от нашаты пришёл рассказик. попробую в коменты его

+ в цитатник

Cообщение скрыто для удобства комментирования.
Прочитать сообщение

Комментировать

« Пред. запись — К дневнику — След. запись »

Страницы: [1] [Новые]

alan_alexander_meyer обратиться по имени Суббота, 19 Марта 2005 г. 19:50 (ссылка)

КАК Я СЪЕЛ СОБАКУ
МОНОДРАМА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Р а с с к а з ч и к - молодой человек лет тридцати-сорока, одет в морскую форму, чаще держит бескозырку в руках, иногда надевает ее на голову.

Текст можно дополнять собственными историями и наблюдениями. Те моменты, которые особенно не нравятся, можно опускать. Эту историю желательно рассказывать не меньше часа, но и не более полутора часов.

На сцене много канатов, разных морских атрибутов, ведро с водой и тряпка. В центре стоит стул.

Р а с с к а з ч и к.
Бывают такие моменты в жизни ну, например, приходишь домой чуть позднее, чем обещал, в смысле - обещал прийти в девять, а пришел в одиннадцать: не позвонил, не предупредил, ну вот, заходишь, начинаешь извиняться, ну, мол.… А тебе говорят: "О, да ты еще и выпил, да ты пьян". А ты не пил, то есть вообще! И говоришь: "Да нет, мамочка (или кто-нибудь другой), Бог с тобой, я не пил…" - и тому подобное. И вдруг ловишь себя на мысли, четко понимаешь, что ведешь себя как пьяный, то есть, чем больше ты оправдываешься, чем больше возмущаешься - тем больше ты похож на пьяного, причем ты уже и это понимаешь, но все равно поделать ничего нельзя. "Ну, признайся, что выпил, да и иди спать, чего надрываться-то", - говорят. "Да не пил я, не пил…" - сквозь зубы процедишь, махнешь рукой и пойдешь, действительно, спать, а чего еще делать-то. И обижаться не на кого, потому что точно, как пьяный…

Это я говорю для того, чтобы было понятно, что я сам не понимаю причины, почему я это все буду сейчас рассказывать; кажется, что причин много, а как только называешь одну из них, так тут же и понимаешь, что это не та причина, или она не основная, или вообще…. То есть будем считать, что все, что я рассказываю, - это я рассказываю без причины, ну а вы… вы слушаете по той причине, что пришли послушать, или просто - деваться уже теперь некуда, или по какой-нибудь своей причине. Не знаю….
Я расскажу о человеке, которого теперь уже нет, его уже не существует, в смысле - он был, раньше, а теперь его не стало, но этого, кроме меня, никто не заметил. И когда я вспоминаю о нем или рассказываю про него, я говорю: "Я подумал… или я, там, сказал"…. И я все подробно помню, что он делал, как он жил, как думал, помню, почему он делал то или другое, ну, там, хорошее или, чаще, нехорошее…. Мне даже стыдно за него становится, хотя я отчетливо понимаю, что это был не я. Нет, не я. В смысле - для всех, кто меня знает и знал, - это был я, но на самом деле тот "я", который сейчас это рассказывает, - это другой человек, а того уже нет и у не-го уже нет шансов вновь появиться…. Короче, мне пришлось, или довелось, служить три года на тихоокеанском флоте…. Вот какой был человек.

Пауза.

Я помню, как мы ехали от станции "Тайга" до станции "Владивосток" на почтовопассажирском поезде семь дней. Мы ехали медленно, стояли у каждого семафора, и я был благодарен железнодорожникам за эту маленькую отсрочку…. Мы ехали…, и вот интересно, можно ехать хоть куда, на восток, на юг, на север, и все время один и тот же пейзаж, в смысле, он меняется, конечно, но остается ощущение, что он один и тот же: это не очень густо растущие березы, такие равномерно расставленные бело-черные деревья, везде…. Ну, в общем, тот пейзаж, глядя на который русский че-ловек обязан сказать: "Боже… какая красота!" Выглядит это так: русский человек проснулся, выходит из еще спящего купе в коридор вагона, у него, вот так, висит на плече полотенце, в руке зубная щетка с уже надавленной на нее пастой, он слегка ос-леплен утренним светом (в купе было темновато), останавливается у окна, вот так, держась за поручень. В коридоре стук поезда сильнее. Кто-то цедит воду из титана. Поезд: тудук-тук-тук, тудук-тук-тук. Проснувшийся: "Вооо, а где мы едем-то?" Чело-век с кипятком в чашке, сосредоточенно качаясь, медленно идет и из-за этого качает-ся еще сильнее, говорит: "Да кто бы знал…" Проснувшийся: "Да?! Ну, все равно, ка-кая красота…!" Тудук-тук-тук, тудук-тук-тук…
Нас везли два морячка, они одеты были в белую парадную форму и очень следили за своей внешностью. Оба маленького роста, у одного были усы, которые он очень любил и явно гордился ими, но разглядеть их можно было не сразу, а при желании нетрудно было и пересчитать все волоски у него на верхней губе, а другой был, мне почему-то запомнилось, из Тамбова, у него были кривые ноги и, вот здесь, значок "За дальний поход". Они выходили на каждой станции и прогуливались по перрону с кассетным стареньким магнитофоном, поглядывая по сторонам, в смысле - смотрят на них или нет. Ага… смотрят! Очень хорошо! Я тогда удивлялся, как у них на затыл-ках держатся бескозырки, очевидно - они должны были упасть, но они все-таки висе-ли…. Безо всякой дурацкой метафоры, висели, как нимбы…. Я только потом узнал, как они держатся… бескозырки. И что нет никакого секрета, они просто сами держат-ся, и все.
Морячки были забавные…. Мы лезли к ним с расспросами, что да как, а они охотно рассказывали как…: "Ну, мы через пролив Лаперуза прошли, потом пошли в Камрань, там стояли…, потом пошли к Новой Зеландии, но там схода не дали, а в Австралии сход давали, но ходили только офицеры и…"
А я думал: "Ееелки зеленые… ведь я учил в школе английский язык…. Зачем?" Ну были страны, в которых на этом языке говорят, ну была Европа, ну там где-то… Париж, Лондон, там, Амстердам, ну были и были, и Бог с ними со всеми…. Мне-то что? Они иногда смутно тревожили тем, что они все-таки, вроде, существуют…, но конкретного желания не вызывали. Мир был огромным, книжным….
А эти морячки побывали, Бог мой, - в Австралии, Новой Зеландии.… И мне предстоит то же самое, вот наденут на меня такую же форму.… И вот-вот, уже скоро, поезд довезет нас до Владивостока, а там еще чуть-чуть - и какое-то море, какие-то страны…. Неохота!!!! Потому что, хоть я и не знал ничего конкретно, но подозревал, что, ну конечно же, все там как-то не просто так, Австралия, Новая Зеландия, а там еще что-то такое, основное, чего мне знать не хочется, чего я боюсь, чего я очень бо-юсь и что очень скоро начнется… обязательно….
Это так же как, ну.… Как…. Помните, лет пятнадцать-семнадцать назад показывали, с большой помпой, а перед этим много говорили, дескать, впервые в кинотеатрах страны настоящий фильм ужасов - "Легенда о динозавре". Билеты было реши-тельно невозможно купить, фильм показывали по две недели в кинотеатрах с широкими экранами. У касс была давка… Я ходил три дня подряд, простаивал по часу и, убедившись в том, что сегодня, увы… шел к выходу из кинозала и ждал окончания сеанса. Из зала была чуть-чуть слышна особенно громкая музыка и еще что-то… А потом выходили люди, и я всматривался в их лица. Они уже видели…! Они уже ис-пытали это! Они выходили и как-то отличались от остальных, они двигались как бы замедленно, как в видеоклипах, неся неизвестное мне знание, которое я тоже приоб-рету, которого боюсь, но которое надо…, обязательно. А они уже что-то такое пере-жили, уже знают…. Я хотел увидеть это в их глазах…. Я уважал их и понимал, что даже не могу заговорить с ними…. А потом, в пятницу, я и сам посмотрел это кино…. Ну вот, посмотрел…. И вышел… и поехал домой…
Но тут было дело посерьезнее, здесь было…. Это как, знаете…. Идешь в школу, темно, потому что зима. Все очень знакомо, все звуки мешают жить. Ну, вот такая тропиночка по снегу, деревья, снег. Впереди маячат другие бедолаги, какие-то мамы дергают вялых первоклассников. Снег, ветки, холодно.
Ты идешь, вот так, ну, чтобы руки не касались рукавов, а сквозь ветки и снег на втором этаже светятся три окна. Светятся таким ядовитым, особым светом. Это кабинет русского языка. И сейчас будет сразу два урока русского подряд……. И ты идешь, но это хуже всего, это горе, это нестерпимая…
И ведь ты все выучил, и уроки сделаны, и, в общем, бояться нечего. Но…. Эти три окна…. И в голове проскакивают разные варианты того, как этого можно избежать, и мысли о том, как было бы здорово, если бы…, или о том, что пацаны из 48-й школы рассказывали, как они…. Но ты идешь…. Ужас….
Просто ты еще не знаешь, что учительница тебя ненавидит. Нет, не потому, что ты такой или сякой. А просто она тебя сильно не любит. Ты еще не догадываешься, что тебя могут не любить, ну потому, что ты еще….
Ооох…
А мы ехали, ехали.… Мимо Байкала. Мимо Байкала ехали долго, потом еще ехали… Город Улан-Удэ…
Вот интересно, какой-нибудь москвич говорит какому-нибудь иностранцу: "Даа… Байкал - это наша гордость, это озеро самое большое, глубокое, там столько-то процентов всей пресной воды мира, там омуль…!"
Какой Байкал? Да до него дальше, чем до Африки…. Намного дальше…. А школьники в Хабаровске пишут сочинение в девятом классе "Петербург Достоевского". Какой Петербург? О чем вы? Семь часов разницы между этими городами, и березы…, много…, много…, много берез.
Кстати, если много раз произнести слово "много" ("много", "много", "много"…) - то оно распадется на звуки и потеряет смысл…, и так любое слово. Особенно имена быстро распадаются…. Но это так…
Мы спрашивали морячков о том, как служить, ну, в смысле.… Ну, как бы… страшно или нет, сильно ли.… Ну, понятно.… Но спрашивали как бы без особого интереса, как бы так.… А те говорили: "Неее, щас служить нормально - пионерский лагерь, вообще нормально, пальцем никто не…, не ссыте. Вот мы служили - это да.… Тогда было, да… Серега, скажи, щас-то - пионерский лагерь. Неее - нормально… Только, главное, на Русский остров не попасть, а так - нормально…
Я как-то сразу запомнил и заволновался: "Так, главное - не попасть на Русский остров, потому что туда не стоит попадать, а если туда не попадешь, - все будет нормально". Но почему-то в то, что все будет нормально, не очень верилось…
Мы приехали во Владивосток рано утром, было еще совсем темно, и в воздухе висел туман…, даже не туман, а как бы маленький дождик, но такой мелкий и который не падает, а буквально висит в воздухе. Он был удивительно освещен прожекто-рами вокзала и порта, которые во Владивостоке рядом, и страшно холодным. Но мне так и не пришлось увидеть Владивосток днем, уже через три часа меня везли на катере на Русский остров.

Пауза.

Катер шел тихо, в смысле не шумел, и все сидели молча, все молчали, и даже те, кто сопровождал нас, - тоже молчали. Так - шш-шш-шш - шелестела вода. Никто не вертел головами, не смотрел по сторонам, все как бы замерли…. Страшнооо.
А морячки, которые нас везли, были забавные, мне они казались тогда такими…. А потом они слились с сотнями таких же точно, в смысле так же точно одетых…. Но те мне запомнились… такие забавные. (В этом месте лучше показать картинки или фотографии моряков или изобразить, какими они бывают и что они делают.)
Представьте себе - вы проснулись однажды утром, а вы - гусар. То есть на-стоящий гусар. У вас такая специальная шапка - кивер, с такой длинной штукой. У вас такой ментик, с безумным количеством пуговиц и шнурочков, штаны, сапоги, шпоры…, вот здесь - сабля, и конь. Такое большое животное - конь.
И при этом вы все уже знаете: как ездить на коне, как рубить саблей, как все устроено, к какому полку вы приписаны, какое у вас звание, и, что еще страшнее, - вы помните былые бои и дерзкие вылазки…. Но при этом вы очень удивлены всему этому. Так как только что проснулись, а тут такие дела….
И вот так, все три года, я почти каждое утро думал, и чем дольше служил, тем сильнее думал: "Я матрос! Настоящий! Такой как в кино, и даже еще более настоящий. Просто, матрос на корабле, вот такой…"
Этого не может быть! Это невозможно!
Даа.. а….
А на Русском острове было…сильно. Там было… сильно.
Я не могу смотреть, как ведут в школу 1 сентября первоклассников. Это про-сто ужасное зрелище. Чаще всего бывает… разная погода. Дождь или солнце - это неважно. Нарядная мама ведет чистенького, в новом костюмчике, еще не школьника, еще… маленького такого мальчика. Тот не вихляется, он несет букет срезанных ба-бушкой на даче цветов, которая еще вчера плакала, дескать, вот как время бежит, вот наш, ну, я не знаю, Сашенька уже и в школу…. А он идет с этими цветами, глаза без выражения, и чего-то там себе соображает. Вот приводят его к школе, там много людей, первый звонок. И там его оставляют…. Учительница первая моя…. Алевтина Петровна или Зинаида Николаевна…. А потом мальчик приходит из школы… такой странный….
Родители спрашивают: "Ну как?"
А чего "как"? (Это не мальчик говорит, это - я говорю.) Чего "как"? Да точно так же! В точности. Вы же там сами были. Вы же…. Так что не надо…. Знаете же….
А классе в седьмом-восьмом у вас появлялся, как из другого мира, учитель истории, такой свободный, такой другой…. С ним можно было как-то неожиданно по-говорить, или, когда он был тобой недоволен, было обидно, с ним можно было…. То есть ты стоишь в туалете, писаешь, и он вдруг зашел и тоже пописал. И это как-то не укладывается в голове…. Ну, в общем, хороший человек! Но потом его как-то не принимал коллектив, а он был бесконфликтный, его "съедали", или какие-то странные слухи…, или он женился как-то неудачно…. В общем, он исчезал, как какие-то непонятные возможные возможности, а вместо него приходила…. Понятно.
А на Русском острове было сильно….
Нас там встретили офицеры и прочие другие люди. Офицеры считали себя аристократами и поэтому не матерились…. Никогда! Они просто так говорили:
- Здравствуйте, мля, товарищи матросы, мля! Я знаю, мля, что вам, мля, сейчас, мля, тяжело и трудно, мля! Это потому, мля, что вы, мля, думаете о доме, мля. (Они не матерились, просто губы сами прошевеливали нужные уточнения.) Так вот! Вы думаете, что дома у мамки было вам лучше. Так вот - вы ошибаетесь, мля. Теперь и надолго, мля, кроме нас, мля, у вас, мля, никого, мля, роднее, мля, нет, мля. А чтобы не думать о доме, мля, нужно иметь три простых мужских желания! Это - пить, есть и спать! Поэтому мы будем давать вам мало есть, пить и спать. Мля.
Они исполнили это в точности! И действительно, стало как-то легче, но потом, потом.
Они говорили, в смысле офицеры:
- Китайский снаряд летит сюда тридцать секунд - вы должны успеть защитить Родину. (Очень громко.)
Мы были не против. Мы вообще не были … против. Нам нужно было одеться очень быстро, чтобы защитить Родину, - мы одевались. Только никто не боялся китайского снаряда, все страхи были рядом…, тут.
Я отлично могу понять офицеров. Они каждое утро выходили и видели нас, стоящих в строю. И было видно, что они хотели бы видеть нечто другое, а тут мы, в смысле конкретные такие, а еще узбеки, таджики, киргизы, ну, в общем, мы. Они, офицеры, когда поступали в училища, наверное, думали: командир на мостике - и та-кой гул, флаг и гюйс поднять - и все так торжественно, и флаги, и чайки, и эге-гей ээ… э! А тут мы, вот такие…. И с этим ничего не поделаешь.
И мне становилось стыдно за то, что я вот такой, а не другой, и понимал, что виноват, причем во всем….
Там, на Русском острове (во, название), все было - ритуал. Все было проду-мано, и во всем была видна традиция. Издавна. Всегда! Но самым грандиозным действом был - "перессык"!
Для участия в этом ритуале нужно было, ну… мм-м… попасть на Русский остров…. Попасть.
В общем, в шесть ноль-ноль включался гимн по радио, громко, это значило - пора вставать. Мы вставали - очень быстро, одевали - очень быстро - ботинки, трусы на нас уже были, и очень быстро мы бежали на улицу, где улицы никакой не было, а был туман, который я уже описывал. Мы бежали поротно, а все шумело и орало: "Быстрее, мля, вы че..е..е. А!? Вы ма….а…. И…. Бегом…, еще бегомее, падлы, мля а…а…а". А мы бежали, бежали. Все такие коротко, клочковато постриженные, с чер-ными шеями, разноцветные, в мятых, длинных синих трусах. Бежали к морю.
Там, на берегу, был невысокий обрывчик - метра четыре-пять высотой. Он нависал над морем почти по прямой. И там могло встать одновременно человек триста. А вдалеке, в темноте, - было темно, шесть утра все-таки, - был виден город Владивосток, которой я так ни разу днем и не увидел. Он светился вдалеке. Огоньки, огоньки…. И я думал, мне бы там домик, как у кума Тыквы, крохотный, и чтобы никогда вот этого всего - и я бы ничего в жизни не захотел бы там.
Так вот, мы бежали - 2 тысячи человек. Потом, строго по команде, вдоль обрыва выстраивались триста человек, по команде снимали трусы и писали в море! За этим строго следили…, когда иссякал последний… звучала команда, мы надевали трусы и делали строевое упражнение такое…, словом, на наше место становились но-вые триста….
А в это время мимо, светясь огнями, проходил трехпалубный корабль.
И в этом была подлинная сила и какая-то очень нужная красота…, мама…, мама….
Я знаю, почему на нас не напали никакие враги. Мы писали в море, каждое утро, и поэтому на нас не напали. Не по причине атомных подлодок и ракет…. При любой погоде, с незапамятных времен, утром… мы писали в море - на нас не напали. Я не буквально это…, я не идиот и не клоун…. Просто мы все это делали…. Воо…о…т.
Над островом летали бабочки. Большие. Зеленые махаоны. Огромные - больше воробья. Они летали медленно-медленно. И нам говорили офицеры… громко:
- Не дай Боже, какая падла этих бабочек…. Эти бабочки…. они…. занесены в Красную книгу…. Они водятся только здесь…. Мы гордимся… этими бабочками…. Чтоб ни одна…, не дай Бог…. Они..и…, они тут миллионы лет, мля, живут, а вы тут за час все засрё….
Бабочки были очень красивые. Они очень медленно двигали крыльями и ле-тели. Вот так. (Тут необходимо снять обувь и показать, как летают большие бабоч-ки, в смысле самому показать.)
Крылья их были изумрудно-зеленые….
Я задавил трех штук. Они хрустели, и из них выдавливалась какая-то дрянь, желтая такая…. Мне пришлось потом долго отмывать руки от зеленой пыльцы и этой…. А то ведь, действительно… не дай Боже…, ведь они не шутили… никогда. Офицеры в смысле.
Бывают такие моменты, когда, например, чистишь зубы перед зеркалом, не торопишься или моешься в ванне или под душем, тоже не торопишься - все хорошо. И вдруг вспомнится такое…, отчего станет так стыдно…, так ужасно стыдно…, хоть это и случилось с тобой еще в школе. Вспомнится какая-нибудь ложь… глупая…, или как ты изворачивался глупо…. Все уже понятно, а ты изворачиваешься. Или еще что-нибудь гадкое, но такое, о чем уже никто не помнит, да и ты не помнишь, а оно вдруг всплыло. И станет так стыдно, так стыдно, что захочется вот так съежиться, скрю-читься (тут необходимо съежиться и скрючиться), чтобы как можно меньше зани-мать места в пространстве.
Или что-то вас мучает, кто-то обидел, да обидел сильно, и вы так лежите, ночью, пытаетесь уснуть и так точно представляете себе, как завтра вы обидчику все скажете. И вы уже говорите, а он - отвечает, а у вас так ловко получается ему ввер-нуть нужное, точное слово и… засыпаете уже под утро, всего минут на сорок, потом будильник…. Всего сорок минут, и все… все куда-то делось.
Или вы идете, а вас что-то мучает. И вы, как-то так, обо всем забыли, идете. А люди видят такого человека. Ну, то есть вас. Идет человек и говорит: "Да это не моя проблема!" Потом пауза. В смысле, вы идете и вдруг останавливаетесь: "Мне что, больше всех надо, что ли?? - пауза. - Извините! - пауза. - Ну, не знаю, не знаю".
То есть понятно - вам плохо. Нет ничего особенного, просто…. Все время как-то… нехорошо. Или что-то болит, или какое-то беспокойство, ну, понятно…, понятно….
А раньше, давно, ты бегаешь, бегаешь целый день по двору, орешь, хохочешь, выдумываешь всякие странные затеи. Ручки-ножки новенькие такие, ничего не болит. Э..э..э..х. А потом папа зовет, то есть кричит в форточку: "Женя..а..а.., мультфильмы!" И ты бежишь домой, жадно пьешь воду из-под крана, и садишься перед телевизором, и весь аж трясешься…. Потому что перед этим ты просмотрел программу на неделю, а там для тебя мало чего приготовили, но ты все свои интересы подчеркнул каранда-шиком. А тут целых двадцать минут мультфильмов.
И ты не можешь переждать, пока говорит диктор, потом дурацкую кинозари-совку с особой, такой особой музыкой, а когда на экране появляются титры мультфильмов, ты, как всегда, не выдерживаешь и бежишь в туалет - писать…. Ты пред-вкушаешь удовольствие, радость…. Всем собой… подлинно… надеешься.
А потом начинается кукольный мультфильм………………. Такой мультфильм…. Про…ну…медведя, зайца и, к примеру, ежика. И вот этот ежик или медведь - нехороший, жадный или ленивый. У него есть, допустим, яблоко, а он не делится или никому не помогает. И тогда все перестают с ним общаться. Никто не разговари-вает…. Он все понимает и начинает всем помогать или делиться со всеми, и ему это начинает нравиться, и все эти животные в конце концов поют…. Ну, в общем, - лажа. Но….
Ты сильно не расстроился, досмотрел до конца и… побежал опять бегать…. Пусть те, кто делал этот мультфильм, тебя тоже не любят…. Ты бегаешь… во дворе. Нормально.
Или ты такой маленький, ты спишь, воскресенье, зима. Уже половина двена-дцатого, скоро полдень, а ты спишь и не спишь - слушаешь, бабушка говорит: "Нет, пора его будить уже". Она идет, отдергивает одеяло и гладит тебя по спине, а у ба-бушки рука шершавая - ты весь извиваешься. Ведь у тебя такая спина…, такая спи-на…, и руки такие, и весь ты такой…, сам понимаешь - красивый то есть, все родственники восхищаются…. Это потом ты удивишься, взглянув в зеркало: "О..о.., вот это я?" То есть все "Я" выглядит вот так. Нее..е..ет.
Много, много стыдного было! А там как-то особенно много было стыдного - на Русском острове. Чего по отношению к детству вообще быть не должно. А оно было… ЕСТЬ.
И хочется вот так лечь (нужно лечь), и свернуться калачиком (нужно свернуться), и постараться занимать как можно меньше места (нужно так и сделать, полежать… некоторое время, понять, что не получается, и сказать следующее) - не получается… нет…, бесполезно. Ведь ты когда-то весил три с половиной килограмма. А еще раньше был такой рыбкой с хвостом. И вроде был и вроде не был. Вот это было очень хорошо… наверное…. Я, конечно, не помню. Чего тут врать. Никто не пом-нит.
Гораздо приятнее было бояться темноты, подвала в третьем подъезде, или пацанов из соседнего двора, или мифического кого-нибудь…, чем конкретных…, которых на Русском острове…, вообще хватало.
Как было приятно забежать в подъезд и оттаивать на батарее снежные катышки, налепившиеся на рукавички, и при этом бояться пацанов из соседнего двора.
Или бегать-бегать, а потом упасть в снег и увидеть, ВДРУГ, ночное небо, звезды и думать о бесконечности, в смысле, там за звездами - еще звезды, еще, еще, и так… бесконечно…, и вдруг, … "БЕСКОНЕЧНО", как взрыв. Перехватывает дыха-ние, ой-ей-ей… страшно… и… все… отпустило. Но страшно… хорошо.
Вот интересно, кому-нибудь было нужно то, что мы на Русском острове делали? Кому-то конкретно? Был ли такой человек, который понимал, зачем все это происходит? Если он был или он есть, то что же это за человек? Я даже вообразить не могу…. Елки-палки. Это же надо….
И там… на службе, я почувствовал, а потом и понял, что Родина и страна, в которой ты родился, - не одно и то же. Наверное, это и так понятно, но это же надо понять… ну, понять!
И многие из ребят, с которыми я служил, так этого и не поняли, но сильно что-то такое подозревали, для них в этом случае было важнее - кто предал. Страна или Родина? Вот тут надо разобраться…, но не будем…. Я же сказал, что ребята…, многие из них, не поняли…, а только подозревали.
Но они придумывали для себя конкретные объекты подозрений. У них у всех…, у всех… То есть их девушки их не дождались, а выходили замуж, за всяких студентов и прочих отмазывающихся от службы. И тут они давали горя…о..о..о..: "Я вернусь - этот студент у меня попляшет, он у меня - вот так будет там танцевать, вот так".
"Тока мама никогда не предаст, тока мама,… тока мамочка…" А сами писали письма, какие-то письма, подписывали на обратной стороне фотографии "пусть напомнит тебе обо мне неподвижная личность моя" и отправляли в какие-то города, ко-торые Бог знает где.… В такие города…. Которые, когда подъезжаешь к ним ночью, видны точками освещенных окон. И все эти окна желты…. Такой свет…, от которого хочется развернуться и ехать в темноту. А иногда едешь по центральной улице такого города и, вдруг, глянешь в окно второго этажа, и видно - это кухня. А шторы такого цвета…, и обои…, и абажур оранжевый, пластмассовый, а у окна спина мужика на секундочку мелькнет, в майке, голубой… наверное. И все известно…, о чем там говорят, что там в холодильнике, что на столе…, и какая посуда стоит в серванте в комна-те, и какой диван, и какой висит на стене ковер и чеканка….
И оттого, что ты заглянул в это окно, и от этого знания… становится так… скучно. Ну, как если бы взять пыль, которая валиками собирается в труднодоступных углах под кроватью, и набить ею рот… и так жить. Жить.
Родина предала…. Но мы Родину не предали…, мы ее защищали… постоянно….
А однажды нас наказывали искусством. То есть однажды мы провинились, все, сильнее обычного. И командир всего учебного отряда нас наказал. Сильно.
Нам двадцать раз показали фильм "Жестокий романс". Такой фильм… хороший…. Нам показывали его каждый день, после того как стемнеет, - в летнем кино-театре…. Был конец октября. Фильм показывали без звука. Специально поставленные люди следили за тем, чтобы мы не спали. А фильм шел и шел день за днем, в смысле ночь за ночью. Ну, мы-то еще ладно, но каково было узбекам или ну,… другим ребя-там? Для кого Волга - не матушка-река. Как они должны были ненавидеть Никиту Михалкова, который безмолвно, самодовольно открывал рот…. Они же не знали, что он поет про мохнатого шмеля…. И почему так пляшут цыгане. (Здесь нелишне было бы показать, как они танцуют.) Мы сидели и спали с открытыми глазами, а на экране, из-за того что части фильма были самым удивительным образом перепутаны, - только что убитая героиня вдруг танцевала… и вообще все, что было на экране, было так мучительно, что я не переставал удивляться точности выбора фильма. Но, конечно же, все наше кино такое… для узбека…, в смысле.
Я помню, как эти ребята, родившиеся где-то в Ферганской долине, шли в строю с нами и пели… громко…:

