ИСТОРИЯ ОДНОГО ПРЕДАТЕЛЬСТВА
О, если бы я был сыном полка, маленьким советским партизаном с тугой оттопыристой задницей и влажным пунцовым отверстием! Я бы заложил всех своих опостылевших полковых любовников с их вонючими портянками и махорками РАДИ ОДНОГО ЗАПАХА ФАШИСТСКОГО ХУЯ! А потом, до отвала наглотавшись немецкой спермы, как чудодейственного элексира молодости, провел бы остаток дней своих, ебя мозги недоразвитым советским школьникам и пуская сопли на тему ГДЕ ЖЕ ВЫ ТЕПЕРЬ, ДРУЗЬЯ-ОДНОПОЛЧАНЕ (боевые спутники мои)?! Где-где! В пизде! Зная, что такое настоящая мужская дружба. Зная, что мои фронтовые любовники поубивали друг друга по моей же наводке. Зная, что эта страшная военная тайна умрет во мне безвозвратно, свидетелей нет, и это неслыханное злодеяние сойдет мне с рук, как и всё остальное дерьмо, которое я совершил в своей жизни. Помня до конца дней своих эти сдавленные хрипы и стоны, эти судороги и конвульсии, этот удушливый терпкий запах, эту тупую твердость, заполняющую мой немеющий от усердия рот, эти тугие горячие струи и капли, оседающие в моей ненасытной глотке...
Ой, смешное вспомнил! Наши ребята, бывалучи, матерились на меня: ЧТО Ж ТЫ, МУДАК, ДЕЛАЕШЬ! ЭТО ЖЕ НЕ САЛФЕТКА, А ПИОНЕРСКИЙ ГАЛСТУК! А что оставалось делать? Откуда было в войну взять салфетки или туалетную бумагу? Вот и приходилось пользоваться галстуком - в целях, так сказать, личной гигиены. Галстук повязал - и пошел хуи сосать у солдат, выедая "сыр" из-под немытых заскорузлых залуп.
Еще, бывалучи, нажрутся самогонки, разбудят среди ночи, растормошат, растолкают и - ну давай потешаться надо мной: раком поставят и загоняют мне по очереди по самые "помидоры"! Подглядывать не разрешают, орут НУ, СУКА, УГАДАЙ, ЧЕЙ ХУЙ СЕЙЧАС У ТЕБЯ В ЖОПЕ! Если не угадывал - заставляли потом брать в рот - прямо как был, в говне /"ВАФЛЯ В ШОКОЛАДЕ"/. Я аж чуть не блеванул. Наелся я тогда своего дерьма - на десятерых бы хватило! А то еще нассут в рот - и потешаются. НА ВОЙНЕ - КАК НА ВОЙНЕ!
Немцы были пообходительнее, от них пахло одеколоном, они меняли белье и относились к сексу серьезнее, они пускали меня по кругу, а потом кормили шоколадом. После пятого или шестого обычно мне уже было все равно: боль уходила, и я только видел, как из моей разъебанной дыры сочится окровавленная сперма - немецкая сперма, смешанная в один гремучий коктейль с моей русской кровью. Я смотрел на всё происходящее как бы со стороны, и мне было невыносимо спокойно за себя, за свое тело и душу. Спокойно от осознания того, что это и есть моя судьба, мое предназначение - в этом...
Мне, конечно же, скажут: НУ ТЫ, ПОДСТИЛКА ФАШИСТСКАЯ! ГДЕ ТВОЯ БЛЯДСКАЯ СОВЕСТЬ?! ГДЕ ТВОЙ ЁБАННЫЙ ПАТРИОТИЗМ?! По мне навзрыд плачет военный трибунал, а я плачу от счастья, размазывая по лицу слезы, сперму, слюни и сопли своими вонючими липкими руками. О, сладостное предательство! О, возмутительная измена! УБЕРИТЕ ОТ МЕНЯ СВОИ ГНУСНЫЕ ЩУПАЛЬЦЫ! - шепчу я надвинувшимся cо всех сторон сотрапам и клевретам. - Я ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАЮ! Я - ЭТО ПРЕДАТЕЛЬСТВО, ИЗМЕНА - ЭТО МОЁ!