Глава 2.
И вот я в столице. Ощущаю себя героиней фильма “Москва слезам не верит”, оказываясь в той профессорской квартире. Подъезд, в котором убрали из парадной ковер и цветы еще тогда, а бабушка-дворецкий умерла. Попадаю в огромный холл квартиры и уже там все поражает масштабностью. Потолки заканчивающиеся где-то там высоко, паркет из благородного бука, на окнах тяжелые бардовые портьеры, украшенные золотистыми кистями, массивная мебель и, конечно, огромная библиотека. И, наконец, сама хозяйка. Возраст тот же, где-то 75. Волосы, все седые, аккуратно собраны на затылке в пучок, очки в тонкой оправе, пушистый пуловер, мягкая длинная юбка. Тихий голос, представляется мне по имени отчеству, приглашая располагаться и чувствовать себя как дома. Ставит чайник, шурша юбкой, готовит мне бутерброды, угощает вареньем собственного приготовления. За чаем рассказывает мне про старую Москву, советуя побывать там-то и там-то. На целый день я уезжаю по своим делам, гуляю по Москве, все-таки по ее совету иду в Пушкинский музей и Храм Христа Спасителя, заглядываю очередной раз на Красную, пробегаю по Охотному, а вечером захожу в уютный японский ресторанчик, чтобы поужинать и не беспокоить мою спасительницу, которая меня приютила. И вот поздно вечером возвращаюсь домой, чтобы сразу лечь спать. Захожу, везде горит свет, из кухни ползет какой-то невероятно аппетитный запах, и я понимаю, что все это для меня, и что она меня ждала. Меня пожурили за столь позднее возвращение, посадили за стол и стали пичкать разными яствами. Она стала рассказывать мне про свою жизнь… Дочь известного доктора, закончила школу с медалью, поступила в педагогический, всю жизнь проработала учительницей. Она так и не вышла замуж, родители умерли рано, оставив ей квартиру, и она приняла решение усыновить ребенка из детского дома. Показывает фотографии, милая девочка с косичками. Всю себя отдала ей, доказав всем, что все дело в воспитании и вырастив прекрасную женщину. Дочь ее (так она ее, конечно, называет) давно замужем и живет на другом конце Москвы, что при ритме и загруженности столице позволяет ей приезжать не чаще пары раз в месяц. Я просидела с ней до утра, пряча глаза мокрые от слез, а она мне все рассказывала и рассказывала…Утром я уже переезжала в гостиницу. Анна Федоровна (так ее звали) встала раньше меня, чтобы приготовить завтрак. За завтраком мы с ней попрощались, она грустно улыбнулась, пожелала мне успехов, сказала, что нужно учиться дальше и добиваться поставленных целей. Я уехала. А вечером купила для нее подарок (китайский заварочный чайник) и попросила одного знакомого завести ей его домой. Больше ни разу не видела ее, хотя много раз позже приезжала в Москву. Но вспоминаю часто, навсегда сохраню уважение к женщине, воспитавшей самой ребенка, взяв его из детского дома. Вспоминаю ее старую московскую интеллигенцию, которой теперь и не осталось, ее одинокие глаза, уже не блестящие от улыбки, только растянутые губы и морщины, выдающие подобие этой эмоции. Жизнь была у нее одинокой. Не встретился тот, кто бы понимал, любил. Почему? За что? Ответов не знает никто. Не смогла она сохранить до старости энергию, любовь. Она была вымотана и пуста внутри. Она просто спокойно доживала свои дни. Сколько ей их еще осталось?