Россия, любимая моя,
Поля родные, березки, тополя…

Они писали в своих дембельских альбомах какие-то псевдовысказывания Петра Первого. Вроде такого: "Рябых и кривых на российский флот не брать, дабы не позорили они своим видом государства Российского". Видели бы вы этих ребят…, которые это записывали в свои альбомы. Они увозили в свои кишлаки татуировки с Андреевскими флагами, кораблями и надписями, сделанными "былинными" буквами, в память о "славе Российского флота". Забавно смотрелись чайки на мусульманских плечах и грудях.
А однажды я видел, как один красавец азербайджанец писал в письме какой-то незнакомке, из Омска по-моему. Просто переписывая буквы малознакомого ему русского языка, имея в виду свою фотографию, которую он тоже посылал:

Не смотри, что здесь нет красоты,
Красота в жизни не каждому дается,
Но зато здесь простая душа
И сердце простое так бьется.

Но это так, к слову.
Что мы там делали все-таки? Мы делали очень много всякой фигни…. Все это, понятно, называлось - "защита Родины". Сейчас ясно, что делали мы это нормально - никто не напал на нас в это время. Так ведь.
Потом, когда мы попали на корабль, стало проще. Втянулись уже как-то. Времени было уже не жалко. На небо посматривать какой-то странной потребности уже не было. Кстати, какое небо над океаном, я не помню, наверное, не видел ни разу, голову не поднял.
Вот шли мы на корабле. Все здорово, все по местам, все работает. "Жизнь всего экипажа в руках одного дурака. Не будь этим дураком!" - кричал старпом… часто, считая это очень остроумным. Все было здорово на корабле.
Но вдруг придет в голову мысль - наш корабль плывет по поверхности планеты Земля. Это мировой океан, а по его поверхности плывет железный такой…, а на нем сто двадцать восемь человек. А вокруг воздух, а дальше - космос, другие планеты. И это называется - "защищать Родину". После такой мысли трудно собрать все воедино, ну, чтобы можно было дальше всем этим заниматься, участвовать в этом. В смысле…. Старпом сильно помогал. Всегда.
Как все-таки здорово русские моряки умели топить собственные корабли! Нет, они замечательно умели делать все, что нужно, но это - они делали особенно талантливо. Я не имею в виду то, как топили черноморский флот, ну, с целью перегородить входы в…. Нет, нет. Я имею в виду…. Все было здорово. Но либо разведка оплошала, либо телеграмма не дошла, либо забыли предупредить, и крейсер, без сопровождения, попал в туман…. А там - западня, в смысле

Ответить С цитатой В цитатник

alan_alexander_meyer обратиться по имени Суббота, 19 Марта 2005 г. 19:54 (ссылка)

Но вдруг придет в голову мысль - наш корабль плывет по поверхности планеты Земля. Это мировой океан, а по его поверхности плывет железный такой…, а на нем сто двадцать восемь человек. А вокруг воздух, а дальше - космос, другие планеты. И это называется - "защищать Родину". После такой мысли трудно собрать все воедино, ну, чтобы можно было дальше всем этим заниматься, участвовать в этом. В смысле…. Старпом сильно помогал. Всегда.
Как все-таки здорово русские моряки умели топить собственные корабли! Нет, они замечательно умели делать все, что нужно, но это - они делали особенно талантливо. Я не имею в виду то, как топили черноморский флот, ну, с целью перегородить входы в…. Нет, нет. Я имею в виду…. Все было здорово. Но либо разведка оплошала, либо телеграмма не дошла, либо забыли предупредить, и крейсер, без сопровождения, попал в туман…. А там - западня, в смысле вражеская эскадра. Кругом враги. А мы против всех. Всегда! Одни. В западне! Против всех! Ёё..ё..ёлки..и! И тогда уже…, кроме шуток. Тогда уже…. Если кругом враги…. Тогда - ооо..о..о..о! Тогда - огонь из всех орудий и наши комендоры - самые лучшие. И во всех казематах, у каждого орудия, истекая кровью и потом, быстро и точно, среди всего этого ада - они…! И вот уже один вражеский эсминец пошел ко дну, один крейсер уходит из боя, кренясь и горя, еще два корабля сильно потрепаны, а мы еще бьем из трех пушек. Кругом все красно, все красно, и ночь уже отступает, и вот-вот рассвет. Вот уже…. Но кончились снаряды. Командир белоснежным платком протирает внутреннюю часть фуражки, надевает на забинтованное плечо белый китель в крестах и звездах, записывает последнюю запись в журнал.
- Ну что, Сережа? - спрашивает он штурмана.
- Предлагают сдаться, их флагман горит, но они подняли флаги…
- Хорошо дрались матросики, мои матросы… - говорит капитан. - Все, Сережа,…да….
- Понятно, Алексей Дмитриевич, все были готовы, все надели "первый срок"…
А на искореженной палубе стояли, сидели, лежали, кто-то, шатаясь, шел…. Русские моряки - герои… настоящие. Настоящие. Они курили или умирали от ран, а молоденький мичман и пара усатых старшин шли открывать кингстоны. А командир стоял на мостике…! И всходило солнце… над дымами, над Андреевским флагом.
А в это время на английском (или немецком, да хоть на японском) флагмане команда тушила пожар, суетилась…. А адмирал спрашивал какого-нибудь офицера:
- Ну что там русские? Молчат?
- Молчат, сэр. У них, видимо, закончился боезапас.
- Да..а..а…. Как они дрались а…?! Как дрались! Мне бы таких моряков. Вы приготовьте все, приготовьте каюту для русского капитана. Надо принять всех на борт, я хочу посмотреть на этих моряков.
- Простите, сэр, но…… они утонули.
- То есть как? Вы сигналили им, что мы….
- Да, сэр,… но они…, мы видели их - все в парадной форме…, видимо, открыли кингстоны…
- Утонули, что ли? Все?
- Все, сэр.
- Стоп! А какой смысл? Бой же уже закончился.
- Утонули, сэр, только бескозырки на воде.
- Не понял…. Я не понял. Смысла-то нет…. Ну надо же! Ну… вы… там… отсалютуйте. Все-таки классные моряки были…. Зачем? Стрельните из пушки… в честь…. Непонятно.
И действительно! Был корабль большой…. Вот интересно - Александр Матросов…. Был солдат, но Матросов…. Тоже открыл свои кингстоны. И так, скрипнув зубами, ррраз…. Страшно.
Вот и я однажды защитил Родину. Один. Лично сам. Да-да! Я был… в бою, скорее, конечно, это был бой, но я его выиграл, не оставив врагу никаких шансов.
В проливе Лаперуза к нам со стороны острова Хоккайдо подлетел маленький самолетик. Его, видимо, просто послали посмотреть на нас поближе. Он, не долетев до нас, стал разворачиваться, и я увидел летчика. Голову. Лицо в очках - японский летчик. И на какую-то секундочку он взглянул на меня, и я, не думая, моментально,… раз - и показал ему руками……, в смысле - хрена тебе! Он тут же развернулся и улетел к Японии, а я победил. Вот и все.
Это был наш поединок. Хотя я понимаю, что у японца были заняты руки, но я… все равно победил. У меня была реакция лучше…, в общем, победил, а победителя не….
Ребята, с которыми я служил, все хотели домой. Даже те, у кого и дома-то не было. Просто нужно было хотеть. Хотеть домой было проще и понятнее всего.
В голове все время звучало: "Хочудомой, хочудомой, хочудомой". "Хочу есть" и "хочудомой", "хочу спать" и "хочудомой", все время, все время, как стук колес в поезде. Этот стук то слышно, то не слышно, он то приятен, то невыносим, но он все время есть, когда ты в поезде, конечно.
Ребята шили форму, готовились приехать в свой городок или поселок. Корабль по ночам превращался в мастерскую. Везде шлифовали бляхи и точили каблуки, рисовали альбомы - готовились. Весь последний год службы уходил на подготовку к возвращению домой.

Клеши делались - сорок сантиметров, в клеши вшивались гитарные струны, чтобы они были всегда натянуты, в стрелки брюк насыпали воск и утюжили. С приборов соскребали фосфорную краску, смешивали с эпоксидной смолой и обводили этой смесью буквы на ленточке бескозырки. Зачем? Чтобы светились в темноте. Манжеты подшивали бархатом. Лучше всего синим, черным или красным. Зеленым - лажа, но если ничего другого не было, шили зеленый. Ленточки свисали… ниже пояса. В общем - красота!
И вот все это продумывалось, готовилось, тщательно пряталось в тайниках, украдывалось, оберегалось…, ужас.
А потом дембелек садился в поезд, приезжал к себе в село, в первый же вечер напивался, рвал эту красоту или обблевывал - все с непривычки к свободе. Форма комкалась и запрятывалась в какой-нибудь дальний угол. И все говорили: "Ну, слава Богу, нельзя же таким петухом ходить. Все! И живи себе, живи". А жить как…, никто не говорил. Могло, правда, начаться и кончиться все еще в поезде. И тогда дембелек выходит на родном полустанке виноватый, помятый такой…. Он же надеялся, что Родина ему будет благодарна. Что все будут смотреть на него, как когда-то я смотрел на тех людей, выходящих из кинотеатра. В смысле, уважать будут, будут любить.
Мы же ведь три года… там… ёлки зеленые. Мы же…. Неважно…. Мы там…, нам ведь очень было…. Мы же не виноваты…, мы старались…. Вы спросите - мы расскажем, как мы защищали Родину. Хорошо защищали. Вы спросите.
И парень показывал свой дембельский альбом: "Вот Толян, мой братишка, просто братишка, такой пацан, он приедет ко мне, а это Леха, Серега и Федя-таджик, хрен знает, как его звали по-настоящему, не выговоришь. Мы его звали - Федя. Тоже парень классный, хоть и чурка, конечно. А это… ну, это неважно. О…, а это моя пушка - семьдесят два миллиметра. Я ее так вылизывал, она у меня играла просто. Моя ма-а-ленькая. А это наш командир - мужик… вообще… исключительный. А это - старпом…, ну… тоже… справедливый такой. Да чё, вам неинтересно…. Да чё, я не вижу что ли. Да пошли вы,… да ладно. Давайте лучше пиво пить. А есть пиво-то? Ма-а-ам, пиво есть?" - и парень мается, мается, и мама, как-нибудь так, спросит: "Сынок, покажи, какая пушка-то твоя, покажи мне, я не запомнила". Он откроет альбом: "Вот пушка… моя…, ма-а-ам, да фиг с ней, чё на нее смотреть, тебе-то она… потом, ладно". Вот так вот.
А на флоте я узнал, что предметы могут иметь совершенно иное предназначе-ние. То есть ты думал, что эта вещь - для того-то, а она совсем наоборот, для другого. И настолько для другого, что только диву остается даваться. Вот, например, вы думаете, что посуда нужна для того, чтобы из нее есть. НЕТ. Поесть, если надо, можно как-нибудь по-другому, без посуды…. Посуда нужна для того, чтобы ее мыть…, на флоте так…, одни ее моют всегда, другие недовольны тем, как она вымыта……… всегда.
Палуба нужна не для того, чтобы по ней ходить, а для того…, чтобы ее……… ну, мыть, конечно. Причем мыть долго, но быстро. То есть по времени долго, а по скорости… быстро. Очень долго и очень быстро. При этом выполнялись и многие воспитательные задачи. Многое оттачивалось и закреплялось.
Мытье…, драенье палубы - это……, хотя чего об этом говорить. Вот как это было…. (Здесь должна заиграть очень красивая и торжественная музыка, и под эту музыку надо помыть пол, то есть сцену, так, как это делалось на флоте, то есть очень хорошо, быстро, но тщательно. При этом надо себе кричать громко… самому себе: "Бегом, бегом, падла! Еще бегомее! Суши палубу… сука…. Ты что, Родину не любишь?… Лизать палубу…. Если не лижешь палубу - палуба грязная а…а…а…ах ты, сука… и т.д. и т.п.)
А прошло года полтора, и я сам стал видеть, что посуду моют… не очень…, и палубу тоже не…, особенно… стал замечания делать…, ну, не нравилось мне.

Пауза.

У нас на корабле был Коля И. Кореец. Фамилия И. Он был тихий, маленький, забитый и грязный. По-русски говорил плохо…. И узбекам он был не свой, и русским - не земляк. Бедолага. Чего-то ему все время не везло. То шапку… потеряет, то подушка у него как лягушка. В увольнения его не пускали, и вдруг выясняется, что наш И - тоже дембель…. И что надо его уважить и перестать его притеснять, то есть дать парню вздохнуть.
И из первого же своего увольнения И пришел с мертвой собакой в сумке. Все давай на него орать, давай, дескать, эту собаку за борт. А он не дает. Обижается. Ни в какую. Да так твердо.
Потом мы видим: а он обиделся сильно. Уволок собаку куда-то, спрятал, и …, ну, обиделся. Ночью сидит, плачет. Я…, мол, успокойся, старик, плюнь ты. И понять надо - гадость же, собака эта. А он мне выкладывает, да горько так, что собаку он зарезал по всем правилам, что собака какая надо, что целый день он такую искал. И все это он сделал, чтобы нас обрадовать корейским блюдом…. И опять заплакал. Обиделся сильно.
Я помню, как мы ночью: Коля И, Аброр-узбек - кок и я - сидели и ели эту собаку, которую Коля долго готовил, а потом волновался, боясь моей реакции. А я сидел и думал: "Вот я - ем собаку. Может быть, сейчас какая-нибудь девочка, устав от рыданий, всхлипывая, только-только задремала, а до этого они с папой, с фонариком, обшарили все дворы, сараи, опросили и обзвонили всех знакомых - где любимая собачка. Завтра поиски продолжатся, будут написаны детской рукой объявления, а над кроваткой долго еще будет висеть фотография щеночка с ленточкой на шее…. Или какая-нибудь бабушка выглядывает на улицу, смотрит в темноту и, на каждый шорох, спешит к двери, открывает ее…, и в тишину подъезда, без всякой на то надежды… - Боник, Боник, Боник…. А потом садится у покрытого клеенкой кухонного стола, смотрит на миску и плошку с водой в углу кухни и плачет".
Я ел, ел, думал, понимал, что внутри меня, в желудке, уже находится кусок этого доверчивого и беззащитного существа, которое, наверное, перевернулось на спину, когда Коля подманил его, и виляло хвостом…. Ел, пытался ощутить бунт в себе, а мне… было вкусно. Коля вкусно приготовил. Я думал, до последнего, что не смогу есть, а смог. И с аппетитом. А раньше не смог бы…. Раньше…. То есть один человек думал, другой - ел. Тот, который ел, был более… современным…, то есть лучше совпадал со временем. Тем временем - флотским. Моим флотским временем. А теперь бы я не смог бы есть собаку. Точнее, не мог бы ночью, на камбузе, с Колей И, узбеком-коком, на большом противолодочном корабле…. Больше не смог бы… наверное….
Я обнаружил в себе удивительные ощущения: в те моменты, когда совсем было худо, когда меня сильнее всего… обижали, когда я делал то, чего не надо было делать, ни за что не надо было делать, то есть очень обидное что-то…, когда меня называли такими словами…, в общем, в такие моменты… - мне не было себя жалко.
Я не жалел себя, не обижался…. Мне было невыносимо жалко своих родителей и всех, кто меня любит или любил. Ведь они меня так любят, так ждут. Мама, ведь я для нее…. А отец…. Они меня так знают, что я такой и такой, что я единственный, единственный такой. Любят….
А меня бьют…, меня так сильно…. Меня нет…. Того, которого так любят, ждут…. Того единственного…. Его нету. Меня - того, нет. А мои родные об этом не знают. А меня нет.
Как их жалко. Мама писала письма каждый день. Посылки посылала. А мне было трудно есть печенья, которые лежали в этих ящичках. Мне было жаль нарушать положение вещей в уложенной мамой посылке. Эту посылку они посылали тому, кто махал им рукой из уходящего на восток поезда…. А этого мальчика уже нет. Посылка пришла не по адресу. Она пришла не к их милому, единственному, умному мальчику. А к одному из многих грязных, затравленных и некрасивых пареньков, который имеет порядковый номер и… фамилию,… эту фамилию один раз в сутки выкрикивают на вечерней поверке….
Мне было мучительно трудно прикидываться прежним…, чтобы отвечать на мамины письма: "Здравствуй, мамочка, … у меня все нормально…, кормят не плохо…, погода плохая, но скоро…, скучать не приходится, служба идет…. Целую, ваш сынишка…" Не мог же я написать, что меня нет, что их сына нет, а есть другой. Но тогда этот другой должен был бы написать…. Да нет. Что я - идиот что ли. Я был матросом, а не идиотом. Все-таки.
И все время в голове звучало: "Хочудомой, хочудомой…"
Я помню, как переночевал первую ночь дома…. Просто спал крепко, проснулся рано. Три года думал, как буду ночевать дома и что буду спать, спать…. А проснулся в шесть утра. Я проснулся в своей комнате… и думал: "А как дальше?.. Вот я дома…, а хочу домой…, а где дом?… Стоп! Где дом? А дома нету!"
Моя комната, конечно, осталась. Мама в ней все сохранила точно так же, как было. Все разложено, как в доме-музее. Но это не дом…. В смысле, желание ДОМОЙ было таким сильным, что переросло конкретный дом и я не помещался в нем, как не влез ни в одни дофлотские брюки. Но было в этом и что-то еще… ужасное……. Дома не было…! Меня не было…!
И жизнь была раньше какая? Вот такая: надо закончить школу - это значит впереди экзамены, сложный выбор института и пр. Потом ожидание армии, от которой никуда не деться, потом, на службе, постоянная мысль о доме…. В смысле, вся жизнь была накануне чего-то…. А…а…а теперь все,… впереди никаких канунов…. Живи и живи…, а не хочется…, а как….
А еще потом появилось время…и ощущение, что оно движется…, уходит, в смысле.
Многие же ребята так и остались на всю жизнь моряками. Они, может быть, водители, или кочегары, или плотники, но это только так… получилось, на самом деле они моряки. И каждое последнее воскресенье июля они одевают свою старенькую форму, встречаются в каком-нибудь традиционном для их города месте…, напиваются, обнявшись, поют, плохо: "Врагу не сдается наш гордый "Варяг", пощады никто не желает". Плачут, скрипят зубами, сжимают кулаки до побеления косточек - не понимает же никто. Потом дерутся…, потом это долго обсуждается, потом мирятся, а потом опять кочегары и плотники…. То есть, то же самое, что а день пограничника или десантника, но немного лиричнее и тоньше. Стихия потому что такая…. Море.
Как я много знаю таких ребят….
Я уходил с корабля 27 апреля. Раз и навсегда. То есть я много раз сходил с корабля на берег, а потом поднимался на борт, но это не так. А в последний раз с корабля и с флота, в качестве русского матроса, я сходил в первый раз, и в последний, конечно. Перед этим я не спал всю ночь, не веря в то, что произойдет завтра. Завтра настало, я позавтракал, сделал все, что положено матросу, в последний раз, попрощался, сошел по трапу на пирс и ушел… домой.
Я сильно плакал. Я прощался с ребятами и плакал. Я записывал в книжечку адреса и свято… свято верил в собственные обещания всем написать…, приехать в гости…, принять всех у себя. А ребята толкались вокруг меня, волновались, видно было, что забыли или стесняются сказать что-то настоящее, стоящее…. И говорили, как обычно: "Ну, ты давай там…, моряк на суше не дешевка!" - "Дам!.." - "Девкам там покажи, пока мы тут…" - "Покажу…" - "Не дрейфь ты там…." - "Да не ссыте - как-нибудь разберусь…." А в глазах у всех была такая тревога, такая тоска, так легко было сосчитать, сколько им еще осталось… каждому… служить…, в глазах там было видно…. И еще - "хочу домой" в глазах….

