И я захотел быть счастлив - наперекор всему, всем победам и потерям, всей судьбе, наперекор паутине, наросшей на сердце, и не верю в счастье для себя когда-либо: я захотел любить. Потому что ничего не стоило добиться ее любви - но я уже не верил в возможность полюбить самому.
Неужели я это еще могу? Да ведь могу. Вот что во мне тогда поднялось. И это ощущение - что у меня может быть не женщина, а любимая женщина - понесло меня, как полет в детском сне, как волна в стену, и я уже знал, что сейчас со звоном вмажусь в эту стену, - буду любить, и буду счастлив, и буду живой - а не разочарованный герой юнцов и дам.
И я открыл рот, чтобы сказать ей все - хотя это было еще неправдой, было только предчувствие, сознание возможности всего, - а когда все слова были сказаны, они оказались уже правдой. Почти правдой...
И все те первые дни я раскалывал свою душу, как орех об камни, чтоб освободить то, что в ней было замуровано и забыто. Я выражался, как щенок, и чувствовал себя щенком. Я в изумлении спрашивал себя - неужели я и впрямь это чувствую? И отвечал: вот да - ведь правда.
Как я был счастлив, что люблю. Как радовался ей. Как поражался, что это возможно для меня: любить и быть любимым, не скрывать своих чувств - и получать то же в ответ.
Все у нас было в унисон. Единственный раз в моей жизни. Мы сходили с ума друг по другу - и не скрывали этого, и были счастливы.
Я открывал в ней недостатки - и умилялся им: на черта мне победительница конкурса красоты - а вот эта самая обычная, но _м_о_я_, и я с ней счастлив, и никакой другой не надо.
"Ты казался волком, - сказала она, - а оказался ручным псом, который несет в зубах свой ошейник и виляет хвостом". И я радовался, что сумел стать ее ручным псом, безмозглый идиот.
Это такое счастье - быть ручным псом в тех руках, которые любишь и которым веришь.
А потом - потом все пошло как обычно...
Я сорвался с цепи и вываливал на нее все свои чувства - без меры. Ей нечего было желать - я опрометью выполнял и вилял хвостом. Она стала властна надо мной - я сам так захотел: мне ее власть была сладка, а ей - переставала быть интересна.
Для меня происшедшее было невероятным - для нее нет. Я не мог опомниться - она опомнилась первой. Я не хотел опомниться - а она побаивалась меня, побаивалась оказаться от меня в зависимости.
Она стала утверждать свою власть надо мной - и я рьяно помогал ей в этом, ничего не видя и не понимая: я был пьян в дым невероятной взаимностью нашего чувства.
И оказалось, что для меня нет ничего, кроме нее, зато для нее есть весьма много вещей на свете, кроме меня, который все равно никуда не денется.
Вот тут я и задергался. До меня все еще не доходило, что все уже не так, как в первые дни.
"Ты делаешь ошибку за ошибкой", - заметила она. Бог мой, какие ошибки, я не желал обдумывать ничего, я летел, как через речные пороги, и радовался, что способен на это...
"А вот конец, хоть не трагичный, но досадный: какой-то грек нашел Кассандрову обитель, и начал..." М-да.
Милая, хорошая, дурочка, что ж ты наделала.
Неужели же невозможно, чтобы - оба, сильно, друг друга, без борьбы, без тактики, без уловок - открыто, счастливо?.."

Веллер.