и хорошо оплачиваемые трудяги?! Ущипните меня: они хотят отменить “руководящую и направляющую силу”. Неужели у нас еще есть рабочий класс?

Кругом горланили митинги. Население, как говорится, вышло на улицы. Я тоже вышел. Походил от кучки к кучке, удивился бестолковости выступлений. Вылезали к мегафону по очереди базарные тетки, надутые юнцы, бесноватые старики и пороли чушь каждый про свое. Насторожили “памятники”: им везде мерещилась звезда Давида, даже в шестирожковой люстре, – но тогда это было не смешно. Ну конечно, где-то выступали и дельные люди – но только не на улице. В 89-м, помнится, все что-то учреждали, разыгрался настоящий “учредительный бум”. Я тоже учредил – Малый литфонд: издательская, просветительская, благотворительная деятельность.

Извержение энергии андеграунда произошло через комсомольскую газету “Молодая гвардия”. В течение года вышло шесть номеров литературно-художественного приложения к ней под названием “Дети Стронция” – альманаха местами гениального, местами тухлого – но необходимого, как дренаж абсцесса. Несколько авторов решили отметить выход первого номера, отправились за вином. Как сейчас помню картину: магазин “у танка”, у входа в винный отдел толпа жаждущих бьется о стену, расшатывает “слоновые” перила, сваренные из рельсов нарочно для регулирования покупательского спроса, кого-то выкидывает прочь, кого-то топчет – ни о какой очереди нет и речи. Писатели решили идти “свиньей”. Прошли пять метров до прилавка за полтора часа. Выпали наружу растерзанные, но довольные – с “пузырями” на груди. Выпили их на чьей-то хате без закуски, но с песнями. Молодость...