Ответить С цитатой В цитатник

alan_alexander_meyer обратиться по имени Суббота, 19 Марта 2005 г. 19:55 (ссылка)

удовольствия. Все вертелось в голове и душе, что-то обрывалось… больно. Но невозможно было понять ничего. Ведь я так ждал этого дня. А завтра чего ждать? А сейчас, уже сейчас… чего?
Вдруг все стихло, ко мне медленно подошел командир, пожал руку, как-то так вздохнул: "Давай, не забывай, удачи тебе, спасибо за службу", - развернулся и ушел. А я подумал: "Боже, какой хороший, какой мудрый и справедливый человек, как я ему благодарен, …как я раньше этого не понял, я ему тоже А мне мысль, что завтра, а точнее, уже нынче, мою койку займет другой, впервые не доставила напишу, нет, ему - первому. Сразу же напишу, обращусь по имени-отчеству, расскажу, как дома и как…вообще, как я ему благодарен, что таких мужиков… Ему приятно будет".
Я уходил по пирсу от корабля, оборачивался, махал рукой…. А над кораблем звучала музыка. Есть такая музыка…, гениальная…, марш… - "Прощание славянки". А в этот раз он играл в мою честь. Со мной прощался Российский флот, от Петра Первого, Ушакова, Нахимова до…, я не знаю, … до нашего командира. Флот прощался со мной. Меня благодарили за все. И за то, что меня так сильно…, за то, что я писал в море, за японского летчика, за все три года…, за собаку…, за все. Все! Я оглядывался, рыдал и клялся, что всем напишу, всех люблю и жить не смогу без них. И это было в тот момент - правда! И ребята махали мне, кто-то плакал, даже из тех, ко-торых я знал едва…. Ну страшно же оставаться еще так надолго, особенно когда кто-то уходит… домой.
Российский флот. Весь! "Российские моряки не спрашивали, каков числом враг, но где он!", "Флаг и гюйс поднять!" - и т.д. и т.п. Навсегда.

Пауза.

Никому не написал. Никого не повстречал…, даже случайно…. И слава Богу!
А о чем говорить? Как мы о-го-го?! Или: "А помнишь, как тогда…?" Ну, выпить, полчаса потолкаться по улицам, потом сказать: "Извини, ко мне никак нельзя, у меня там…" И в ответ: "Ну, у меня тоже, понимаешь…" Обрадоваться этому, пообещать звонить, сказать строго: "Ну, ты тоже звони, а то мы, сам видишь, не поговори-ли, а надо все обсудить, вспомнить". И расстаться…. А потом отплевываться и томиться несколько вечеров. Зачем?
Но Российский флот…

Пауза.

У меня в жизни этого уже не будет. Никогда! (В это время нужно собрать все предметы, которые были на сцене. Все. Собрать все, чтобы сцена осталась пус-той.)
Никогда. Но раньше было как-то… я не знаю…. а домой пришел, а дома нет! Ну, в смысле… что ли…. Но с другой стороны, чего жаловаться-то…. Очень многие ведь. Просто в моей жизни этого не будет…. И совсем даже - необязательно…. А дома нет….
(Уходя и унося все разом.) Просто… ну, нужно как-то понять, разобраться…. Ведь что получается, или…. Хотя, конечно, ничего не попишешь…, оно все так… конечно.

Да! Да, да, да, я и сам так думаю…

Не стоит… это ведь…

Я бы не стал так однозначно

Я же не настаиваю

Это уж - как хотите….

ГОРОД
ПЬЕСА
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

О н - Басин Сергей Александрович.
О н а - Татьяна, его жена.
О т е ц - Басин Александр Георгиевич, его отец.
М а к с и м - его друг.
В о д и т е л ь - водитель такси.
Разговор первый
Он и Она

О н (разговаривает по телефону). Хорошо, хорошо!….. Это понятно, … да, знаю…. Да знаю я, где это. И к кому там обратиться?… Понятно, одну секундочку, это надо записать, секундочку. (Берет ручку, перебирает разные листочки, не может найти, на чем записать.) Секундочку… о…ччерт… (Берет газету, начинает записывать с краю газе-ты.) Да, записываю. (Начинает писать, потом трясет ручкой, чиркает по бумаге, опять трясет.) Вот ччерт… Ну, это как всегда! Извините…секундочку, в доме ни одной нормальной ручки, щщас, подождите. (Кладет трубку возле аппарата, отходит от телефона, громко зовет.) Таня, Танечка, где моя ручка? Таня, Таня! Ччерт… (Ищет ручку, находит несколько, пробует их. Ни первая, ни вторая не пишут. Бросает их. Только третья или четвертая пишет. Берет трубку.) Алле, извините, записываю…… …угу …угу … семьдесят шесть?… угу, хорошо……… ладно. Но на следующей неделе, боюсь, что не смогу… Нет, нет, просто другие планы… Нет, ничего такого… (Смеется.) Хорошо, я ему позвоню…Нет, не нужно, у меня где-то записан его телефон, и домашний тоже где-то записан. Не волнуйтесь, я ему позвоню… хорошо, хорошо, щас найду и позвоню, …угу, угу. Ну все тогда, пока,… ага… (улыбается)…угу,…да. Ну, пока. (Кладет трубку, оглядывается по сторонам.) Танечка!………Та-ня! Танечка! Ну что это такое?! …Таня!

Она появляется у него за спиной. Стоит, наклонив голову влево, смотрит на него.

Ну что это, в конце концов, такое?! (Оглядывается, видит её.) Таня, что это за фокусы, ты что, не слышишь, я тут надрываюсь, зову тебя…
О н а Зачем было надрываться?
О н Ты где была…, ты что, не слышала?
О н а Дома… Слышала.
О н И что, не могла откликнуться?
О н а А-а-ай… (Машет рукой, отворачивается.)
О н Ты не видела тут мою…
О н а Не видела.
О н Ну ладно, хватит… Ты с какой стати так со мной разговариваешь? Ты что себе позволяешь?
О н а А ты почему позволяешь себе вот так вот кричать… звать… и ждешь, что я немедленно должна прибежать.
О н Ну ты, действительно, была мне нужна.
О н а Зачем… ручку или бумажку подать?
О н Да…ручку…У нас ни одной нормальной ручки в доме нет. Сколько я их могу домой приносить?
О н а Не знаю…, я ими не пишу, у меня есть моя, и она пишет, и она на месте. А вот ты посмотри, вот ты искал ручку и все как вытащил, так и бросил, так оно и останется здесь валяться, если я не уберу.
О н Ну, так ты не убирай. Не убирай. Тогда я не буду тебя дергать. (Оглядывается по сторонам в поисках чего-то.)
О н а Ну, так что тебе надо?
О н Ты…не видела мою записную книжку? Где она?
О н а Которая? У тебя их много.
О н У меня их две. Синяя.
О н а На месте.
О н Вот я и спрашиваю, где это место.
О н а Там, где всегда. И прежде чем звать - надрываться, вспомни и сам возьми.
О н Ну хватит! Хватит, понимаешь! Что ты меня этим "на месте, на месте" дрессируешь?! Ну, бесполезно меня воспитывать, уже бесполезно. Нет, чтобы просто сказать - возьми там-то - и все. Понимаешь, и все. И ведь столько ругани, … а в конце концов все равно скажешь где. Зачем все это препирательство, бесполезно…, бесполезно меня приучать.
О н а Посмотри сюда (показывает на самое видное место) - вот ее место.
О н Да?!……… Трудно было сразу сказать?… (Берет книжку, листает.)
О н а Ну что… все? Я свободна?
О н …угу…(Листает книжку, из нее выпадают бумажки, карточки, он их поднимает, перебирает.) Угу…
О н а Я свободна?
О н Да-да.

Она разворачивается. Собирается уходить.

Танечка…ты такую голубенькую бумажку не видела?
Она (останавливается). Не видела.
О н Такую голубенькую. На ней были записаны телефоны. Такая… ну, голубая, листочек из ежедневника, не знаешь где?
О н а Где положил, там и возьми.
О н Там, где я кладу, возле телефона, там нету. Подумай, ты не выбросила, ну…случайно?
О н а Я твои листочки, бумажки, записки не выбрасываю.
О н Ну тогда куда-нибудь затолкала, лишь бы с глаз долой.
О н а Я все твои бумажки складываю сюда. (Показывает.)
О н Там нету.
О н а Тогда не знаю, ищи сам.
О н Танечка, Танечка, помоги мне. Эту бумажку надо срочно найти.
О н а Как же мне надоели твои эти бумажки, важные какие-то клочки (начинает перебирать бумажки), бесценные какие-то штучки, которые накапливаются, накапливаются, накапливаются.
О н Там нету, я смотрел. (Шарит по карманам пиджака, висящего на стуле, потом осматривает брюки.)
О н а А это что?
О н Ой…, она, вот видишь, я без тебя ничего найти не могу. (Берет бумажку и сразу хватается за телефон.)
О н а Извинись.
О н Да-да, извини, Танечка, милая, извини. Но ты поменьше бы спорила, так вот сразу бы и нашла бы все.
О н а А я не хочу, понимаешь? Не хочу. Неужели нельзя переписать все эти бумажки в книжку, чтобы потом не метаться, не дергать меня.
О н Я же тебе говорил, что как только перепишу их в книжку, так книжку потеряю обязательно. Танечка, не обижайся…
О н а Мне надоело это! Я что-нибудь себе намечу сделать, так нет - "Танечка-Танечка, Танечка-Танечка"!
О н Ну в конце концов, что ты там такое неотложное делала? Из-за чего мы так вот ругаемся?… А?
О н а Какая разница! Я делала, понимаешь?! Я делала то, что мне надо было делать! То, что я сама решила сделать, то, что сама себе наметила. А ты тут решишь что-нибудь сделать, так тут же - "Танечка-Танечка, подай-поднеси".
О н Ну ладно, ладно, …ну все, мне надо позвонить…
О н а Ну конечно! Конечно…

Он набирает номер.

Извинись.
О н …угу…
О н а Извинись.
О н Извини, милая, я не хотел… (В трубку.) Але, але… Геннадий Николаевич? Это снова Сергей. Я нашел его домашний телефон. Знаете, вы ему сами позвоните, записывайте. (Диктует номер.) Да…, ну конечно!… Нет, я сам не могу… нет, боюсь, что мне придется отказаться. Меня просто не будет в городе. Нет, точно сказать не могу. Знаете, не хочу загадывать… Нет, вы послушайте, я не знаю, когда я вернусь, и ничего обещать не хочу, и я все, по-моему, очень ответственно вам сообщаю… вы не перебивайте, я вам сообщаю, что вернусь, не знаю когда, и поэтому на меня рассчитывать не стоит… да, серьезно… Послушайте, я ведь ничего не обещал… я никого не ставлю перед фактом… да, вы правильно поняли… именно так… да, и вернусь неизвестно когда… и не говорите, что это для вас новость… хорошо…ладно…до свидания…и вам всего доброго! (Бросает трубку, плюет.)

Пауза.

О н а А для меня это новость.
О н Что?
О н а Почему я, как всегда, узнаю обо всем последняя?
О н О чем ты, я не понимаю?
О н а О том, что ты вернешься неизвестно когда. Что ты едешь надолго.
О н Неизвестно когда - это не значит надолго. Неизвестно когда - это значит, что у меня нет обратного билета на определенное число. У меня и туда билета пока нет. А я тебе уже все объяснял, ты все знаешь - зачем, куда и почему. Мы с тобой все обсуждали.
О н а Мы с тобой уже давно ничего не обсуждали. Я не знаю, с кем ты и что обсуждаешь, но только не со мной. Так вот, я не знаю, зачем ты едешь. Я пыталась выяснить, но ты толком ничего не объясняешь. Не объясняешь, и не надо. Но когда ты другим все растолковываешь, а мне не считаешь нужным сказать, тут уж извини…
О н Ну чего тут объяснять?…
О н а Да, конечно, чего ей объяснять, зачем себя утруж-дать?!…
О н Да нет в этом никакого секрета, и ничего особенного нет. Вот ччерт… Что за ерунда такая, почему мы ругаемся? Из-за чего, Танечка, все эти нервы, что тебя интересует?
О н а Ты все не то говоришь. Меня это не интересует - мне это важно, понимаешь, мне это необходимо знать. Не твои объяснения выслушивать, а понять, что с тобой происходит. Что творится. Мне надо понять, что происходит и что я могу сделать. Я же не могу вот так сидеть и быть милой Танечкой, когда я понимаю, что я тебе совершенно не нужна.
О н Ну вот… Я так и знал, что сейчас пойдет какой-то глобальный разговор. Чего ты себе напридумывала - "я тебе не нужна, я тебе не нужна". Что это значит? Как это, не нужна? …Давай так: мы не будем сейчас говорить об этом, мы так ни к чему не придем. И вообще, извини, пожалуйста.
О н а Да-да - извини и уйди, а так, Танечка, ты мне очень нужна. (Разворачивается, собирается уходить.)
О н Ну я тебя умоляю, ну что это такое… (Идет за ней.) Ну я уезжаю… ты же давно знаешь, что я собираюсь поехать, и это совершенно не значит, что я еду надолго… и я тебе все уже говорил, и ты все знаешь…
О н а Да о чем ты? О чем? Я же тебе совсем про другое… (Уходит.)
О н Ну ладно, ладно... О чем ты хочешь, чтобы я сказал? А? Но предупреждаю, мы так ни к чему не придем, ты слышишь меня?… (Уходит за ней.)

Его монолог
Он один.

О н Я никогда не вел дневник, не записывал свои впечатле-ния,… ну, во время путешествий… и так далее… Нет, я однажды попробовал и удивился тому, что делаю. Вроде бы я пишу это для себя и не собираюсь нико-му показывать или… ну… публиковать… и у меня нет претензии быть писате-лем… А почему-то писал это именно таким образом, что даже получался ка-кой-то литературный стиль… дурацкий. А ведь я сам это не собирался перечи-тывать. Но главное, я не понимал, кто этот человек, чьи впечатления и сообра-жения я пытался записать. В общем, гадкое это занятие… Понимаете, в голове, ну, в мыслях, слов нет,… они - слова - появляются только на бумаге… и эти слова ничему не соответствуют.
Вот и то, что я говорю, ну, вообще говорю, - это не текст, который я под-готовил,… но при этом я же знаю, что хочу сказать. Но то, что я хочу сказать, во мне существует не в виде слов,… а как-то …по-другому как-то. Но всегда, когда я говорю, это выходит в каком-то ином виде, я иногда сам удивляюсь то-му, что нахожу какие-то объяснения или точные слова в разговоре, в то время как сам с собой я этого не понимал или во мне этого не было… То есть не было той самой точности и определенности, которая появляется в словах.
И сейчас я буду говорить и либо найду точные слова,… более точные, чем мои соображения, или запутаюсь и не найду слов…
Просто я хочу сказать, что говорить слова… ну, в смысле, говорить, чтобы что-то выразить…. Ну, что-то живое и важное для тебя в данный момент жиз-ни, это не то чтобы сложно, … а… удивительно.
В данный момент… моей жизни.
Но с другой стороны, я же не помню момента в моей жизни, после которо-го весь уклад моей жизни, если это можно назвать укладом (усмехается), стал бессмысленной чередой каких-то… каких-то действий. То есть не было такого момента, после которого то, чем я был доволен или то, в чем я был уверен, вдруг стало вызывать недоумение или неприязнь. Не было никакого мгновения озарения, прозрения или какого-то другого рокового происшествия.
Не было…
Не было такого мгновения, после которого все изменилось. Я его не пом-ню… этого мгновения… Не помню.
Зато помню, как ехал в автобусе или в такси, просто ехал по городу и уви-дел такую картину. Такую, ну… знаете… Машина стоит посреди дороги, битые стекла кругом, "скорая", милиция, никто не суетится уже, чего-то измеряют. Машины медленно объезжают это место, и все оглядываются. На дороге лежит человек, …женщина, такая полная, в плаще светлом каком-то, и на ногах туфли какие-то…черные. Сумка в стороне валяется. И по тому, как лежат ее ноги и плащ… и как все уже не суетятся, - все понятно сразу. А возле машины с раз-битым стеклом стоит человек,… он держится рукой за дверцу машины, что-то говорит милиционеру…, немолодой, в какой-то цветной кофте…
Я видел и другие похожие ситуации… мельком, …мимоходом. Выдохнешь, плюнешь, скажешь: "Не дай Бог", - и пойдешь дальше. А ведь тут как раз был этот момент, было это мгновение…, когда все изменилось. В одну секунду. Все!
Ехал человек, как обычно, наверное, домой или по делам. Допустим, к зна-комому, чтобы тот посмотрел, почему у него в машине, в двигателе, что-то дребезжит. Ну, или по каким другим делам… У него в машине играло радио, или нет… Дома не знают еще ничего. Знакомый ждет. А он стоит и говорит что-то милиционерам. А потом его повезут в … ну, в милицию, в общем. А по-том много всего: …суд, может быть, тюрьма… А все планы, которые были в жизни, они не то чтобы отложены или изменились, они просто сразу исчезли, потеряли смысл, стали непонятными, а все существенные до этого момента проблемы и переживания стали мелкими, нелепыми…
А в другой семье…муж, или дети, или мать будут недоумевать, почему их дочь, или жена, или мама задерживается, а потом им позвонят… и жизнь сразу изменится. Сначала будет… ну, то, что бывает после такого звонка… я не знаю… Потом много забот, суеты, надо будет давать какие-то телеграммы, все организовывать, покупать, бегать… Похороны, поминки… Потом… все знако-мые после этого мгновения будут относиться к близким той женщины, которая лежала на дороге, по-другому… Будут стараться вести себя как-то… как ни в чем не бывало - быть веселыми… или, наоборот, очень лиричными, этакими… осторожными. То есть все изменится, все!
Но этот момент был, … он был, в такой-то день, такой-то час, минуту, се-кунду… Был. А у меня не было, но все изменилось…
Хотя, конечно, чего тут сравнивать… я и не собираюсь сравнивать. То, о чем я сказал, - это трагедия, несчастный случай, и… исключительно внешние причины. А у меня какой-то… ну, как это называют, кризис, может быть, такой какой-то период, и так далее. Но от этих объяснений лучше не становится… Не становится. (Усмехается, качает головой.)
Ну вот тут я и… ну… вот тут я и утратил мысль, или не мысль, а точность. Потому что получается, что я жалуюсь или пытаюсь найти сочувствие… А это не совсем то… Или совсем не то… Про какой-то период и кризис чего-то за-гнул. Как будто я сам доктор и про себя же, пациента, чего-то говорю… Тоже еще, доктор нашелся. (Машет рукой.)

Пауза.

А забавно, когда люди, которые ведут дневники, страшно обижаются, если их дневник кто-то прочитает. Хотя они так написаны, эти дневники… В этих дневниках их авторы такие трогательные и чувствительные люди.
Нет, нет, я не то хотел сказать…
Наговорил каких-то ужасов.

Улыбается, машет рукой, качает головой и больше ничего здесь не говорит.

Разговор с другом
Он и Максим; сидят на кухне.

