На днях наткнулся на такую интересную для меня информацию: поэт Леонид МАРТЫНОВ 11 лет прожил в Москве по адресу 11-ая Сокольническая улица, дом №11, кв. 11, в комнате 11 кв. метров. И когда он умер, ему на грудь (по его же завещанию) положили одиннадцать камней из его коллекции.
Поэзией не сильно увлекаюсь, и о Мартынове узнал от Евг. Евтушенко, из его беседы с Дм. Гордоном ("Бульвар Гордона", №28, 2008). Евтушенко говорил об удивительной какой-то поэтической интонации Леонида Мартынова, и для иллюстрации привел несколько строк:
Я закричал ей: "Я видел вас когда-то,
Хотя я вас и никогда не видел,
Но, тем не менее, я видел вас сегодня,
Хотя сегодня я не видел вас!"
Мое не очень чуткое ухо эту интонацию уловило... Она меня, признаюсь, зацепила... очень захотелось узнать больше об этой поэтической истории. Поиск был для меня трудным, пришлось повозиться в интернете, преодолевая некоторое сомнение - вдруг то, что найду, не выдержит сравнения с фрагментом, не удержит уже услышанную интонацию... Нет! Нашел - и выдержало и удержало! Интонация, как бред, как горячечное переживание, как дивный сон. И как же здорово - сон растянут в поэму, а не ограничен коротким стихотворением. Поэма написана в 1932, поэту 27.
Знаю, что эту известную поэму (написанная известным поэтом, она не может быть не известной) знают немногие. Им лишь напомню... Других познакомлю...

Леонид Мартынов. Подсолнух

Сонм мотыльков вокруг домовладенья
Порхал в нетерпеливом хороводе.
Но, мотыльков к себе не допуская,
Домохозяин окна затворил,
И мне, судьбой дарованному гостю,
Открыл он двери тоже неохотно.
Я понял, что ночное чаепитье
Организовано не для меня.
Я это понял.
Что же было делать?
Вошел я.
Сел к столу без приглашенья.
Густое ежевичное варенье
Таращило засахаренный глаз.
И пироги пыхтели, осуждая;
И самовар заклокотал, как тульский
Исправник, весь в медалях за усердье,
Как будто б я всё выпью, всё пожру.

- Она приехала! – сказал художник.
И вот я жду: поджавший губки ангел,
Дыша пачулями, шурша батистом,
Старообразно выпорхнет к столу.
Но ты вошла…
Отчетливо я помню,
Как ты вошла – не ангел и не дьявол,
А теплое здоровое созданье,
Такой же гость невольный, как и я.
Жена ему?
Нет! Это толки, враки.
Рожденному в домашнем затхлом мраке –
Ему, который высох точно посох,
Вовек не целовать такой жены!
Я это понял.
Одно лишь только
Не мог понять: откуда мне знакомы
Твои лицо, твои глаза и губы,
И волосы, упавшие на лоб?
Я закричал:
- Я видел вас когда-то,
Хотя я вас и никогда не видел.
Но тем не менье видел вас сегодня.
Хотя сегодня я не видел вас!
И повторяя:
- Я вас где-то видел,
Хотя не видел…
- Чаю?
- Нет, спасибо –
Я встал и вышел.
Вышел на веранду,
Где яростно метались мотыльки.
Ты закричала:
- Возвратитесь тотчас! –
Я на веранду дверь раскрыл широко,
И в комнату ворвалось сорок тысяч
Танцующих в прохладе мотыльков.
Те мотыльки толклись и кувыркались,
Пыльцу сшибая с крылышек друг другу,
И довели б до головокружения,
Когда б я не глядел в твои глаза.

Не собирался он писать картину,
А вынул юношеские полотна
В раздумьи: нельзя ль из них портянки
Скроить себе? И тупо краску скрёб.
Затем его окликнули соседи.
Надевши туфли, он пошёл куда-то,
Оставив полотнище на мольберте
И ящик с красками не заперев.
Заманчивым дыханием искусства
Дохнули эти брошенные вещи,
И я – хотя совсем не живописец –
Вдруг ощутил стремленье рисовать.
Тут маковое масло из бутыли
Я вылил, и на нем растер я краски,
И, размягчив в нем острый хвостик кисти,
Я к творчеству бесстрашно приступил.
Тебя я рисовал.
Но вместо тела
Изобразил я полнокровный стебель,
А вместо плеч нарисовал я листья.
Подобные опущенным крылам.
И лишь лицо оставил я похожим
У этого бессильного подобья –
Прекрасного, но пленного растенья,
Ушедшего корнями в огород.
И хрен седой растет с тобою рядом,
И хнычут репы, что земля на грядах
Черна.
И всех своим нехитрым ядом
Перетравить мечтает белена.
И солнца нет.
За облаками скрыто
Оно.
И огородница подходит,
Морщинистыми, дряхлыми руками
Схватила за прекрасное лицо…
Художник тут вбежал,
Он крикнул:
- Кто вам позволил рисовать?
- Идите к чёрту! – ему я сдержанно сказал
И тотчас
Покинул этот серый, пыльный дом.

- Вы ночевали на цветочных клумбах?
Вы ночевали на цветочных клумбах? –
Я спрашиваю.
- Если ночевали,
Какие сны вам видеть удалось?
Покинув дом, где творчество в запрете,
Весь день метался я, ища квартиру,
Но ни одна квартирная хозяйка
Меня не допустила ночевать.
Они, крестясь, захлопывали двери
И плотно занавешивали окна
Дрожащими руками.
Слишком страшен
Был вид и взгляд мой…
Наступила ночь,
И сумрачно постлал я одеяло
Меж клумб под сенью городского сада.
Но сон не брал. И травы щекотались.
И вороны рычали с тополей.
Так ночь прошла.
Рассвета не дождавшись,
По улицам сырым, туманным, серым
Я вышел за город.
В глазах двоились
Тропиночки, ведущие в поля.
И был рассвет!
Земля порозовела.
В ней зрели свеклы.
Я стоял, вдыхая
Все запахи земли порозовевшей.
Рассвет прошел. И день настал в полях.
Я не стоял – я шел вперед, вдыхая
Медвяный запах длящегося полдня.
Ища чего-то и не находя.
Но голоса растений властно шепчут:
«Ищи, ищи!»
И вдруг на перекрестке
Дорог, ведущих в будущие годы,
Ты появилась, как из-под земли.
Ты закричала:
- Где вы ночевали?
Чем завтракали?
Сколько беспокойства
Вы причинили мне своим уходом!
Вторые сутки, как я вас ищу!

Всё кончилось…
На розовой поляне
Пьём молоко, закусываем хлебом,
И пахнет перезрелой земляникой
Твой теплый хлеб…
Июльская земля
Нам греет ноги.
Ласкова к скитальцам
Всезнающая, мудрая природа.
Подсолнух!
Из чужого огорода
Вернулся ты в родимые поля.