М а к с и м. Кстати, а где Татьяна?
О н Поехала к теще, точнее к своей матери. Ну, на выходные, на уик-энд. И Сашку надо забрать, через пять дней в школу.
М а к с и м. А у нас что, уже выходные, что ли? Сегодня ж пятница.
О н Опомнился, сегодня суббота.
М а к с и м. Суббота?! А где же я четверг потерял, вот ччерт!… Нет, во время отпуска в городе сидеть нельзя… Видишь, день потерял.
О н Это точно, в городе отдыхать бесполезно. И вроде на работу не ходишь, а все равно, с одними и теми же людьми встречаешься, и суета та же, и еще телевизор… непонятно, что со временем делается.
М а к с и м. Через пять дней первое сентября?! Ужас! Лето прошло! Елки-палки, я а ничего из летней программы не выполнил. Ничего! Один раз выехали на речку на шашлыки, … к Гоше на дачу. Так это еще в конце июня было. Один раз за все лето разделся, в плавках походил. Ужас!
О н Да разве это лето было? Кажется, все еще весна какая-то затяжная. Льет и льет. К тому же я в отпуск пошел только в понедельник. Так что лето куда-то выпало.
М а к с и м. А я себе такой спиннинг купил в апреле…, ни разу не попробовал. Ни рыбы, ни грибов нынче даже не понюхал. Сегодня суббота… значит (загибает пальцы), если сегодняшний день не считать, мне осталось восемь дней отпуска. Ужас какой!
О н А как твой великий ремонт?
М а к с и м. И не спрашивай. В том-то и дело, за кухню и спальню еще не брался. Кто бы знал, как я устал есть без стола и книжки из угла в угол перетаскивать.
О н То-то ты куда-то пропал, и не звонишь, и не заходишь.
М а к с и м. Самое главное, не могу сказать, чтобы я как-то особенно перетрудился. Все как-то вяло тянется с этим ремонтом. Из-за того что для себя делаю… не знаю… На днях шпаклевка кончилась, так я до сих пор ее не купил. Но, с другой стороны, каких-то других мелочей всегда до черта. Так что тоже не отдыхаю. Хотя и в отпуске, и ремонт стоит. А ты, между прочим, не звонил и не заходил ровно столько же, сколько и я, даже еще больше. Я же вот пришел!
О н Молодец… Чай будешь?
М а к с и м. Чай? Буду.
О н Ничего другого не предлагаю, потому что, знаешь, Макс…, честно говоря…, давай чаю.
М а к с и м. Давай-давай. И чего ты таким тоном, как будто извиняешься? Я и сам не собираюсь. Я не за этим пришел, да и как-то рановато сейчас…
О н (ставит на стол чай). Кстати, Макс, а зачем ты пришел?
М а к с и м. Да-аа-аа! Значит, если не выпивать, то непонятно, зачем я пришел.
О н Брось ты, я рад, что ты зашел. Извини.
М а к с и м. Нет, Серега, это ты извини. Я зашел, …знаешь, классически…, то есть не звонил, не показывался, а тут вот раз, в субботу утром явился, и, конечно же, взять взаймы. Нет, точно, Сергей, одолжи мне денег, очень надо. Отдам месяца через три, но железно.
О н (садится). Вот ччерт, я так и знал……
М а к с и м. Все! Забудь! Давай пить чай, я … просто так забежал, соскучился.
О н Макс, дружище, вообще не могу, сейчас никак. То есть вообще никак.
М а к с и м. Да ладно, не извиняйся… просто, действительно, на-до.
О н Макс, видишь, я даже не спрашиваю, сколько тебе…. Просто я нисколько не могу.
М а к с и м. Да ну все, ну! Тем более, мне нужно изрядно денег. Понимаешь, с этим ремонтом… надо его заканчивать. А я как-то не рассчитал, что ли… И надо кого-то нанимать, каких-то специалистов. Так уже нельзя…. А тут шпаклевку не могу купить. Светка с детьми с мая у моих родителей… тоже ведь ненормально.
О н Макс, я серьезно…
М а к с и м. Да понятно, понятно… Ты забудь, все, а то мне тоже стыдно, что я заставляю тебя мне отказывать.
О н Макс, деньги есть, но я никак не могу сейчас. Я их должен Татьяне оставить… Я тут еду, на некоторое время. И заработков в ближайшем будущем не предвидится… Я же ведь, кажется, больше нигде не работаю, …ушел. Ушел в отпуск, и думаю, с концами. Так что за деньгами…это сейчас не ко мне.
М а к с и м. Ты ушел с такой работы? С ума сошел?!
О н Ой, Макс, с какой работы? Господи!…
М а к с и м. С отличной работы…
О н Ой, да брось ты. Откуда ты знаешь, какая моя работа…
М а к с и м. Нет, это ты брось…Свободный график, нормальные люди, нормальные деньги, постоянное движение.
О н Какое движение?!… Что ты про это знаешь?.. Ты прям как этот… будешь мне рассказывать, какая у меня отличная работа… Была. Это как когда смотришь на другой берег реки, другой берег всегда кажется лучше.
М а к с и м. У тебя там что, неприятности?
О н Там уже все…. Меня там нет… Они не знают, что я не вернусь из отпуска. Вот так-то.
М а к с и м. Так чего случилось?
О н Вот представь себе - ничего. Не хочу больше, и все. Вот понимаешь, именно что не хочу. Могу, но не хочу. Поэтому и еду. Если не уеду, опять пойду ведь… Кончится отпуск, и пойду. А что делать? В этом городе мне по-другому нельзя.
М а к с и м. В каком "этом"? Что значит "в этом городе"? А в каком по-другому?
О н В другом. Это же ясно… в любом другом городе будет по-другому.

Ответить С цитатой В цитатник

alan_alexander_meyer обратиться по имени Суббота, 19 Марта 2005 г. 19:56 (ссылка)

М а к с и м. Ничего не понимаю. У тебя какие-то конкретные наметки есть? В каком городе? Что будешь делать?
О н Макс, стоп. Что-то сильно много вопросов. Никуда конкретно я не еду. Я просто еду отсюда. Не куда-то, а откуда-то, то есть отсюда. И не факт, что надолго. Просто решил, что еду, и все. А там посмотрим. Может, через неделю вернусь, и на работу.
М а к с и м. Ладно, не хочешь - не говори… Хотя я вот тоже планировал и так, и сяк ремонт сделать, уложиться в такие-то сроки, в такие-то деньги. А оно, видишь, как выходит. Я и сам удивляюсь, как оно выходит.
О н Макс, слушай, я же говорю, я не знаю, куда я еду. Что-то я одно и то же всем объясняю в последнее время. И я, между прочим, завидую тому, что ты делаешь ремонт, понял… Ну, не тому, как ты его делаешь, … а тому, что ты видишь смысл его делать. Тому, что у тебя этот смысл есть.
М а к с и м. Какой смысл?! Шутишь, что ли? Я ненавижу этот ре-монт. Ненавижу себя в этом ремонте. Ты же сам говорил про берега реки, а туда же…. Позавидовал! (Качает головой.) Конечно, сидишь на берегу реки, и от комаров спасу нет, допустим. А на другом берегу, кажется, комаров нету… а их просто не видно….Позавидовал!… Бляха-муха!
О н Позавидовал. Ты же делаешь этот ремонт, значит, у тебя все более-менее нормально. Просто нужно сделать ремонт - и будет вообще хорошо, будет еще лучше. Кому-то кажется, например, что ему дачи не хватает для нормальной жизни - он строит дачу…, кому-то надо жениться, кому-то развестись, кто-то всю жизнь собирается начать бегать по утрам, кто-то худеет. Главное, чтобы смысл был. Смысл! А я вообще, как представлю, что буду вот тут жить всегда, вот тут… в этом городе, на этой улице, в этой квартире… Всегда! Так все, мне не то что ремонт, мне посуду мыть не хочется… и самому умываться тоже.

Короткая пауза.

М а к с и м (спокойно). Да как ты смеешь так про мою жизнь говорить? Я не понял. Что ты себе позволяешь? У меня есть свои конкретные причины делать у себя дома ремонт. Конкретные мои причины и мои смыслы. А ты - "кто ремонт, кто жениться, кто худеть". Как ты смеешь вот так вот все обобщать, все в одну кучу? А себя при этом выделять. Разве ты не чувствуешь, что это оскорбительно и обидно? Я, мол, уезжаю, а у тебя ремонт.
О н Макс, Макс…
М а к с и м (передразнивает). "Я тебе завидую, твоему ремонту". И в этом во всем слышно столько высокомерия: мол, я такой тонкий и страдаю, а хотел бы быть попроще, вот как ты, Макс, и видеть смысл делать ремонт.
О н Да ты что, Макс, ты чего навыдумывал, я и в мыслях не имел.
М а к с и м. Ой, ой, не имел!… Все ты имел… и всегда… Вечно сделаешь такую рожу, мол, посмотрите, я переживаю что-то крайне тонкое и непостижимое… Я тебе до сих пор не могу простить, как ты мне сказал, еще давным-давно… рожа была такая же… вот точно такая же… Ты сказал: "Не разговаривай сейчас со мной, я только час назад закончил читать (не помню, какую книжку) и еще не могу выйти из-под впечатления", - и пошел, такой грустный.
О н Макс, остановись, ты чего городишь…
М а к с и м. А в школе, помнишь, явился с гипсом на руке. Бледный, этакий раненый. И рожа была такая же. Все вокруг - "ой да ай", "больно?", "не больно?", "как случилось?", а ты - "так, ерунда, уже не болит" и поморщился, как бы терпишь. Тьфу! Я это твое выражение лица, эту твою … рррожу терпеть не могу.
О н Ну хватит!… Слава богу, мы не в один детский сад ходили. Все! Хорошо! Убедил. Я тебе не завидую… тебе хуже, чем мне. Но денег одолжить не могу, извини… И если ты намерен углубляться дальше в детство, то до свидания. (Садится.)

Пауза.

М а к с и м. Я еще чай не выпил…………Сергей, если я сейчас уйду, то сколько же времени должно пройти, чтобы я к тебе снова зашел или позвонил…Я очень хочу немедленно уйти, но это будет неправильно… неправильно.
О н Максим, дружище…
М а к с и м. Серега, не называй меня Максим, я привык, что ты называешь меня Макс…И ты не подумай, что я обиделся, ну… из-за денег.
О н Да брось ты, что я, дурак, что ли…
М а к с и м. Не-е, знаешь, я почему так сорвался, … из-за твоего этого "завидую". Потому что боюсь, боюсь я, что этот ремонт когда-нибудь кончится… потому что он уже длится черт его знает сколько. Всегда, по-моему. И все связано с ним… Все заботы, все причины, все неудобства. Понимаешь? И как бы уже все устоялось, все устройство жизни. А вот кончится ремонт, и что? Пенять будет не на что. Капец… Но с другой стороны, так ведь тоже нельзя, уже невозможно. А ты тут со своим смыслом и со своими "бегать, худеть". (Машет рукой.)

Пьют чай. Молчат.

Можно, я позвоню?
О н Звони.
М а к с и м (берет трубку). Слушай, он чего-то того… не работает.
О н Ой, я его отключил…, я забыл совсем. А сам думаю: странно, чего-то он долго молчит. (Подключает телефон.)
М а к с и м. Зачем отключаешься? Опасаешься какого-то неприятного звонка? (Набирает номер.)
О н Да нет, просто если не отключать - все! Никакого уединения не получится. Люди же не понимают, что они набрали номер и ко мне домой ввалились. А я беззащитен перед ними. Кто-нибудь позвонит, скажет гадость и трубку бросит… Я вроде бы у себя дома, а ко мне может ворваться кто угодно. Без спроса и приглашения. Так что отключаюсь иногда. Хотя сам тоже зво-ню…
М а к с и м. Извини… (В трубку.) Светочка, привет… Нет, я у Сергея… Нет, скоро приеду… Да-да… Пожалуй, не стоит… Нет, не надо…Давай не будем сейчас. Приеду - обсудим… Да, скоро… Ну все, пока… Ну все, говорю…Все… (Кладет трубку.) Извини, что ты последнее сказал?
О н Да так… ничего особенного.
М а к с и м. Я, наверное, пойду, надо к своим заехать, если сегодня суббота.
О н Макс, погоди, сам же сказал, что неправильно сразу ухо-дить…
М а к с и м. Ты же слышал, я обещал скоро…

Звонит телефон.

О н Извини… Але…да, я…(Закрывает трубку ладонью.) Ну вот, попался, блин… (В трубку.) Да, да, Борис Натанович… Я же вас просил, не нужно мне напоминать… Ну конечно, конечно… Да все будет в порядке… Извините, я только что зашел домой и даже не успел разуться, раздеться. (Подмигивает Максиму.) Я вам минут через пять перезвоню… Да, да, обязательно перезвоню. (Закрывает трубку ладонью, закатывает глаза, качает головой. В трубку.) Хорошо, хорошо… Борис Натанович, извините за подробности, я едва добежал, чуть не обописался, через пять минут перезвоню… Через пять минут. (Кладет трубку.) Вот видишь (отключает телефон), тут же прорвались.
М а к с и м. Извини…
О н Да ну… не теперь, так позже достанут. И ведь все какая-то ерунда… Ай…(Машет рукой.) Вот эта книжка, со всеми этими номерами, мне кажется, она сильнее всего мучает, терзает прямо. Куча каких-то обещаний, просьб… Моих просьб, просьб ко мне. Куча вранья всякого. А сколько дежурных звонков, а сколько ожидания нужного звонка… И вот посмотри, какая гадкая вещь, телефон. (Показывает.) Вот я говорил только что, кивал, жестикулировал… Или объясняешь кому-нибудь по телефону, как куда-то пройти, и делаешь обязательно вот так. (Изображает разговор по телефону.) Значит, выйдете из метро и сразу налево (показывает руками), пройдете немного, увидите такой большой красный кирпичный дом, повернете направо, во двор, там мимо гаражей и налево… Вот зачем это все показывать? Или кивать, или улыбаться, когда по телефону разговариваешь? Какой смысл? Знаешь, мне иногда хочется взять эту книжку и вот так вот, с буквы "А" (открывает книжку), с буквы "А"… Так… ага… Авдеев Анатолий В. Уже не помню - Викторович или Владимирович. Набрать и сказать: "Здравствуйте. Анатолий Викторович? Владимирович?! Извините. Это Сергей Басин вас беспокоит. Помните такого? Я вам звоню, только чтобы сказать, что вы дурак и свинья". После этого вычеркнуть его телефон, потом пройтись вот так по всей книжке, и можно будет телефон не отключать… и в этом городе жить...
М а к с и м. А я знаю Авдеева Толю, он хороший человек… такой… мужик. И не думаю, что он тебя очень достает. А там, в книжке, и я есть, наверное…
О н Здесь много хороших людей, а может быть, и все хорошие. Просто так надо, понимаешь… Потому что это уже неважно. Пусть все эти хорошие люди подумают, что я сошел с ума или я плохой... А тебя, Макс, здесь нет, вот гляди. (Показывает.) Хотя (машет рукой) я ведь все равно так не сделаю, не смогу. Так и буду звонить и отвечать…Улыбаться буду, жестикулировать, закрывать трубку рукой и комментировать. И поэтому, Макс, надо съездить. Надо попробовать, как без этого всего - хорошо или плохо…А твой телефон я и так помню.

Пауза.

М а к с и м. Я вот шел к тебе и даже остановился. Подумал: надо бы пива купить… по бутылочке. А потом подумал, приду утром с пивом, взаймы просить. Неправильно.
О н Правильно, Макс, сейчас очень правильно было бы маленько выпить.
М а к с и м. Именно, маленько. И даже не для того, чтобы что-то выпить, а для того, чтобы что-то перед этим сказать.
О н У нас дома только какой-то бальзам есть. Такой темный, горький, но, видимо, ужасно полезный.
М а к с и м. Серега, да не надо. Я к своим обещал приехать ско-ро.
О н Да? Ну, смотри. А то можно хотя бы в чай плеснуть.
М а к с и м. Мы с тобой за голым чаем чуть не поссорились, а что будет, если бальзама туда плеснуть? Ну его.
О н Дело твое. А я бы выпил… немножко.

Пауза.

А я, Макс, ничего делать не могу. В смысле, все через силу, все… И я от всего этого так устал, и кажется, устал на много лет вперед. Нет у меня никаких сил с этим справиться. Потому что все, что я умею, весь мой опыт - все бесполезно. И вот это вот мое состояние, оно для меня такое новое, что я в этом моем новом существовании ничего не умею, и весь мой опыт никуда не годится. Поэтому и хочу сделать чего-то такое, чего не делал никогда. Никогда никуда без дела не ездил. Вот… думаю попробовать. А Татьяна… Макс, женщины вообще гораздо более жизнестойкие создания. Вот я вижу, что она ждет от меня какого-то решения. А от этого решения и ее жизнь зависит… А она ждет и может при этом радоваться… радоваться каким-то простым вещам. Новым занавескам или вкусному винограду… и ждать при этом… Я так бы не смог. Мне кажется, я даже вкус не различаю того, что ем. Я ничего не чувствую, кроме этого глобального какого-то процесса… процесса понимания моей слабости, вот этой моей неспособности ни к чему… И еще я понимаю, понимаю очень остро, что я буду тем, кто я есть, всегда. Понимаешь, всегда! То есть не буду знать итальянский язык никогда, никогда не буду богатым, никогда не побываю в Аргентине, и так далее, и так далее… нет, Макс, не получается объяснить, потому что, Бог с ней, с Аргентиной, главное - вот это "навсегда". А женщины не так устроены. Лучше. Видимо, как-то рациональнее… Нет, не рациональнее, это обидно звучит. Лучше - и все.
М а к с и м. Я маленько не в строчку. Я тут недавно слушал радио, оно у меня вообще не выключается. И там что-то было про рациональность в природе. Что, мол, у насекомых и животных все в высшей степени рационально, и поэтому они такие прекрасные. А я подумал… Извини, Серега, я вообще не в ту степь, но, может, тебе будет забавно послушать. Так вот, я подумал: вот комар сосет кровь, для комара рационально было бы быть беззвучным, ну, чтобы безопаснее питаться, а у него такие есть специальные крылышки, маленькие, которыми он гудит. Только гудит. Летает он большими. А еще есть такие маленькие. Чтобы гудеть. А я вчера всю ночь не спал. Ну, знаешь, тишина, и вдруг - з..з..з..з, потом раз, и снова тишина. Значит, сел сосать мою кровь. Дернешься, опять запел, сволочь. И вот так я метался. Включишь свет, пока проморгаешься, к свету привыкнешь, он уже спрятался. Выключишь свет, ляжешь - загудел. А потом подумал: ну пусть один раз напьется и успокоится, не буду дергаться - но ведь непонятно, куда он сел… И начинает все тело покалывать… не выдерживал, дергался, и опять свет включал. Но они, эти комары городские, такие хитрые, падло……А не звенели бы, да сосите сколько влезет, им капля-то всего нужна. Нет, специальные маленькие крылышки, специально, чтобы мучить. И, я сильно подозреваю, чтобы мучить именно человека. Потому что лосю или кабану в лесу, видимо, наплевать. А я всю ночь скакал… А ты знаешь, что среди комаров кровь сосут только…
О н Самки. Я знаю. Макс, не пытайся меня вот такими притчами развеселить.
М а к с и м. Тогда ты скажи, что тебе нравится мучиться, и я не буду пытаться.
О н У нас комаров тоже полно в доме. Они где-то в подвале плодятся и из подъезда в квартиру залетают.
М а к с и м. Давай, я за пивом сбегаю.
О н …Давай……Щас, я денег дам.
М а к с и м. Ну уж нет. У меня на ремонт не хватает, а на пиво есть.
О н Ма-а-а-кс!
М а к с и м. Ты же знаешь, что спорить бесполезно. Ты только телефон подключи, я своим позвоню. Ты прав. Телефон, действительно, гадость. Сейчас врать буду… Любимой жене! Свинство…

Разговор с женой
Он и Она.

Темно, включается свет. Он в трусах, жмурится. Берет газету,
сворачивает ее в трубочку, оглядывается по сторонам.

О н Не могу, хуже пытки, издевательство какое-то. Спасу нет.
О н а (в ночной рубашке, шали и тапочках, тоже жмурится). Сережа, если ты не хочешь спать, то не делай из этого события. Я-то чем виновата? Мне утром рано вставать… уже … вон через четыре часа…
О н Почему ты не купила какой-нибудь отравы от комаров?
О н а А почему ты не купил?
Он. Я же тебя просил… и давно.
О н а Сережа, сейчас ночь. Негде сейчас, сию секунду, взять отраву… Ну чего ты хочешь?… Давай, я буду отгонять от тебя комаров.
О н Зачем ты глупости говоришь…
О н а Не шуми… И можно хоть какой-то свет выключить, такая иллюминация из-за одного комара. Саша может проснуться. А ему тоже утром рано вставать.
О н Конечно, чего ты спрашиваешь?
О н а (выключает основной свет, остается гореть торшер или другая небольшая лампа; садится). Ну все, теперь ложиться бесполезно. Сна ни в одном глазу.
О н Сейчас он прилетит. Хотя бы отомщу. (Накидывает халат.) И между прочим, кровь сосут и терзают только самки…комаров.

Она молчит. Пауза.

О н а Как я не люблю вот это… вот эти ночные бдения. Для меня такой тусклый свет ночью значит одно - кто-то болеет. Сашка маленький болеет или я, маленькая… Сразу такая тоска, такая тоска…

Он молчит.

Как тебе не стыдно, Сережа,… как тебе не стыдно.
О н Прости, Танечка, прости. Но ничего поделать не могу… Это не капризы, это что-то другое. Я отлично понимаю, что мне лучше быть одному сейчас… не побыть одному, а быть. Понимаешь?
О н а Господи, ты все про одно и то же.
О н Наверное, это неприятно… Мне это тоже не нравится.
О н а Это, Сережа, не неприятно, это невыносимо.
О н Да, наверное…, наверное, но ничего поделать с этим не могу. Не могу…. Вот, смотри…, я отчетливо помню, как мы с тобой покупали наш диван. Как у нас не хватало денег, мы просили его нам оставить, потом радовались, когда его купили,… что удачно купили…, а теперь я не могу вспомнить само ощущение. Само ощущение радости. Я помню, что радовался, но не помню как. И не помню, как я мог радоваться покупке дивана… или вообще, радоваться. Не понимаю. И вообще, то, как я раньше понимал, ну, понимал, все… теперь не работает. Я теперь не понимаю даже самое элементарное. И из-за того, что ничего не понимаю, все вижу…
О н а Что ты видишь, комаров? А то, как я живу, как Саша, как мы…
О н (хлопает ладонью по столу). При чем здесь комары? Видишь, с тобой невозможно говорить серьезно.
О н а Серьезно, давай говорить серьезно. Только не шуми… Так что ты такое видишь?
О н Зачем ты так грубо? Так нельзя спрашивать. Так ты ничего не услышишь или услышишь не то, что хочешь. А все слышат только то, что хотят услышать.
О н а Не знаю, кто такие эти "все", а я от тебя выслушала так много того, чего не хотела слышать… так что это ко мне не относится… Дальше.
О н Танечка, смени этот тон, или мы не будем разговаривать.

Она молчит.

Понимаешь, вроде бы все нормально, то есть я вижу, что все вроде как я хотел… ты, Сашка, работа, город… Но я не помню, не могу вспомнить, как я мог всего этого хотеть. И как мог быть всем этим доволен. Понимаешь, я все теперь вижу по отдельности. И все это - отдельно от меня… А самое главное - время. Вот, казалось бы, совсем недавно, я ощущал время так: что-то было давно, что-то не очень давно, а что-то вчера… А сейчас для меня все давно. Все…

Она молчит.

Все было давно: и город этот был так давно, и страна… Танечка, ты меня слушаешь?
О н а Я слушаю тебя, Сережа.
О н Мне так жалко того, которым я был раньше. Вот я хожу по городу, я его так знаю, здесь вся моя жизнь, за его пределами у меня ничего нет, и никого, почти никого, а сейчас я не чувствую его как город. Я его не чувствую… Я его вижу. И вижу я строения, между ними дороги,… в землю зарыты трубы, провода, люки кругом, чуть поглубже метро… Но на самом деле, относительно размеров планеты, не так уж глубоко, так…чуть-чуть. Много столбиков, тоже с проводами, фонариками, много деревьев. Но это не тот город, который я любил, или страна… Мне так жаль того мальчика, то есть меня, мальчика, который думал про себя давным-давно: "Господи, какое счастье, что я родился именно здесь! Вот родился бы где-нибудь… в Аргентине, и что бы я тогда делал?" А сейчас я не понимаю, что это. В смысле, не что это за страна, а почему я ее то так любил, то не любил, почему я здесь живу, почему живу именно так… Вот смотри, я говорю по-русски… и продавщица в нашем гастрономе говорит по-русски. Мы разговариваем с ней на одном языке. Но если бы она услышала то, что я сейчас сказал, а я ведь говорил по-русски, что бы она из этого поняла?
О н а Почему ты уверен в том, что тебя никто не понимает? Что это за смешное такое высокомерие? И при чем здесь продавщица? Что за дурацкая интеллигентщина? Ты бы никогда не стал так говорить с продавщицей… с незнакомой тебе женщиной. А ты сейчас разговариваешь со мной, со мной.
О н Да, с тобой, да-да…… Таня, помнишь, ты была беременна, ну, уже такая круглая совсем, и часто просила меня потрогать живот,… чтобы почувствовать, как там кто-то шевелится. Я помню… такой тугой живот и, действительно, движения, толчки. Я что-то тебе восторженное сказал, а сам подумал: "Бог мой, ужас! Это ужас!… Это природа, космос…, космос! И я в этом участвую…" Я смотрел тогда на тебя с изумлением и пробовал представить себе, что у меня внутри, у меня в животе, вот здесь (показывает), другое живое существо, человек, мой сын или дочь. Мне даже дурно стало… А ты была такая счастливая… И я не могу понять или даже попробовать представить, сколько бы ты мне ни объясняла, как это можно пережить и относиться к этому как к нормальному и естественному делу, … когда у тебя, …у человека, внутри другой человек, и он развивается, растет… А ты говоришь, что тебе все понятно, что тебе понятно то, что я переживаю.
О н а Я не сказала, что понимаю, что с тобой творится. Хотя, конечно, мне кажется, что я по-своему понимаю… Я имела в виду, что я понимаю то, что ты говоришь. Я слушаю и понимаю.
О н Танечка, мы так по-разному устроены. Так по-разному! Я не могу понять, как ты можешь вот так терпеть все это, так от меня зависеть и ждать чего-то…
О н а А почему ты решил, что я терплю и что мне плохо? Почему ты решил, что я чего-то жду? Почему ты опять решил за меня? Я живу так, как я хочу! Я живу с тобой, это мой дом,… это моя жизнь… Я устала, но мне не нравится, что ты определил мою жизнь как несчастную. А от тебя зависит не все, Сережа, далеко не все…
О н Не шуми, пожалуйста.
О н а Ты уезжаешь. Ты уже целый месяц уезжаешь… Я тебе не мешаю… Я то вытаскиваю из тебя клещами какие-то слова, то выслушиваю длиннейшие твои рассуждения. Но я ведь это не терплю, для меня это все важно. Я не хочу быть несчастной… Я, конечно, не могу быть счастливой рядом с тобой, когда тебе так плохо, но я не хочу быть несчастной, не хочу, понимаешь?!
О н Тише, тише, Танечка…
О н а Ты разве не можешь понять такую простую вещь, это так просто… я тебя люблю и хочу быть с тобой. А я и так с тобой… Почему я должна быть несчастной? Я просто устала.

Пауза.

О н Значит, я понятно все объяснил? Тебе понятно?
О н а Ты все объяснил понятно. Ты очень хорошо говорил, а я…, я все-таки не дура…
О н Таня, скажи…, я хочу тебя спросить, но это такой… странный вопрос. Скажи, вот ты любишь, когда тебе дарят цветы? Подожди, подожди…, когда тебе дарят цветы, ты радуешься чему? Ты радуешься цветам или вот… вниманию? Или ты радуешься из вежливости? Я, честное слово, не понимаю. Женщинам принято дарить цветы, а мне интересно, цветы женщинам, то есть вам, нравятся? Нравятся сами цветы, ну, вот эти… цветки?
О н а Ты мне очень редко дарил цветы. По-моему, всего-то раза четыре или пять.
О н Я в них ничего не понимаю. Мне их неприятно выбирать и покупать, … и с цветами по улице неприятно идти.
О н а Потому-то ты всегда даришь мне то, что нравится тебе, а не мне… Да. Я очень люблю цветы. Вот именно вот эти цветки… Люблю. Очень.
О н Вот видишь, а ты говоришь, можно понять… Я могу понять только то, что ты их любишь. Но сам почувствовать это я не смогу. Сколько ни объясняй…. Ни разбираться, ни любить не смогу.
О н а И что? Что ты хочешь этим сказать? То, что мне тебя никогда не понять, и все?
О н Нет, Танечка, вовсе нет. Я хочу сказать, что мне иногда кажется, что я тоже тебя понимаю. А на самом деле, видишь, как все… И я тоже тебя люблю… И не могу без тебя, … А сам думаю, … но ты пойми меня правильно. Правильно! Я думаю: "Боже мой, как правильно было бы мне быть сейчас одному. Но с самого начала. То есть никогда тебя не знать. Потому что теперь я уже без тебя быть не хочу, не могу, без вас не могу… Не хочу". И при этом понимаю, что лучше быть одному.
О н а Нет, Сережа, этого я не понимаю. И мне кажется, что тебе и не хочется, чтобы я это поняла. Мне кажется, что я не должна этого понимать. И может быть, тебе не надо было мне это говорить… Мне это больно слышать… Нет, нет, я не обижаюсь, мне просто больно это слышать.
О н Прости меня, я не должен был этого говорить. Я понимаю, я, честное слово, я не хочу быть таким беспомощным. И я не хочу, чтобы ты меня таким видела… Но я ничего не могу с этим поделать. Просто я не знаю, что делать. Вот так вот…

Пауза.

А знаешь, почему я все еще не уехал, почему тяну с этим?
О н а Знаю, знаю, Сережа, ты не хочешь… Я отлично знаю, как ты себя ведешь, когда чего-то не хочешь.
О н Не-а…неправильно. Я боюсь…Я боюсь того, что поеду куда-то, там что-то будет, не будет - неважно. А потом вернусь сюда, и все… В конце концов вернусь… и что дальше? Тогда и этой возможности, возможности уехать, не будет. А если еще честнее, то я боюсь и того, что будет там, если я туда в конце концов поеду… Потом куда - туда? Хотя это, в общем-то, неважно.
О н а А тебя не волнует то, что я боюсь за тебя и буду волноваться, переживать. Что мне будет тяжело и плохо?
О н Конечно, меня это волнует. Но, опять-таки, пойми правильно, … меня это не останавливает… Танечка, я все-таки должен поехать, иначе опять втянусь, а этого я боюсь еще больше. А за меня чего волноваться? Я же не на Луну… Я просто уеду из города. Из города… куда-то в другое место… Как обычно, с одной лишь разницей. Цель другая: не быть где-то, а не быть здесь. Здесь.

Пауза.

А я, между прочим, всегда волнуюсь, если ты куда-то поехала, ну, за рулем, и задерживаешься. Я знаю, что ты отлично водишь машину…, ничего особенного себе не фантазирую. Но всегда слегка тревожусь. Хотя знаю, что ты в этот момент, скорее всего, стоишь где-нибудь в пробке, … или другая какая-то неопасная ситуация. Просто я этого не вижу, и все… А если я уеду куда-то в другое место, ты меня видеть не будешь, то представь, что я еду в поезде, или автобусе, или иду по какой-то улице, или сплю… Просто в каком-то другом городе… Что со мной может случится? Я же не сумасшедший.

Пауза.

О н а Я однажды, давно, видела какой-то документальный фильм или репортаж в новостях, про войну или про террористов, в какой это стране было или когда, я не помню, меня это и не интересовало. Я помню, что были такие кадры, … как человек какой-то стоял, а другие люди были с оружием, они его толкали, били, а потом его толкнули сильно, он упал. А когда стал подниматься, в него выстрелили… в голову, и он упал. Он дернулся и упал… так сразу, и по-другому. Совсем не как перед этим. И это было так просто, так быстро. Меня потом долго-долго не отпускало то, как он упал. Само его движение, и как его руки…, и как его голова дернулась… Мне стало плохо, я плакала. А потом старалась через дорогу переходить осторожнее, чтобы вот так же не упасть. Мне так было страшно… А теперь, когда я за Сашку или за тебя волнуюсь, всегда что-нибудь такое в голову лезет. Я себя ругаю, злюсь, потому что так думать нельзя…
О н Скажешь тоже… ты же знаешь, какой я осторожный, перехожу дорогу только на зеленый свет, и все равно смотрю по сторонам… А я помню, я еще маленький был и видел, как человек с девятого этажа упал. У нас девятиэтажка была недалеко от того дома, ну, когда мы в центре жили… Так вот, перед Новым годом мужики вешали гирлянды на дома, украшали…, а мы стояли смотрели. И вдруг один упал. Я не зажмурился, я просто не поверил, что это вижу. А он молча так летел и шевелил руками и ногами… Упал, … негромко, его подкинуло чуть-чуть, и он больше не шевелился. И все…Отчетливо помню этот звук, глухой, и как он ногами шевелил в воздухе. Тогда я не сильно испугался…, а потом, как вспомню, так даже дышать забываю. Ты же знаешь, как я высоты боюсь. У меня от высоты сразу все в ноги опускается и ноги холодеют. Или на колесе обозрения мне все время казалось, да и сейчас кажется, что вот эту люльку, ну, вот эту корзину, в которой сидишь, заклинит и она медленно будет переворачиваться. Медленно-медленно… Так что так думать нельзя. Ни в коем случае.

Пауза.

Танечка, давай все-таки спать. А то так неизвестно, до чего договорим-ся.
О н а В этом ты весь… сначала заведешь разговор в такие дебри… Ну как я сейчас усну?
О н Тогда давай сидеть, … но на такие страшные темы, чур, больше не говорим.
О н а Как тебе не стыдно, ты всегда так, как только сам высказался, дальше начинаешь отшучиваться.
О н Нет. Я сейчас шутить не могу… и смеяться тоже. Давай спать, Тань…
О н а Спи.
О н А ты?
О н а А я буду комара убивать.
О н Да брось ты, я уж забыл про него.
О н а Опять ты только про себя… Я ему теперь сама хочу отомстить за эти ночные бдения. Да и какой тут сон?
О н Тогда давай вместе его ловить. Точнее, ее.
О н а Давай…
О н Сейчас выключим свет, и комар обязательно прилетит. Ты включаешь свет, а я его убиваю.
О н а Видишь, я решила его ловить, а ты уже командуешь…
О н А так, как ты хочешь его искать, его так не отыщешь…
О н а Ладно, давай сидеть в темноте.

Гасят лампу или торшер. В комнате тусклый утренний свет.

О н Ой, уже светает! Извини, Танечка, совсем не дал тебе поспать.
О н а Вот именно… все, я пошла умываться.
О н Хочешь, я кофе сварю?
О н а Нет.
О н Почему?
О н а Ты сваришь, а мне потом плиту отмывать от кофе… (Ухо-дит.)
О н Я аккуратно… (Идет за ней.)

Разговор с отцом
Он и отец; сидят рядом на скамейке, молчат некоторое время.

О т е ц Я не буду говорить, что я куда-то тороплюсь или что у меня дела… Дел у меня нет, но так сидеть и молчать я тоже не намерен.
О н Пап, не дави на меня, пожалуйста… Понимаешь, мне не нравится, что нам в последнее время все не удается поговорить…ну, толком поговорить. А при матери что-то вообще не удается нам… поговорить.
О т е ц Было бы о чем говорить…
О н Ну вот… опять ты…
О т е ц А ты посмотри, как ты с матерью разговариваешь! Как ты с ней говоришь?! Что ты себе позволяешь?!…
О н Я же не спорю, я и говорю, что не получается…сразу нервы какие-то, сразу она меня в самое больное место…жалит.
О т е ц Она тебя жалит! Это ты так про мать? А ты такой безответный… такой…выслушаешь и промолчишь?… Нет, чтобы остановиться вовремя. (Машет рукой.)
О н Пап, все правильно…, точнее - неправильно. Я поэтому хотел с тобой здесь встретиться и отдельно поговорить. А то, что я хочу тебе сказать, … точнее не хочу, … а то, что… надо сказать, как-то очень, …ччерт, непросто сформулировать. Короче, я тебе говорил, что собирался тут съездить, так вот еду я, видимо, надолго.
О т е ц Та…а...кх!…
О н Пап, пожалуйста, не говори это свое "так". Я тебя прошу… Я его с детства как услышу… так и не знаю, что дальше говорить. Я и сейчас не знаю, с чего начать. Татьяне ничего не могу толком объяснить. Не потому, что скрываю что-то, а потому что, если она спросит конкретно - почему еду или зачем, - все! Ничего не могу ответить. Сформулировать не могу. Не знаю, чего сказать.
О т е ц Чего ты не знаешь? Не знаешь, чего сказать, или не знаешь, зачем едешь?
О н Папа, я тебя прошу, не дави. Опять ведь разговор не получится. Ты давишь на меня, не даешь сообразить, сбиваешь с толку.
О т е ц Сережа, ты же только что сказал, что не знаешь, что сказать. Как же я тебя могу сбить с толку, когда ты сам ничего не мо-жешь…
О н (подскакивает с места). Что ты к словам цепляешься?! Как маленький, честное слово… Мне поговорить с тобой нужно, посоветовать-ся.
О т е ц Не трепыхайся, ты чего подскакиваешь? Садись и не подпрыгивай, если хочешь посоветоваться… Садись, садись. Или давай, ухо-ди.
О н Ну вот, … папа, ты, как всегда, боишься, что я забыл, кто здесь главный. Я же ведь не сомневаюсь, что ты здесь главный. Зачем ты мне постоянно это снова и снова напоминаешь? Без этого не можешь? Ты что, не можешь, не хочешь послушать меня?… Перебиваешь, одергиваешь… Я не в третьем классе, папа… У меня у самого сын в третьем классе. (Машет рукой.) Да не беспокойся ты, …Ты главный, … ты! И не надо… не надо об этом все время напоминать. (Садится, отворачивается.)
О т е ц Все?… Это ты так советуешься?… Что, я не знаю, как ты спрашиваешь совета?… Прибегаешь с выпученными глазами, рассказываешь какую-нибудь свою новую идею, говоришь, что это что-то очень важное…, что тебе нужно спросить совета, а спросить его не у кого. И так далее. На самом деле, ты все уже решил. А я тебе нужен, только чтобы тебя выслушать и одобрить. Одобрить то, что ты там напридумывал. Потому что, если я, не дай Бог, отнесусь к твоим фантазиям невнимательно или не очень серьезно, ты же сразу подскакиваешь, бежишь, хлопаешь дверью.

Он пытается что-то сказать.

Не дергайся. А я должен все выслушать, одобрить, и тогда: "Папа, спасибо, только ты вот так вот меня понимаешь"… Тебе никакого моего совета не надо. (Машет рукой.) Ты ведь слушать не умеешь. Слышишь только то, что хочешь услышать…
О н М… угу… Отлично! Вот и поговорили.
О т е ц Поговорили… Почему не убегаешь? Или двери нету, чтобы хлопнуть?

Пауза.

О н Папа… ты что не услышал?… Я сказал, что собираюсь поехать, … надолго.
О т е ц И что тебе от меня нужно, какой совет? Ты же сам уже решил, что едешь. Что ты хочешь услышать? "Езжай, сынок"? Ну пожалуйста - "езжай, сынок"!
О н Поеду, поеду…
О т е ц Вот и поезжай…
О н Отлично поговорили!… Просто супер! (Встает.) Пап! Вот гляди, ты уже сбил меня с толку, в чем-то успел обвинить, а теперь стараешься сказать последнее слово в разговоре. Ты же мастер такого разговора. Только вот зачем это? Зачем это тебе?
О т е ц Как будто ты сам что-нибудь оставляешь без ответа! Так что не надо, не надо… Прежде чем дверью хлопнуть, всегда что-нибудь напоследок крикнешь. И не выпучивай глаза, не так, что ли?

Небольшая пауза.

О н (садится, смотрит в сторону, качает головой). …Так… все так… все так…

Молчат.

Пап, давай так, давай как обычно: я тебе расскажу… ну, то, что мне надо сказать, а ты, как всегда, послушаешь. …А?… Потому что сегодня… не как всегда…не как всегда.

Отец молчит.

Понимаешь, я не то чтобы еду надолго, или далеко, или неизвестно зачем… Я в этот раз вообще по-другому еду… Я… я сейчас объясню… Вот гляди, когда я куда-то ездил, это было нужно кому угодно, только не мне. Либо какая-то командировка, либо… давно не виделись с дядей Мишей и тетей Катей, или надо навестить бабушку, или … похоронить… Или летом на море, потому что… ну… иначе лето пройдет как-то неправильно. Лето же надо… использовать. Надо его как-то провести не в городе…, отдохнуть. То есть какие-то конкретные дела и причины, по которым я ехал куда-то, всегда находились там, … ну, там, куда я ехал. Там!… (Машет рукой.) А теперь нет никаких причин… Нигде. Видимых!… Видимых причин нет.

Отец молчит, сидит, глядя в сторону. Пауза.

И еще папа, … я с работы решил уйти…
О т е ц Та-а-кх!
О н Я же просил не говорить это свое "так". Я себя сразу каким-то провинившимся школьником чувствую.
О т е ц Ты ушел с работы?
О н Нет, я решил уйти,… Вышел в отпуск и думаю не возвращаться…
О т е ц Не смей этого делать!
О н Папа?!!
О т е ц Что "папа"?!… Хотя… если ты чего вбил в голову, то все… Посоветоваться решил, называется…
О н Я не понимаю твоей реакции… Что здесь такого?… Это абсолютно мое дело… Ты забыл, что я не…
О т е ц Это у тебя память короткая… Уже забыл, как канючил и каждый день донимал меня, чтобы я по своим старым каналам немножко поддавил… Вот чуть ли не здесь сидели, и ты так же, заламывая руки, говорил: "Папа, это мой последний шанс, это моя мечта, мне нужна эта работа"…
О н Пап, я тебя умоляю,… я это помню… Но ты не передергивай… Я тогда участвовал в конкурсе на это место. И у меня были все шансы, и ты это знаешь…
О т е ц А зачем тогда был весь этот ужас в глазах и надрыв в голосе?
О н Папа, ну хватит уже!
О т е ц Вот именно, хватит! Я тогда Николай Афанасьевичу звонил… Не знаю, какие у тебя тогда были шансы, дело уже давнее…, но Николай Афанасьевич мне до сих пор иногда позванивает. И совсем не для того, чтобы узнать, как у тебя дела на новом месте…. И мне приходится реагировать на его просьбы… Вот так вот… А как ты хотел?!
О н Папа… Ну так что мне теперь делать, если я не могу там работать? Я действительно страшно рвался на это место… Мне там все нравилось - и условия, и люди, и… зарплата. Зарплата очень нравилась… А теперь все делаю через силу… Все, даже бриться перед работой мучительно - на себя долго в зеркало смотреть тяжело… … … Потому что, как только работа стала такой… ну, бессмысленной, невыносимой, - зарплата перестала нравиться…
О т е ц У тебя там неприятности? Так и скажи и не усложняй. Я тебя отлично знаю. Нагородишь массу тонких, витиеватых рассуждений, а в итоге выяснится, что тебе банально нагрубили или обидели.
О н Да если бы,… если бы… Тут все по-другому… Пап, я уже боюсь тебе что-либо говорить, потому что ты опять скажешь, что это тонкие, витиеватые рассуждения. А для меня это не рассуждения… Я так живу сейчас… И пытаюсь, хоть как-то, объяснить тебе это. Объяснить… Я, пап, вдруг увидел, точнее, не очень вдруг, но в конце концов увидел, что эта работа… она навсегда…Ну, не в глобальном смысле навсегда, а у меня в жизни навсегда. В ней есть видимые перспективы… Но вот именно, что все варианты этих перспектив видны… И их не то чтобы мало, а просто определенное количество. И еще… можно даже почти точно просчитать, сколько денег я получу до пенсии в случае воплощения даже самых лучших перспектив… Понимаешь? Даже эту сумму можно приблизительно высчитать. И вроде бы деньги неплохие. И дело как бы не в них, не в деньгах… Но из-за того что все сводится к конкретным срокам и цифрам - столько-то денег и столько-то лет, то становится как-то смертельно скучно, а точнее тошно…… И я бы, честно говоря, предпочел бы просто найти эти деньги, вот так…, на улице, и вообще бы не работать.
О т е ц Что ж, понятно…
О н Папа, да что тебе понятно? Ты так это сказал как будто я тунеядец закоренелый… или лентяй…
О т е ц Нет-нет, ты не лентяй, … когда тебе что-то нужно, ты тут, действительно, расшибешься.
О н А я не знаю других примеров…, не слышал, чтобы кому-то было что-то не нужно, а он бы расшибался.
О т е ц Не цепляйся к словам… Ты о чем-то хотел меня попросить? Звонил и говорил, что у тебя ко мне просьба. Что хотел попро-сить?
О н Пап, я уже не помню… не помню, о чем изначально хотел говорить… Пап, я уже сказал, я решил уехать, точнее… поехать на некоторое время, ну, съездить…Просто, это я тебе уже тоже говорил, я не могу больше делать то, что делал… а другого я ничего не умею, а теперь кажется, что и то, что умел делать, теперь не умею и не могу все это продолжать… Нет!… На самом деле могу! На самом деле все продолжаю и продолжаю… Суета вся эта, телефон все время звонит, я куда-то кому-то звоню… Нет, пап, я не уволился, я, может быть, даже и вернусь…ну, обратно, на работу… но хотелось бы верить, что не вернусь.
О т е ц (спокойно). Знаешь, Сережа, а ты эгоист. Причем такой махровый эгоист. Этакий классический…
О н (спокойно). Спасибо. (Встает.) Я другого, собственно, и не ждал…
О т е ц Ой! (Машет рукой.) Чего другого? Ты, кажется, не согласен с тем, что ты эгоист. Послушай, Сережа, я же тебя не упрекаю… Ты звал меня, чтобы все это мне сказать, чтобы я тебя послушал, ну… и как-то утешил, успокоил. Так? Конечно, эгоист! И всегда был им. Но я же тебе не сказал сейчас, что это плохо… Я тебя не ругаю. Я просто жду - чем ты все это закончишь, в чем твоя просьба и к чему все эти рассуждения.
О н Да к тому, пап, что получается, что я знал заранее то, что ты мне скажешь. Ну, не в деталях, а по сути. Но я договорю. Так вот, я поеду, папа, потому что мне надо поехать. Я просто произведу перемещение в пространстве, без умысла, без видимой цели и причины, главное, без видимой причины. И я надеюсь, это заставит меня делать то и действовать так, как я еще не знаю. Потому что то, что я знаю, и то, что умею, в той ситуации не пригодится. Потому что то, что я могу здесь, в этом городе, мне кажется, за его пределами пригодиться не может. И возможно, что-то произойдет. А для этого надо поехать. Может быть, есть какой-то другой выход из того, что со мной происходит, просто я другого не вижу.

Пауза.

О т е ц Значит, просьбы у тебя ко мне нет никакой. Теперь ты закончил? А я тебе должен что-то на это сказать? И я свободен?
О н Папа… ничего ты мне не должен говорить. А просить у тебя, когда ты так со мной разговариваешь, я ничего не хочу.
О т е ц Сережа, а чего ты ожидал от меня, ну чего? Вот ты сказал, что то, что ты мне сообщишь, это не как всегда. Да у тебя каждый раз, все не как всегда… А-а! (Машет рукой.) Ты хотел со мной посоветоваться или чтобы я тебя утешил, но я не уверен, что то, что я сейчас тебе скажу, ты хочешь услышать. Может тебе это будет даже неприятно и обидно слышать, но… может это будет и полезно… Хотя… (Машет рукой.) Ты что ж, думаешь, то, что с тобой происходит, это так ужасно необычно и уникально? Что я об этом никакого представления не имею? Так вот, не думай так. Ты только не пойми это, ну, мол, что я считаю, что это несущественно и несерьезно… Нет, я так не считаю. Это, возможно, и серьезно, и сильно, и даже глубоко. Но все это я в свое время прошел по полной программе. У тебя, конечно, свои детали, но ничего нового ты мне не сообщил… Понял? … А теперь, хочешь - обижайся на это, а хочешь - успокаивайся. Я же тебе это сказал, чтобы тебя успокоить. А тут уже - дело твое.

Пауза.

О н Папа, я даже не знаю… Пап, то, что ты сказал, это как-то очень серьезно… Я не понимаю, объясни… Нет, я понимаю, но ты все равно объясни.
О т е ц Ты бы лучше у матери спросил или лучше вообще с матерью поговорил. А не огрызался бы, как мальчишка, как пацан… Она тебе может рассказать, как я уезжал и как не уехал. И как она, между прочим, первая и единственная поняла, что со мной что-то серьезное творится… и даже не поняла, а почувствовала. Почувствовала, что я на грани… И как только почувствовала, перестала меня ругать и перечить мне. Ходила везде со мной по городу. За руку держала. Сидела со мной рядом целыми ночами, когда я спать не мог… оттого, что не знал, как дальше жить. Не знал. А она всегда чувствовала, когда нужно молчать, а когда мне было нужно, чтобы со мной поговорили……… Помню, зимой, всю ночь ходила со мной вокруг дома и держала за руку… и ни слова не сказала. А как я только стал выходить из этого состояния, так она мне по полной программе устроила… За мой эгоизм… и все эти сопли. А мне очень плохо было. И вот так, как мы с тобой сейчас, мне не с кем было поговорить. А ты мне твердишь - "это не как всегда, уезжаю, с матерью не могу говорить!"
О н Пап, а я этого не помню!
О т е ц Зато я помню.
О н Но ты ведь никуда не поехал.
О т е ц Не поехал…, никуда не поехал. Но, ты извини за пошлость, время было другое. У меня вот так долго скулить, как ты, возможности не было… Не-бы-ло. (Встает.) Ну все. Больше я тебе ничем помочь не могу. Давай, езжай, делай что хочешь.
О н Пап, я же еще не прощаюсь. Я как соберусь, так к вам забегу. А ты, пожалуйста, если я уеду, поговори с Татьяной. Объясни ей, ну, то, что мне сказал, то и ей скажи. И так… присматривай за ней.
О т е ц Ты же только что сказал, что мы не прощаемся.
О н (усмехается). Да-да… Пап, только не смейся… Должен тебе сказать, что только ты меня так понимаешь, только ты.

Обнимает отца, тот стоит, опустив руки, отвернув лицо.

О т е ц Так, значит, ты поедешь все-таки?
О н Поеду, скорее всего, поеду.
О т е ц Зря я согласился прийти сюда. Зря. И знаешь, Сережа, ты эгоист посильней меня. Зря я пришел. Пока. (Поворачивается уходить.)
О н Пап, еще один момент… Я как-то беспокоюсь за вас за всех, как-то в этот раз особенным образом боюсь. Боюсь… вас оставлять, предчувствие неприятное какое-то… я не знаю…
О т е ц Та-а-кх!
О н Все, пап,… извини. Пока, пока.
О т е ц Вот именно, пока. (Уходит.)

Он стоит, молча качает головой.

Ее монолог
Она один.

О н а У нас в шкафу лежат морские ракушки, …несколько разных морских раковин…, которые мы сами привезли с моря. Они не какие-то особенные, …а такие маленькие. И есть одна, которую можно слушать, она у нас давным-давно. Ее мой отец привез когда-то мне откуда-то… Она сохрани-лась, и я уже своему сыну давала ее слушать. И говорила то, что все говорят,… говорила, что так шумит море.
А папа, наверное, купил ее где-то на рынке, в каком-то курортном городке. Одну из множества таких же раковин… И купил-то, скорее всего, потому, что положено что-нибудь морское с моря привозить. А потом эта раковина стала таинственным предметом, который мне иногда давали подержать и послу-шать,… а потом она стала тем же самым для моего сына. Маленькие ракушки я сама собирала на море, лет семь назад. Их было много в прибое. Я сидела и вы-бирала более или менее целые. Но когда они высыхали, то переставали быть красивыми и яркими. Некоторые из них лежат в шкафу за стеклом. Я с них (ус-мехается) раз в год стираю пыль. Я каждую из них знаю. А там их было так много - просто прибой, пляж…
Или у нас есть старая мельхиоровая ложечка. Красивая, вся потертая, лю-бимая всеми чайная ложечка. Она у нас всегда была одна. Сервиза никто не помнит. А когда-то она лежала в магазине новая, блестящая, одна из многих, точно таких же. А куда они все потом подевались?… И кто мог предположить, что именно эту ложечку будут так любить в какой-то семье. (Улыбается.)
Идешь мимо магазинов, а там в витринах манекены… забавные или дурац-кие. С глупыми глазами… ну, пластмассовые. Но вот эта пластмасса имеет форму человека!…А точно такая же, ну, вот в точности такая же пластмасса пошла на изготовление какой-нибудь пластмассовой посуды. И хоть в этом нет ничего особенного, но все-таки странно, как это все выходит.
Звучит несколько пафосно, но я, в самом деле, об этом думаю… и это для меня не просто так.
Я же родилась в этом городе. И он для меня такой один. Другого не будет. В смысле, такого, где есть школа, в которой я училась, где …, ну и так далее. Родной город.
И еще, … я же живу с мужчиной. С человеком, который мне даже не род-ственник. (Усмехается.) Не родственник… Как-то же он выбрался. От слова "выбирать", конечно. (Усмехается.) И хотя я отлично помню, как мы познако-мились и как все было, …… но это же ничего не объясняет.
Вот так. (Улыбается, уходит.)

Разговор в такси
Он и водитель.

Он останавливает машину.

О н Здравствуйте! Мне до…(Называет название улицы, вокзала или какого-то другого места.) За сколько доедем?

Ответить С цитатой В цитатник

alan_alexander_meyer обратиться по имени Суббота, 19 Марта 2005 г. 19:57 (ссылка)

В о д и т е л ь Минут за пятнадцать.
О н (усмехается). Не…, я не в этом смысле…
В о д и т е л ь Тогда за полтинник.
О н Не-е-е, спасибо… всего доброго…Полтинник!
В о д и т е л ь А сколько?!
О н Ну я не знаю… Ну… тридцать…
В о д и т е л ь Смеетесь, что ли, за тридцать… Это же несерьезно…
О н Знаете, я здесь каждый день езжу, так что…
В о д и т е л ь А я?… Я здесь вообще работаю.
О н Да я что, спорю, что ли… Всего доброго… (Отходит.)

Небольшая пауза.

В о д и т е л ь Ну ладно, поехали… за сорок.
О н Поехали…(садится)…за тридцать пять.
В о д и т е л ь И не стыдно?!… Тридцать пять…, ужас какой! Что я делаю…
О н Да все в порядке, меня отвезете…, а так бы пустой ехали.
В о д и т е л ь Есть цена, понимаешь? ЦЕ-НА… Тридцать пять…
О н Да нормальная цена, я здесь каждый день езжу за тридцат-ник.
В о д и т е л ь Не знаю, как ты ездишь…, а я сказал - полтинник, а везу тебя за тридцать пять. Это что значит? Что я подвинулся больше, чем ты. Это же обидно…
О н (усмехается). А мне приятно… И знаете, вот вам деньги сразу… сразу заплачу… (Протягивает деньги.)
В о д и т е л ь Это еще почему?… Мы не доехали еще…
О н Непонятно?… Просто я сейчас заплачу… сразу, а дальше как бы поеду бесплатно.
В о д и т е л ь (смеется). Хорошо, давай…
О н А доедем - я вам скажу спасибо, пожелаю всего хорошего,… и у меня будет ощущение, что вы мне просто помогли. Просто так помогли…бесплатно.
В о д и т е л ь (по-доброму). Да пошел ты… (Берет деньги.)

Пауза.

О н Что же за погода такая? Льет и льет! Лета не было, теперь, может, хоть бабье настанет…
В о д и т е л ь И не говори… Я вообще такого лета не помню. Не…, когда сильно жарко, я тоже не люблю…Но такое лето - это уже ни в какие ворота…
О н Да-да… точно.

Небольшая пауза.

В о д и т е л ь Ты посмотри, что делает! Наверное, баба за рулем… Ну точно!… Ужас… Я бы просто запретил бы им права выдавать.
О н А у меня жена водит машину хорошо. Как-то так уверенно, спокойно.
В о д и т е л ь Спокойно?… угу… ну вообще-то они… так, аккуратно… некоторые ездят, но бывает… вообще ужас, тока успевай уворачиваться.
О н А что, среди мужиков дураков нету, которых за руль нельзя пускать?
В о д и т е л ь Оо-оо-оо! И не говори! Скока хочешь. Вот смотри, что делает!…
О н Да-а…

Пауза.

В о д и т е л ь Тебе как лучше… слева или справа подъе-хать?
О н Да все равно… без разницы.
В о д и т е л ь Я тогда справа подъеду.
О н Да Бога ради…вон там тормозните…
В о д и т е л ь Тормознуть или остановиться?
О н (усмехается). Да-да, конечно, остановиться………… Ну… спасибо, всего доброго…
В о д и т е л ь С вас пятерочку.
О н Мы же договаривались! Как не стыдно?!…
В о д и т е л ь Наоборот…, сам посуди…, ты мне платишь щщас пятерку, и у тебя остается ощущение, что доехал за пятерку, то есть дешево. Я тебе точно говорю. Ощущение, что доехал дешево, лучше, чем ощущение, что тебе просто помогли… А?
О н (усмехается). Да… да-да. (Усмехается, расплачивается.)
В о д и т е л ь Ну вот…
О н Ловко…
В о д и т е л ь Чего?
О н Не-не,… все в порядке, нормально. Спасибо, всего добро-го…
В о д и т е л ь И тебе всего хорошего.
О н Спасибо, спасибо…
В о д и т е л ь Угу…

Он остается один, стоит, наклонив голову, улыбается, качает головой.

Диалоги к пьесе
"Записки русского путешественника"
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
П е р в ы й. - Шмелев Александр Николаевич.
В т о р о й. - Родкин Илья Яковлевич. (Старше тридцати лет, друзья с детства, образованные люди.)
Все происходит в самых разных местах.

П е р в ы й. Знаешь… меня обокрали….
В т о р о й. Когда?
П е р в ы й. Вчера, утром…ччерт!…
В т о р о й. Ну ты даешь…. Как это?
П е р в ы й. Да-а-а. В Домодедово. Я же только вчера прилетел. И вот….
В т о р о й. Вещи украли?
П е р в ы й. Да нет, деньги…. Так глупо.
В т о р о й. Много?
П е р в ы й. Не так чтобы очень, хотя, конечно….
В т о р о й. Много украли?
П е р в ы й. Ну, украли и украли…
В т о р о й. Много денег у тебя украли? Ты что, толком не можешь сказать?
П е р в ы й. Все.
В т о р о й. Что значит все?
П е р в ы й. Все, что было с собой, - все украли. Все, что получил за последнюю работу, - все. Правда, сам понимаешь, сумма не… такая, чтобы…
В т о р о й. Ну…. Ну, ты даешь!
П е р в ы й. Почему я даю-то?
В т о р о й. Ты что, на попутке поехал, что ли? Из Домодедова?!
П е р в ы й. Да нет, нет, не совсем… Не-е-ет… Ччерт! Меня в туалете… так глупо. М..м..м…
В т о р о й. Ладно тебе…. Ты, наверное, в машину сел, а там кто-нибудь "случайно" карты достал…. Да?
П е р в ы й. Ну…
В т о р о й. Или лотерея…, нет, все-таки в машину сел…. И потом тебя там… классически.
П е р в ы й. Хватит тебе…ччерт! Мог и в лотерею, и в машину…, все мог… Но меня в туалете. Я устал очень…. Ёлки! Главное, еще подумал, может, потерплю с туалетом. Удивительно! Только все это случилось, и сразу же…. Сразу стало все видно… Все проявилось…, у-ух.… Знаешь.… Уже второй день только эти моменты и прокручиваются в голове. Вот было, вроде, все нормально - одна картина… И вдруг рраз - это произошло, и все…, и ничего не изменить…, все - проехали.
В т о р о й. Денег-то много было?
П е р в ы й. Да сколько б ни было…! Понимаешь! Мне сейчас все видно, как меня вели, как меня вычислили, что я устал, что у меня деньги…. О..о..й! Ох, они артисты, ох, артисты! Как только деньги рванули… там такая суета возникла…. Все как-то так… непонятно…. И все…. Последние пятнадцать минут проявилось отчетливо…. Какой я дурак, понимаешь…, все можно было понять, все было шито белыми… как пацана.
В т о р о й. Ты чего так убиваешься? Денег было немного. Так…? Или много?
П е р в ы й. Не знаю, для меня много. Не это главное…, хотя, конечно, они были бы очень кстати. Жалко. Я, между прочим, работал…. Да не в этом дело…. Это же были мои деньги…. Слушай, не сбивай меня, а?
Понимаешь, меня они сразу определили, что я устал…. Как тебе сказать, что я устал, что думаю о своем, что невнимателен… устал.
Предложили доехать… на машине… дешево. Парень, одет хорошо, какой-то такой озабоченный, дескать, встречаю - ехать из Домодедова до Москвы…, черт бы побрал этот аэропорт…, мол, до метро по пути доброшу, а сам по сторонам смотрит, как бы ищет кого-то конкретного. Попросил подождать в сторонке. Это потом стало понятно, что он уже со мной работал. Почему я согласился…? Ведь никогда раньше не соглашался! Хо..ой. Всегда говорил: "Спасибо, не надо".
Стою, жду, подходит мужичок. В очень дорогих очках. Это сразу видно. Одет не по погоде, загорелый. Спрашивает: "Извините, не знаете, как уехать в Шереметьево? Я из Израиля прилетел, встречают там, а посадили здесь. Давно на родине не был, и сразу фокусы". Очевидное вранье. Теперь очевидное, а я давай распинаться - объяснять. Тут подходит еще один. Такой классический командировочный из Сибири: шапка, очки пластмассовые, кожаная куртка, черная, замызганная, портфель надутый, какая-то сумка, дурацкая…. "В первый раз в Домодедово… как лучше до гостиницы "Минск" доехать?" Главное, запомнилось "Минск". Тут я решил - поеду на автобусе, тем более, парень делся куда-то. Говорю: "Пойду-ка я в туалет, мужики, а то, действительно, отсюда дорога долгая… Чертово Домодедово. Этот из Израиля: "Отличная мысль, я соскучился по родным туалетам". И "командировочный"…. Я сейчас понимаю, что "командировочный" даже вперед пошел и как бы повел нас за собой, и не в ближайший туалет, а в тот, который на улице…, ну, под землей который, на площади… слева. Как? Как они знали, что у меня в куртке деньги? Может, я как-то рукой карман ощупывал… Периодически…. Там, в туалете, еще был их… ну, еще один, или больше. Я стоял у писсуара, и руки были заняты, ну, понятно… И тут суета… Оббаа…. Кто-то придержал за локти, рраз - и все. И все стало понятно. Я, я даже дышать забыл. Этот еврей: "Что случилось, что?" А мне-то все понятно стало, и про него тоже. А потом я засмеялся, так глупо, знаешь, показно засмеялся, как бы ерунда…. А в голове-то черт знает что…. И тут милиционер спускается в туалет: "Так! Что произошло, кто звал?" И смотрит на меня, понимаешь, все бесполезно, он тоже их. А я смеюсь, так наигранно, ненатурально.
"Не..е..е, - говорю, - ничего не случилось, меня не обокрали, нет". И тут он мне говорит, ты не поверишь: "Ведите себя прилично!" Понял!
В т о р о й. И?
Первый. Подмигнул еврею и пошел на электричку, уговорил бесплатно довезти, и в метро потом уговорил…. Ччерт.
В т о р о й. Тебе повезло еще. Ты брось……. Денег все же много было?
П е р в ы й. Пачка была…. В ней двух или трех купюр не хватало. Не могу… Не отпускает. Хожу, отвлечься не могу. Лица эти, ситуация эта… все прокручивается, прокручивается…, ттак больно…, обидно.
В т о р о й. Обидно чувствовать себя таким…, я знаю. У меня тоже….
П е р в ы й. Не так, не так! Мне больно…, понимаешь…, меня так обманули, вели…, использовали как-то, не как человека…. Просто так жестоко, спокойно. Ну, все это так… спокойно сделали, как не с человеком.
В т о р о й. Что ты…. Там, в Домодедово, такие артисты работают. Артисты класс…
П е р в ы й. Они, конечно, здорово …там…. Только они не артисты…. Они так спокойно, так свободно…работали, лучше, чем артисты.
А чего им, я же им не зритель, я им вообще не человек, просто - объект. Объект работы, понимаешь. Не человек! Можно делать что хочешь, что хочешь… Вообще! Мы для них - работа. Но как точно… они…! Просто невозможно представить, что вдруг в жизни с тобой будут так спокойно и жестоко…
Не могу! Из головы не идет. Интересно, долго это будет меня терзать, а?
В т о р о й. Меня когда в Домодедово… сделали. Да-да! Я месяц не мог отойти. Даа...вно было. Только я не рассказывал никому. Был молодой, думал, еще и засмеют…. Такой удар по самолюбию, по самоуверенности. Ох, и тошно было.
П е р в ы й. В Домодедово?
В т о р о й. В Домодедово, в Домодедово… Я в машину сел. В попутку. Тоже… все солидно, спокойно. И люди в машину подобрались все как бы случайно…. Одного даже по дороге взяли, голосовал стоял. Такой говорливый парень. А мужик один был, как бы с курорта, он там новую, такую интересную игру узнал, в карты. Тот парень заинтересовался…. Гадство! Ну, а дальше понятно…. Начали не играть, а как бы игре учиться, как бы ставки…. Сам не знаю, я вроде не участвовал, но в какой-то момент…. Рраз! И….
Как я себя ненавидел! Как мучился! Все же понятно…. Я, кстати, тоже засмеялся, когда деньги…ушли. Так пошло засмеялся, ой-ё-ё-ё-ё-о-о-о….
…Слушай, я в первый раз ведь рассказал.
П е р в ы й. Да…а…а! Ты еще хлеще меня…. Но ведь очень погано, да? Вот ты сейчас рассказывал, а мне даже холодно стало. Невозможно прямо. Ой, ёёлки!
В т о р о й. Какие они профи, да? Артисты!
П е р в ы й. Сволочи они…. Сволочи! Со мной так…нельзя, понимаешь…. Так обидели. Обидели! Все вот так крутит…. Все не на месте. Да и денег жалко, чего там. Хотя, Бог с ними, с деньгами…. Нет, все же…
Второй Я тоже…. Спать не мог…. Все прокручивал варианты того, как можно их поймать, отомстить…. Все мучился, мечтал. Вот это хуже всего! И даже рассказать никому не мог.
Не хотел, чтобы знали, какой я самоуверенный дурак. Все ловил себя на том, что иду по городу, - не пойму где…, отключился и сам с собой что-то говорю. И тоже всю эту ситуацию прокручиваю, и так и эдак. Как надо было умно и хитро…. Долго не отпускало. А знаешь, сейчас порой вспомнится, и как волной….
Думаю, что, если бы мне тогда возможность дали, - поубивал бы. Точно. Хотелось убить.
П е р в ы й. И мне…. Как хотелось бы их как-то жестоко… напугать. Чтобы они…. Я в детстве все мечтал отомстить пацанам, которые у меня мелочь отобрали. Думал: стать бы ужасно сильным и пойти к ним и сначала не показать, что я сильный. Пусть начнут издеваться, а я тут…
В т о р о й. О! А я мечтал, чтобы у меня был такой волшебный друг-спаситель. Как бы он был маленький, жил у меня в коробочке, я бы ему сделал… все, что надо, разговаривал бы с ним, кормил. Друг такой, понимаешь? Но в то же время он был бы такой волшебный помощник.
П е р в ы й. Ты тоже про маленького человечка мечтал? У меня был такой солдатик, американский, один. Мне он так нравился, я так хотел, чтобы он был живой. Я мог рассматривать его часами, ставил куда-нибудь и смотрел. Я ни на одну скульптуру или картину так больше не смотрел.
В т о р о й. А волшебная спичка?
П е р в ы й. Да…а…а…! Хотя бы одну…
В т о р о й. Ага! Одну спичку…. И загадать, чтобы стало десять коробков. А потом…. Вот тогда бы пацанам не поздоровилось бы, точно!
П е р в ы й. Знаешь, в Домодедово теперь тоже кое-кому не поздоровилось бы… Будь у меня волшебные спички. Нет, волшебные спички - вещь необходимая. Тьфу ты… тошно.
В т о р о й. А если бы сейчас деньги вернулись, стало бы легче?
П е р в ы й. Ты знаешь?… Да! Стало бы легче. Но чего об этом? Не смогли бы они у меня деньги рвануть - я бы и не понял, кто они. Так что нет смысла.
В т о р о й. А…а…а. Так все же деньги - это деньги!… А ты юлишь, стесняешься. Какой-нибудь немец только о деньгах и горевал бы, без соплей этих всех.
П е р в ы й. А я и говорил, что мне денег жалко, что я работал…
В т о р о й. Ты мне так и не сказал, сколько денег украли. Боишься, что скажу: "Ерунда! Не стоит ныть из-за этого", или: "Да ты с ума сошел! Такие деньги! Я бы пол-Домодедова сейчас…" Ты чего? Боишься?
П е р в ы й. Сколько украли - столько украли! Зря я тебе рассказал.
В т о р о й. И я тебе, блин, зря рассказал. Между прочим, меня тогда обиднее сделали. Меня обманули, разыграли, на страстях поймали. Тебе легче должно стать. Ты же видишь, что не один ты такой… дурак.
П е р в ы й. Хватит, не могу слушать, не напоминай, пожалуйста. Меня-то ведь только вчера обокрали. Чего бы ты ни пояснил мне - все равно, как один останусь - так на-а-ачнется, как кино прокручиваться. Я предчувствую, что так будет. Надо выпить водки.
В т о р о й. О! Это уже борьба, это уже вариант... хорошо…
П е р в ы й. Да нет, ты не понял,… как лекарство, специальное лекарство, немножко…
В т о р о й. Я как раз так и понял и… оценил.
П е р в ы й. Зря я тебе рассказал…

Уходят.

Вокзал, или аэропорт, или какое-то место, где звучит голос, объявляющий что-то….
П е р в ы й. Ты давно не был в Сочи?
В т о р о й. Давно, даже очень давно, а что?
П е р в ы й. Да нет, я так…, просто я-то как раз недавно оттуда!…
В т о р о й. Ну и как?
П е р в ы й. Отдыхать вообще хорошо, правда, с погодой не повезло, но в целом…
В т о р о й. Извини, а почему ты про Сочи заговорил?
П е р в ы й. Почему…, действительно..., почему? Сейчас, погоди…, надо понять, понять…. Ну, наверное - голос из…, ну, вот это объявление услышал… Почему-то вспомнилось лето…. Точнее, детство…, вокзал…, понимаешь, такое приятное воспоминание…. Лето, вокзал, детство - значит, едем с родителями на море, значит - Сочи…, понятно, да? У меня только от звука этого голоса (показывает пальцем неопределенно вверх) в детстве все замирало внутри от предвкушения… ну, всего. Всего, понимаешь, поезда, путешествия, а потом моря, Сочи.
В т о р о й. Да, я понимаю, отлично понимаю. Помню, отец сказал зимой, под Новый год, что летом поедем на море. О-о-о! Как я ждал! Я море не видел до этого. Я мечтал! Как буду плавать, сначала научусь, а потом буду плавать. Мне даже снилось… что-то… неопределенное. А потом мы на море приехали…, что-то не помню как… приехали. Я по дороге простудился…. Мама меня ругала, мол, как каникулы, так я болею. Губы все в простуде. Помню, только… скука страшная. Одни взрослые, жара…. Родителям нравилось…, в кафе-рестораны…, а мне-то до всего этого… В общем, скука! О! Кстати, вспомнил, такое яркое воспоминание о юге… из детства. Перед глазами асфальт, пыль, трава сухая, фантики-бумажки, коленки мои разбитые, в зеленке, и сандалики, с потертыми дырчатыми носами. Сандалики помню свои, потому что скучно бы-ло, я ходил, под ноги смотрел. Вот тебе юг.
П е р в ы й. Не..е..е. Ну это тебе не повезло! Ты что? Летом же все - удовольствие. Поезд! В вагоне много всего интересного и важного. Все открывается, откидывается… верхняя полка! Ну, ты вспомни. Вот, чай в поезде…. Вкус не помню. Но где еще в жизни чай в стакане с подстаканником? А сахар! Вспомни! Такая твердая, маленькая, приятная пачечка, в ней два кусочка, а на бумажке нарисован локомотив и вагоны, а небо какое-то красное, и видно, что локомотив просто летит. Сахар давала проводница. Нигде такой сахар не продавался, а проводница давала…
В т о р о й. Да! Помню, помню, а сейчас, интересно, дают такой сахар, я давно на поезде не ездил…. Помнишь? Только поезд тронулся… И все сразу еду достают. Курица - обязательно.
П е р в ы й. Точно! Женщины ворчат, дескать, только тронулись и сразу… А мужики и дети… свое. Всегда курица (спрашивая), а потом… потом?
В т о р о й. Яйца, помидоры, огурцы…, картошка вареная, холодная…
П е р в ы й. Да, это понятно, но ты вспомни. Ножик раскладной! Который весь год лежал, а тут…. Соль в коробочке или в пузырьке каком-то…
В т о р о й. Копченая колбаса фигурировала часто… Хлеб резали большими кусками, а на второй день шли консервы…
П е р в ы й. Консервы! Точно! Причем казалось, что у соседей консервы вкуснее, да? Какие-нибудь рыбные тефтели, но у них была бумажка розовая… и казалось - очень вкусно должно быть. На второй день все друг друга знали, дети, я имею в виду…. И карты, карты…. Везде играли в карты.
В т о р о й. Помню, помню. И еще, летом в поезде было все время душно, жарко, помнишь? А в тамбуре, хоть накурено и громко, но как-то лучше, да?
П е р в ы й. Абсолютно! А между вагонами - очень громко и страшно. Ты же маленький, к тебе эти железки ближе, чем ко взрослым. Близко так к тебе…качаются, двигаются…
В т о р о й. Это точно… Я боялся на станциях выходить…. Залезал на верхнюю полку, высовывался в окно и орал: "Папа, папа, мороженого, мороженого!" И еще сильнее боялся, что отец отстанет и тогда…, а чего тогда…, просто - боялся.
П е р в ы й. Не..е..е А мне нравилось на станциях выходить. Все бегают, тетки кричат, мол, того и сего не желаете? Это "желаете? не желаете?" - чисто железнодорожное, да? А мужики с длинными молотками? А звук какой они делали приятный? Такой… тук… - только на железной дороге был такой звук, мне он слышался на ночных станциях, когда свет в окно, … все просыпаются, жмурятся, мужики идут на перрон покурить. Помнишь? Ночью на станциях слышно, как переговариваются какие-то железнодорожники, в смысле, громкоговорители чего-то говорят, громко, гулко, и ничего не разобрать. А потом слышно - тук, тук, потом по нашему вагону - тук, тук, и дальше пошел.
В т о р о й. Да, да…, интересно, кстати. Поезд ночью идет, стучит - ты спишь. Только остановился, даже в поле, затих - ты проснулся. И тишина неприятная такая. А как только поезд пошел, медленно… еще огни так ярко и резко на секундочку освещают купе неприятно… Но только поезд разошелся, застучал - ты уснул.
П е р в ы й. Вот-вот, это очень верно, верно…. В этот раз в Сочи было хорошо. Я давненько там не был. А тут приехал - так хорошо отдохнул. Недорого, точнее, не так чтобы очень дорого. Народу немного. Весь набор удовольствий курортных, в общем-то, присутствовал. Вино домашнее у местных - просто даром.
В т о р о й. Да знаю я это вино… красное. Я уже очень давно в Сочи не был, но помню это вино, и знаешь, мне больно об этом вспоминать. Просто ужас. Так болеть… кошмар!
П е р в ы й. Нет! Я про "Изабеллу" говорю.
В т о р о й. А я про что. Красное - "Изабеллу", покупали трехлитровыми банками. А утром…, да еще жара…, ужас!
П е р в ы й. Слушай…, ну это уже ты сам виноват, вино ни при чем, выпьешь три литра бордо - я на тебя тоже посмотрю…
В т о р о й. Только не надо эти чернила с бордо сравнивать! Ты бордо-то вообще… хоть раз…
П е р в ы й. Ты мне будешь рассказывать про бордо! Можно подумать, что ты один…
В т о р о й. Да, буду рассказывать! Я там жил два года. Тут же надо понять, что это вино не какое-нибудь экзотическое или какой-то изыск. Это вино пьют каждый день, и у него такой вкус…, какой можно хотеть каждый день, понимаешь. И сыр нужен, и хлеб, и запах, такой особенный…
П е р в ы й. Так я тебе не про Францию говорю, а про Сочи. Сочи, понимаешь… Со..о..о..чи. А там, ночью, на пляже, из пластмассового стаканчика, какое надо пить вино…? То, которое у теток покупаешь, в трехлитровых банках. И очень здорово получается. Хотя сейчас в Сочи и бордо, и чего только нет - пожалуйста, не особенно дорого, кстати. Такие ресторанчики открылись, кафешки - прелесть.
В т о р о й. А мне как в детстве запало, что там скука, а в кафе - вентиляторы под потолком, бумажки клейкие с мухами и какой-нибудь мужик ест суп, а у него капельки пота на носу блестят…и..и.. везде чайки нарисованы. Так вот - неохота туда.
П е р в ы й. Зря! Понимаешь? Зря! Там хоть сколько изменяй, улучшай, а все равно будет что-то неизменное, такое забавное…, ну,… постоянное. Тетки южные, толстые на рынке…, горластые. Тетки-официантки. Такие тетки! Которых невозможно представить девчонками. Они, кажется, сразу такими тетками становятся. И какая-то во всем неряшливость эта… ну,… южная. И…. Да! Скучно там! Скука. Точно. Но это-то и здорово. Здорово! Словом… Сочи!
В т о р о й. Не знаю…, нет, я понимаю, о чем ты говоришь, но я не знаю, как можно этого хотеть. Тебе же это известно…, и чего еще, зачем еще раз повторять?
П е р в ы й. Нравится! Понял?…И все. Просто нравится…
В т о р о й. Столовские котлеты в душной забегаловке… с вермишелью и подливой. О чем ты говоришь?
П е р в ы й. Да! Вкус этих котлет мне нравится. Я считаю, что только в столовых и забегаловках делают такие котлеты. Да, после них икаешь, да, чувствуешь, как эта котлета внутри тебя неправильно лежит, и чеснока в нее натолкали с умыслом. Но ведь в такую забегаловку ты забегаешь голодный. Голодный, понимаешь! Это безумие идти туда посидеть…. Туда бежишь есть. И ешь с удовольствием, быстро…. А в ресторане все по-другому. А столовки не трожь. Я, кстати, в Сочи ни одной такой котлеты не съел. По столовкам не ходил. Это я просто говорю, потому что ты путаешь одно с другим…. А мне обидно.
В т о р о й. Ну и обижайся на здоровье! Езди в свой Сочи, хоть куда…. А я уже не готов летом ехать в душном вагоне, потом селиться в гадкую гостиницу и ездить на автобусе к морю. А главное, старательно угадывать в этом детские впечатления и заклинать себя, что все это - уникальное удовольствие. Я считаю гораздо практичнее… да, именно практичнее, поехать в Испанию….
П е р в ы й. Слушай, ну ты сравниваешь опять…, я тебе говорю про то, что…
В т о р о й. В Испанию… где я гарантированно получу хороший сервис, соответственный цене…. Не буду радоваться, если вдруг в каком-нибудь месте будет хорошо, когда ожидалось плохо. Ведь у нас как: идешь куда-нибудь и заранее думаешь о плохом, а оказалось ничего - и ты рад. Зачем мне это, зачем? Лучше быть уверенным…
П е р в ы й. Ну, ты даешь! Я прямо ушам не верю! Ты же, когда вернулся из Испании, ты же плевался, дескать, все испанцы дураки, все южане вообще грязнули…. Цены ужасные и т.д. Я ведь, когда в Испанию летел, из-за твоих слов представлял, что Мадрид - дыра дырой.
В т о р о й. Слушай, я ведь, как это сказать точнее, я тогда не сразу…
П е р в ы й. А мне там так понравилось, ужас просто. Испанцы такие…. Да я там думал, что я сам испанец. Вот где вино! Бог мой, какое вино….
В т о р о й. Испанское вино, положим, не особенно хорошее, оно и стоит гроши. Испанцы пока еще не могут сделать достойного красного вина. Оно, конечно, вино очень ничего, но не стоит так: "Бог мой, какое вино..!"
П е р в ы й. Бог мой, какое вино! Мне там понравилось! Очень! И люди, и страна, и вино. Можно подумать, ты всю жизнь…, и откуда берется это? И так сразу! Вот приезжает дама, откуда-нибудь из… ну, из Сургута или хоть из Калуги, куда-нибудь в… Будапешт. И сразу из нее вылезает…, все вылезает…, и обязательно будет сказано в удобном случае: "Да-а-а… Будапешт - это не Венеция, помнишь, Коленька, мы в Венеции были в ресторане, дак там нам…" Терпеть не могу!
В т о р о й. Я ведь обижусь! Ты с кем меня сравниваешь! Я сам таких не люблю встречать за границей. Как услышишь русскую речь, громкую, так хо-чется скрыться.
П е р в ы й. А я рад всегда! Ты чего городишь, это же твои…
В т о р о й. Хватит, хватит! Слушай, хватит! Тебе что, нравится, когда на-ши, как-нибудь собравшись вместе где-нибудь, допустим, в Кельне, напьются, а потом идут по улице и орут "Вот кто-то с горочки спустился", да с таким видом, что они прям подарок какой-то Кельну делают! Мол, живете здесь, жизни не знаете, так вот вам, нараспашку…. И им кажется, что все восхищаются тем, какие они здоровские - поют, мол, странные русские.
П е р в ы й. А когда в Сочи поют по пьянке "Вот кто-то с горочки…", не напоказ что ли поют? Всегда напоказ. Просто не так напрягаются. В Сочи вообще меньше напряжения. В общем, мне понравилось. И в Испании понравилось, я там, правда, не отдыхал, но понравилось, и в Будапеште тоже понравилось, и в Венеции, понял? Вообще, о чем мы спорим, а? Я говорю, что мне понравилось в Сочи, а ты пытаешься мне пояснить, что если мне понравилось, то я дурак? Так это понимать?
В т о р о й. Как ты все с ног на голову…
П е р в ы й. Нет!.. Я же тебе говорю: "Я хорошо отдохнул". А ты мне: "Вино - плохое, все плохо!" - то есть я дурак, если мне это нравится.
В т о р о й. Если хочешь? Значит, так!
П е р в ы й. Спасибо!
В т о р о й. Всегда пожалуйста!
П е р в ы й. Только чего ты, если в Испании все плохо и вино - говно, ты второй раз туда летал и теперь говоришь, что там сервис соответственный….
В т о р о й. Просто если ты говоришь, что в Сочи хорошо, то я хочу как-то это понять, тебе же есть с чем сравнивать…
П е р в ы й. А я не хочу сравнивать, я хочу просто отдыхать, жить, понимаешь!
В т о р о й. Скажи - котлеты столовской захотелось! После ихних разносолов потянуло к родному.
П е р в ы й. Да не ел я котлет, ччерт. Я там в греческом ресторане ел. Сейчас в Сочи такие…
В т о р о й. Я тебя не понимаю! То тебе тетки толстые нужны, южная забавная неряшливость, а чего ж ты этого избегаешь?
П е р в ы й. Я избегаю? Ты о чем?..
В т о р о й. Я о греческом ресторане…

Уходят.

Телефонный разговор.
П е р в ы й. Да-а-а…
В т о р о й. Алё-о-о!
П е р в ы й. Слушаю!
В т о р о й. Здорово!…… Алё, ты слышишь, алё…
П е р в ы й. Слушаю!
В т о р о й. Здорово, говорю!
П е р в ы й. Ой, здорово, это ты…, ты в…, ты прилетел?
В т о р о й. Нет, я звоню из Стокгольма….
П е р в ы й. Да-а? А слышно так хорошо, я слышу - сигнал межгорода…, а слышно хорошо…, я и подумал…
В т о р о й. Стоп, ты не суетись, я чего звоню… Ты можешь родителям моим денег занести, ну, одолжить?
П е р в ы й. Да, какой разговор…
В т о р о й. У них просто кончились, а я еще задерживаюсь, через неделю прилечу - отдам.
П е р в ы й. Да не объясняй даже, понял. Сколько нужно дать?
В т о р о й. Вот тут не знаю. Зайдешь к ним, скажешь - я звонил, спросишь, сколько надо, много не нужно….
П е р в ы й. Понял…. Как там Швеция?
В т о р о й. Нормально!
П е р в ы й. Погода как?
В т о р о й. Хреново, как! Я думаю, что жабры вот-вот появятся, такая сырость! Чихаю тут…, губы все в простуде, как… в общем … вот так. А у нас как?
П е р в ы й. Нормально, то дождик, то… ну, ничего… не очень погода.
В т о р о й. Ну ладно, спасибо…. Значит, забежишь?
П е р в ы й. Не беспокойся…, давай, возвращайся.
В т о р о й. Пока, счастливо!
П е р в ы й. Давай, пока, тебе тоже счастли… стой, стой. А у нас какая разница по времени?
В т о р о й. Два часа.
П е р в ы й. Плюс, минус?
В т о р о й. Тебе - плюс.
П е р в ы й. Так ты там так рано встаешь, значит?
В т о р о й. Это я специально рано позвонил, чтобы тебя застать.
П е р в ы й. Э-э-э, да ты меня разбудил, я, знаешь, приболел.
В т о р о й. Да? Извини, выздоравливай, к моему приезду выздоравливай. Ну, пока!
П е р в ы й. Пока!
Второй Стой, стой… а ты к моим сегодня сможешь забежать?
П е р в ы й. А сегодня надо? Забегу.
В т о р о й. Ну ты же болеешь!
П е р в ы й. Да ерунда - забегу!
В т о р о й. Нет, если болеешь - лежи.
П е р в ы й. Сказал - ерунда, значит, ерунда. Забегу.
В т о р о й. Ну, смотри…
П е р в ы й. Не волнуйся… ты сам-то… тоже, говоришь, болеешь.
В т о р о й. Да это так, простуда. Тоже ерунда. Ну, что?…
П е р в ы й. А голос у тебя невеселый.
В т о р о й. Просто шведы надоели…
П е р в ы й. Что так?
В т о р о й. Да дураки.
П е р в ы й. Вот ведь чем они тебе так?..
В т о р о й. Слушай, мы что, по телефону об этом будем говорить, о шведах? В общем, здесь тебе Карлсоны не летают, понял… Дураки.
П е р в ы й. Значит и шведы дураки.
В т о р о й. А кто еще?
П е р в ы й. По-твоему, и испанцы, и французы, и еще…
В т о р о й. Стоп! Давай там! Забеги к моим, и все, и спасибо тебе. Пока!
П е р в ы й. Пока, если не шутишь!
В т о р о й. Что значит шутишь?
П е р в ы й. Да пока, пока!
В т о р о й. Нет, что ты хотел этим…?!
П е р в ы й. Пока..а, счастливо!
В т о р о й. Алё, алё, что ты… ччерт.

Кладут трубки, сначала один, потом другой.

Вероятнее всего - заграница, Европа, хотя не обязательно. П е р в ы й и В т о р о й сидят на скамейке, где-нибудь. Пьют пиво из бутылок.

П е р в ы й. Очень хорошо, о..о..ой, надо же. Как я это люблю…. Когда вот так, такой воздух, погода такая! Температуры воздуха как бы нет. Не тепло, не холодно, вот так…. И не надо никуда… Пиво вот тоже…
В т о р о й. Да…а… Пиво… хорошо. Пиво - да!
П е р в ы й. Для пива нужны правильные условия. И пиво должно быть хорошим, процесс ведь длительный. Должно быть все приятно, вот как сейчас.
В т о р о й. Очень важно наличие туалета… рядом…, тогда процесс может быть длительным.
П е р в ы й. Это так, конечно…, только есть одно пивное правило, такая… мудрость… пивная. Нужно, когда пьешь пиво и собираешься этим заниматься долго… нужно как можно дольше первый раз не идти в туалет, потому что после этого… забегаешься… через каждые пять минут.
В т о р о й. Ха…х, как верно… ну…точно! Хотя я пиво не особенно люблю. Сложный напиток. Выпьешь немного - голова заболит через час… выпьешь много, будет голова болеть… весь следующий день…. Я чего-то с пива сильно болею.
П е р в ы й. Тебе что, уже плохо?
В т о р о й. Я так и знал…, с тобой вообще говорить нельзя, к каждому слову цепляешься.
П е р в ы й. Тебе плохо?
В т о р о й. Хорошо! Мне хорошо.
П е р в ы й. Ну вот, и… чего заранее болеть, кошмар какой-то…
В т о р о й. Да ладно, ладно…

Некоторое время молчат. Первый садится поудобнее, смотрит на небо, пьет пиво.

П е р в ы й. Знаешь, я вот что хочу сказать. Меня в последнее время удивляет или восхищает… нет, скорее, удивляет электрическая лампочка. Нет, ты не подумай, я понимаю, я не идиот. Но ведь это же потрясающе… было темно, чик - и… сразу светло, сразу же, моментально! А потом, чик - темно. Я знаю, что там из стеклянной колбы выкачали воздух, получили вакуум, там нить накаливания… Нет…. это не помогает… Просто… чик… и светло.
В т о р о й. Ты лучше телефону удивись! Ты разговариваешь с человеком за десять тысяч километров и слышишь, как он плачет, смеется, дышит… в эту же самую секунду…
П е р в ы й. Ты меня подкалываешь, что ли?
В т о р о й. Да ну тебя…
П е р в ы й. Я же серьезно… телефон - тоже удивительно! Это точно…. Я знаю, что там угольный порошок в трубке, провода, электроны двигаются с ужасной скоростью по проводам… но ведь я слышу живой голос. Удивительно!
В т о р о й. А магнит?
П е р в ы й. О..о..о магнит! Это ты здорово вспомнил! Помнишь, у каждого мальчишки были среди полезных предметов магнитики. Очень нужные такие…
В т о р о й. Ага, такие черные кусочки железа не железа. Да, да! Вот так их подносишь друг к другу, и они начинают притягиваться, между ними можно… ну, листочек бумажки держать, картонку, а они все равно… Или вот так перевернешь их - они начинают отталкиваться, соединяешь…, а они отталкиваются, чувствуется такая сила, прямо как будто там что-то есть, а там ведь воздух.
П е р в ы й. А резина, да? Резина. Растягиваешь - она становится больше, то есть эта штука резиновая становится больше, сжимаешь - становиться меньше. И ведь такого вещества в природе нет, да? Нету же в таблице Менделеева такого вещества - резина. Или пластмасса. Кто-то ведь придумал…
В т о р о й. Во! Самое главное, как это придумывается - вот вопрос… главный. Вот взять стекло. Стекло! Как его придумали? Ну, допустим, вот человек думает: "Так, мне в моем доме темно… так? Ага… надо, чтобы было окно, но тогда будет холодно… Во..о..т. Значит, я возьму песок, еще что-то и… расплавлю все это, потом сделаю прозрачное стекло - вот тебе и пожалуйста…." Так, что ли… придумывалось?
П е р в ы й. А увеличительное стекло! Представь… ну как его можно придумать? А? Человек… хочет что-то у себя где-нибудь рассмотреть. "Так, - он говорит. - Мне надо вот это увидеть, а я не вижу, потому что это очень мелкая вещь… Тогда я возьму толстое стекло, обточу его вот так, закруглю… и через него смогу видеть все крупнее… Больше! А если несколько таких стекол вместе соединить, то получится подзорная труба…." Это какую голову надо иметь, а?
В т о р о й. Это удивительно, удивительно! Мы этим всем пользуемся и уже не замечаем удивительности всего этого, не видим, а чего ни коснись… удивительно, вот рубашка на тебе. (Дергает первого за рукав рубашки.) Ткань! Ну как ткань могли придумать? Как?! Голый человек ходил, ходил, и вдруг: "Так мне холодно, значит, нужно взять хлопок или еще что-нибудь, ну, там,… шерсть, скрутить вот так… нитки, а потом переплести вот так нитки, плотно (переплетает пальцы рук и смотрит на них), потом сделать из этого одежду и… все…, будет одежда…тепло". Ну ведь не так же ведь! А как?
П е р в ы й. Как?! Пиво как … придумали? По-твоему, значит, ага… Надо, кто-то подумал, сварить вот такие зерна, так… сварить, потом сделать то, се… и, если все это выпить, - будет хорошо, потянет на такие разговоры, так, что ли?
В т о р о й. Не..е..е..ет. Я просто хочу сказать, что сам момент придумывания - вот загадка, вот… интересно. Мы же не задумываемся… А между прочим, этот разговор не я затеял.
П е р в ы й. Ты все правильно говоришь, только я про другое. Мы, я хочу сказать, не можем взглянуть на это, на это вот… на это все… свежим взглядом. Не удивляемся. Вот купил ты билет на самолет, сел в него, летишь, раз - и уснул быстренько, стюардесса тебя разбудила, ты поел, попил, и опять, хоп, уснул…, потом пошел пописал, покурил, встретил кого-нибудь во втором салоне, поболтал… А ты ведь летишь! Летишь! Десять тысяч метров над землей с такой скоростью!… Ты идешь по самолету, как, ну, как по комнате, по твердому полу, - и летишь со скоростью, ну, сколько там километров в час самолет летит… очень быстро, в общем. Во… как.
В т о р о й. Ну и что, я, действительно, привык, ты же тоже так, ты что в самолете в иллюминатор всю дорогу глядишь? Главное, "ты летишь"…
П е р в ы й. Я не спорю, я говорил "ты летишь"… ну не ты конкретно, а мы все… и… я тоже.
В т о р о й. А… понятно, понятно, извини…
П е р в ы й. Так вот… Ты меня сбил… Так… Ага… То есть, если бы ты… то есть мы, удивлялись бы, хоть немного, всему, чем мы просто пользуемся, мы бы тогда не… смотрели бы телевизор, в смысле, новости или кино, а смотрели бы ТЕЛЕВИЗОР… просто как чудо…, ну ведь сильная вещь… телевизор.
В т о р о й. Понял, понял.
П е р в ы й. Или… да вообще все удивительно, только надо на это взглянуть… Вот ты едешь на автобусе, за городом, смотришь в окно, март месяц, все тает, солнышко такое… теплое, а сквозь стекло просто жаркое… Солнышко!… А ведь это звезда здоровая. Здоровенная! Помнишь, из учебника физики… там было сказано, что Земля относится к Солнцу как футбольный мяч к Земле… Ужас… и там, на Солнце, протуберанцы, пятна… Ужас! А на деревенских домах - сосульки… блестят, и последний лед блестит, и все солнышку радо… И воздух… такой. А в каждом кубическом сантиметре воздуха столько молекул, что если бы каждую из них превратить в кирпич, то можно было бы построить… то-то очень много домов. Оттуда же, из учебника физики.
В т о р о й. Кстати, если бы не было птиц, то за один год пара обычных мух могла бы так размножиться, что мухи покрыли бы всю землю, ну, земной шар…слоем в десять сантиметров… это тоже из учебника… биологии или зоологии…Забавно…?
П е р в ы й. Ты к чему это?…Издеваешься, что ли?
В т о р о й. Нет, нет, просто вспомнил…, ты эти кирпичи…, а тут мухи как-то всплыли… Я слушаю, слушаю.
П е р в ы й. Значит, если взглянуть на это… Ну зачем ты сбил меня?… Если взглянуть… понимаешь,… глазами инопланетянина… Вот мы любуемся на все вокруг, на березки, на природу, на все это… вокруг. А инопланетянину это, может, было бы неприятно… видеть. Вот, может, именно березы ему бы не понравились больше всего…
В т о р о й. Может быть, ему даже плохо стало бы… от них.
П е р в ы й. Да?……………… (Недоверчиво.) Ну, может быть…… (Внимательно смотрит на Второго.) Просто у инопланетянина все кооонкретно другое. То есть он привык к чему-то своему, а тут… на тебе… пожалуйста…березы растут. И мы!
В т о р о й. Вот мы-то тут… конечно…
П е р в ы й. Представь, ты в первый раз видишь людей… И сам ты не знаешь… что ты человек, ты никогда человека не видел. Не видел женщин, не знаешь, какие красивые, какие некрасивые. Вот видишь в первый раз меня… Ну ладно… Вот я вижу в первый раз человека - тебя! Ведь ты удивительный! И ты на меня посмотри…, как будто видишь человека в первый раз…, и я посмотрю…, ты удивительный!

Смотрят друг на друга молча.

В т о р о й. Слушай, ты тоже удивительный!
П е р в ы й. А я не сомневался.
В т о р о й. Не..е..е, ты удивительный!
П е р в ы й. А вот ты меня даже пугаешь!…
В т о р о й. Почему? Я же ничего…
П е р в ы й. Послушай, внимательно! Вот я сижу и смотрю на тебя. Смотрю! Оттуда, из меня…, из головы моей смотрю. А ты сидишь и смотришь на меня… тоже из своей головы, и видишь меня. Меня! Целиком! Понял? Для тебя я - весь целый. Вот моя рука, для тебя это я, вот моя нога, голова, все это для тебя - я. Понял? А для меня - это моя рука, моя голова, даже мой мозг… а где я, а? И вот ты смотришь на меня, а у тебя там внутри - ты. То есть ты - я! Ты - Я! Ну…, который смотрит. Понял? Вот это и пугает.

Второй улыбается.

Ты чего смеешься, а?
В т о р о й. Я не смеюсь, мне просто нравится, как ты говоришь.
П е р в ы й. Да?…………… И если выйти в поле и понять, что ты стоишь не посреди поля, а на планете…, то много… все вообще теряет смысл. Как для инопланетянина нет смысла… у нас здесь.
В т о р о й. Нет, давай еще друг на друга посмотрим.
П е р в ы й. Давай… (Недоверчиво.) Что, зацепило?
В т о р о й. Да нет, я серьезно. Ты ничего не подумай. Просто это сильно… Сильно!

Смотрят друг на друга.

П е р в ы й. Все-таки давай посмотрим на что-то другое, а то ты меня пугаешь.
В т о р о й. Давай, посмотрим… на что посмотрим?
П е р в ы й. На дерево. Привыкнем немного. Человек - дело серьезное!

Смотрят на дерево.

В т о р о й. Нет, я буду на тебя смотреть. Это интереснее. Ты удивительный. Человек, я имею в виду, удивительный человек!
П е р в ы й. Давай…, смотри…. Ты чего смеешься?
В т о р о й. Да нет…
П е р в ы й. Чего смеешься?
В т о р о й. Я думаю, … извини, конечно… я вообще о другом. Вот если бы у человека был хвост. Всегда. То есть всегда. Сколько бы было в истории всего с ним связано. А? То есть обязательно была бы какая-то одежда для хвоста, был бы какой-нибудь вид спорта, связанный с хвостом, целая индустрия была бы. Каждый год сменялась бы мода на чехлы для хвоста. Так? Ну, как-то так!? Было бы понятие о том, какой хвост красивый, какой некрасивый и т.д.…… Извини, я не в тему.
П е р в ы й. Да нет, забавно, действительно… Кстати, ты про хвост заговорил, а я вдруг почувствовал… Пиво же пили… надо…
В т о р о й. А как же твоя пивная мудрость?
П е р в ы й. Ну, это тоже одно из пивных удовольствий.
В т о р о й. Понял. Пошли. Пиво оставь здесь, никто не возьмет.

Последующие реплики произносят уходя.

П е р в ы й. Да знаю я, а мы что, вернемся?
В т о р о й. Ты как хочешь, а я вернусь. Буду смотреть…
П е р в ы й. Пиво все-таки не дураки выдумали!
В т о р о й. Что ты!… Это были мудрые люди!
П е р в ы й. Только вот условий для пива много нужно особых… Вот мы с тобой сейчас хорошо пьем. Тему такую зацепили серьезную.
В т о р о й. Серьезную!!! Ты что это, серьезно?
П е р в ы й. А ты что, думаешь, я балалайка, что ли?
В т о р о й. О! О! О!
П е р в ы й. Я же больше тебя выпил, но это ничего не меняет…

Уходят.

В т о р о й. Дружище, у меня к тебе просьба… такая как бы ерунда, но для меня это важно.

Первый пожимает плечами, делает жест, дескать, выкладывай.

Только ты отнесись… к этому… не смейся…, давай напьемся.
П е р в ы й. Давай, хмм… давай… только ты ведь уже … принял.
В т о р о й. Давай напьемся по-настоящему, в хлам.
П е р в ы й. Давай, давай. Без вопросов. Только… давай завтра.
В т о р о й. Завтра?
П е р в ы й. У меня вечером телефонный разговор… важный, без дураков, важный.
В т о р о й. Понятно…
П е р в ы й. Слушай, дело такое… Пойми, ты же мне не землю копать предлагаешь, я же с удовольствием…, только завтра.
В т о р о й. Во сколько у тебя звонок?
П е р в ы й. Мне должны звонить… после одиннадцати.
В т о р о й. Понятно…
П е р в ы й. Я не спрашиваю. Я и так вижу - у тебя что-то стряслось. Но, старик, я тебя тоже прошу, давай завтра.
В т о р о й. Вообще-то ничего не случилось… просто надо напиться и лучше бы сейчас… один не могу… как подумаю - это еще хуже… А завтра… можно и завтра, но… надо сейчас.
П е р в ы й. Ничего не случилось?
В т о р о й. Нет… Так… Не могу объяснить. Вот скажу, что настроение плохое, а ты скажешь…, что……… (машет рукой), и настроение тоже… очень плохое. Но сложнее все…, что бы я ни сказал, все равно - не то. Давай я ничего не буду объяснять.
П е р в ы й. Давай… хмм, давай.
В т о р о й. Только не обижайся, а?.. Все такие обидчивые. Обижаются там, где, ну, вообще нет никаких оснований… Я уже замучился оправдываться, объяснять. Говорить всем и каждому: "Я тебя не хотел обидеть, дружище, это ты сам обиделся". Всем говорю…

П е р в ы й. Никто не обижается! Ты сам успокойся.
В т о р о й. А чего ты так ухмыляешься, я что, не вижу…
П е р в ы й. То не звонишь, не видно тебя, а тут на тебе… и сразу - давай напьемся.
В т о р о й. Я же прилетел вчера вечером…
П е р в ы й. Ты улетал? Куда?
В т о р о й. В Австрию, вчера только прилетел…
П е р в ы й. Все понятно! Дым отечества… - надо напиться!
В т о р о й. Замолчи! Слушай! Ты же знаешь, что мне на Австрию… Что мне эта Австрия…. А если бы я вернулся из… Челябинска, ты бы что тогда сказал? Стал бы пить со мной?
П е р в ы й. Точно ничего не случилось?
В т о р о й. Точно… я же просил… блин…для меня это важно……… хотя уже понятно, что пить не будем.

Некоторое время молчат.

Извини меня… извини……… Я это знаю, … знаю заранее, но что сделаешь… Каждый раз, когда возвращаюсь… минимум неделя кошмара…. А сейчас как-то особенно худо. Думал, выпьем, поспорим… а нам даже и пить не надо… и так получается.
П е р в ы й. Значит, я угадал. Угадал?……… Извини! Давай завтра напьемся в…в…в……… ну, как ты хочешь.
В т о р о й. Погоди, погоди, я хочу сказать…Ты же понимаешь, мне Австрия или Швейцария… ну никуда… Просто как возвращаюсь… Домой… ДОМОЙ… И понимаю, что там, ну там, жить я не могу, не хочу, среди всех этих… То есть, понимаешь, не то чтобы мне дома плохо… Плохо, конечно, но не в этом дело. Это не из-за того, что у меня в подъезде стены обоссаны… это было бы просто… Просто когда я возвращаюсь - минимум неделю я всем собой ощущаю, что жить не могу ни там, ни здесь. Самое лучшее - это аэропорты, вокзалы… Это, конечно, пошло звучит… Но где жить? Допустим, не был я в какой-нибудь стране, но понятно же, что и там не смогу… и там… И лучше в этом случае не ездить никуда, а то возвращаюсь, и все виднее… и вонь в подъ-езде заметнее, и рожи, и… на улицу выйти не могу. А про работу лучше и не говорить. Работа…? Смысл, смысл надо поймать опять.
П е р в ы й. А я люблю ездить за границу. Я все поездки туда воспринимаю… Как сказать?… Как сказать… как возможность… Вот послушай внимательно! Как возможность там соскучиться по всему и всем здесь. Понимаешь? Здесь устал, а тут раз, уехал куда-нибудь, а там красота. Всем улыбаешься ходишь. Выучишь заранее "здрасьте - до свиданья" на их языке и… и с удовольствием ходишь, здороваешься…. Кафе, рестораны, набережные какие-то. Мне нравится, понимаешь! Они там тебе рады, довольны тобой. Ведь у них шанс свою обычную, скучную… может, даже несчастную жизнь кому-то показать. И ты всему рад… На все говоришь: "Не может быть, как интересно!" Я это очень люблю. Но вот неделя прошла,… другая…, все: надо домой - соскучился! Не по квасу, не по пельменям. Просто соскучился по своей обычной, скучной… даже несчастной, понимаешь, жизни.

Некоторое время молчат.

В т о р о й. Я же ведь однажды уезжал навсегда.
П е р в ы й. Кому ты рассказываешь, думаешь, не помню… Вот тогда мы напились будь здоров!
В т о р о й. Я, когда решил, что уезжаю, и узнал, что все возможно… Я… Очень счастливый период в жизни был. Я всем говорил, что уезжаю, прощался со всеми, чтобы уже наверняка…, чтобы обратной дороги не было… А когда со всеми распрощался, я вдруг почувствовал себя привидением… неуязвимым. Меня уже никто не мог обидеть, ранить, задеть…, понимаешь. Хорошо! Или я вижу - у кого-то из друзей беда и помочь надо…, но от меня помощи уже не ждут и… не примут… от меня… Посмотрю, посмотрю, и а…а…а… (Машет рукой.) Понимаю, что так нельзя, а все… и успокоился… хорошо! Встречаешься с друзьями, и все не знают, как с тобой говорить: "Ты что, не уехал еще?" А в глазах у всех тревога и вопрос… к кому-то: "А мы почему не едем? Мы-то чё не едем?" И обида! Обида… часто… А мне хорошо. Всем, кого встречал, - плохо, а мне хорошо. Я понял… Например… Вот видел - иностранцы на Красной площади… Ветер, холод, январь, снег колючий такой, минус двадцать градусов. А они такие забавные, щебечут…, в кепочках, в шапках с помпончиками… Я представляю, как кто-нибудь из них эту шапку покупал, там у себя, в магазине… Там сделали большой переполох, дескать, зачем такую теплую шапку покупать? "А наш Билли едет в Россию!" А продавец: "Да он с ума сошел…!"……. А Билли доволен. Вот, ходит он, как… птица. Навертит шарф на шею… длинный, и ходит, смеется громко и фотографирует, фотографирует. Россию. И… не холодно ведь ему в курточке или пальтишке. А мы в шубах мерзнем, сутулимся, нос кутаем, бежим…, у перчаток пальцы пустые, руки в кулаки… холодно! Мерзнем! А они нет! Так вот, как только я понял, что уезжаю - перестал мерзнуть! Мороз-то уже не мой. Он меня не морозит. Подштанники не надеваю, иду в курточке - хоть бы что. Весело, понимаешь. Уши прихватывает…, конечно, но не давит, мороз не давит… Вижу - красиво! Русская зима - красиво! Не моя уже, чего мне… теперь…

Пауза.

А потом приехал туда… и… а там… понятно……………… А обратно-то - еще хуже. Вообще кошмар.

Пауза.

Я боялся, что все рады будут, что я вернулся. Не мне. Рады будут - тому, что вернулся, тому, что не вышло у меня ни хрена, что обломился… я… Кто-то и мне был бы рад, конечно… Но другим…понятно кому, я удовольствия доставлять не хотел.
П е р в ы й. Ты что-то быстро вернулся… Вот мы напились тогда! Это уму непостижимо! Ты виски привез… а закончилось все вообще… В каком году это было?..
В т о р о й. Давно…, но мне и сейчас того же хочется…
П е р в ы й. Чего того же? Напиться? Так завтра же… договорились…
В т о р о й. И напиться! И уехать! И быть привидением……… Хорошо чтобы было… мне…, хочу. Чтобы хорошо было… Хорошо. Я все время уехать хочу! Просто уехать! Или, лучше сказать, - ЕХАТЬ! Даже в Челябинск, или Пермь, или Абакан. Туда приезжаешь - все говорят, у нас тут то, у нас тут се, преступность, дыра тут, плохо и т.д.. А ты ходишь по городу, тебе тут быть - неделю, и…хорошо! Он, этот город, тебя не давит, понимаешь? Дышится легко! Только родной город давит… Всем! Местами детства, обязанностями, домом, знакомыми, записной книжкой, всем, а там - хорошо. Смотришь, как дерутся во дворе гостиницы, поганой, и только любопытно… А когда дерутся в твоем дворе или у остановки… твоей - жутко! Твое… мое, в смысле.

Молчат, долго.

В т о р о й. Ничего, недельку переживу, втянусь, и нормально…
П е р в ы й. А поехали ко мне? А? Пока доберемся… Я по телефону поговорю, а потом как сядем!… На кухне!… Переночуешь у меня. Поехали.

Второй молчит.

Ну, смотри…
В т о р о й. Я к тебе не хочу… Не то чтобы к тебе не хочу. Просто я твою кухню знаю… Знаю, что будем сидеть шептаться, потом забудем, заговорим громко, твоя зайдет на кухню в халате, будет жмуриться на яркий свет. Скажет: "Вы что, обалдели - уже третий час ночи…, совсем с ума сошли", - и выйдет, а ты пойдешь к ней, чего-то будешь там пьяно извиняться, потом вернешься, скажешь: "Все нормально! Тока надо потише". Будем опять шептаться, курить в форточку, потом опять забудем, заспорим. Опять придет она, но говорить ничего не будет, просто зайдет, посмотрит молча и уйдет, ты опять к ней…, а потом сын твой придет…, тоже будет жмуриться…, попить придет… Опять шептаться будем…Нет, это не плохо…, даже хорошо…это… Просто я это знаю. Не хочу, извини… Ты чего смеешься?
П е р в ы й. Точно, так бы все и было… Как ты иногда можешь…
В т о р о й. Я просто понял сейчас, что напиваться уже тоже не хочу. Потому что про это все знаю. Про… напиться.
П е р в ы й. А я наоборот. Вообще наоборот! Просто прямо… наоборот. То, что знаю, того и хочу. Как у детей - книжек много, а любимая одна… самая драная…, потому что по сорок раз в день, из конца в конец… Наизусть ведь… потому что любимая! (Разводит руками.)
В т о р о й. Тебе хорошо! Ты как-то можешь… за какую-нибудь мелочь зацепиться, и тебе хорошо. Я давно замечал. Вот ты умеешь… как ты огурцом хрустишь! И мне сразу охота. Огурцы не люблю, просто так же хрустеть хочется. Или ты водку пьешь и как-то так крякнешь - аппетитно. Я так не могу. Ты чего смеешься?
П е р в ы й. Мне приятно просто. И знаешь, действительно… давай напьемся… завтра…а?
В т о р о й. Я вот смотрю кино про… гражданскую войну, а там бандиты или анархисты пьют самогонку. Из таких больших бутылей…, здоровых, стаканами, мутную такую жидкость… и крякают так… Видимо, актерам весело бандитов играть… и мне всегда так хочется вот этой самогонки выпить… Я знаю, что такое самогон, - его не хочу. А хочу того, который там, в кино, с детства хочу. Да перестань ты смеяться! В самом деле…
П е р в ы й. Я тоже… мне казалось, что это должно быть что-то очень вкусное. Точно! Мутный такой, и бутылка такая… смешно… и ты, значит, тоже…
В т о р о й. Ну… а чего смешного…
П е р в ы й. Просто я вижу, что теперь мне придется тебя уговаривать напиться.
В т о р о й. Не надо мне этих жертв…
П е р в ы й. Да нет, я сам теперь хочу … В конце концов, им надо - они перезвонят. Так ведь?
В т о р о й. Смотри, я уже не хочу… так что…
П е р в ы й. Нет, нет, решено, но только просто… для удовольствия, ладно? Без нытья.

Пауза.

В т о р о й. Да пошел ты! Если ты считаешь, что я ныл, то иди, звони.
П е р в ы й. Погоди, погоди! Ты чего!… Если пить, так пить, но не для того, что бы тебя лечить… Я не врач, понял. Ты… То едешь, то не едешь… То: "Оставайтесь здесь, я сыт по горло!… Тут ловить нечего!" и т.д. Потом приезжаешь обратно, заваливаешь ко мне… ночью - и: "Я все понял… с иллюзиями больно расставаться… но только тогда становится видно!" и т.д. И надо с тобой пить… каждый раз.
В т о р о й. Не было этого, я так не говорил! Такую пошлятину!… Не ври, не ври! А… А если ты так это понял, то ты дурак, пошшшлый дурак.
П е р в ы й. А как тебя понимать?.. Откуда бы ты ни приехал - везде дураки, тупицы, педанты, извращенцы или вырожденцы. Не твои слова, что ли? То-гда чего ж ты туда так рвешься?.. Тебе же…
В т о р о й. Какой же ты, однако…, одно слово - дурррак! Жизнерадост-ный дурак. Ты же все показно… Жизнерадостность твоя! Ты же ведь… хуже меня. Ты там просто трясешься от всего: "Как здорово! Ой-ой-ой, какая пре-лесть! Не может быть!" Стыдно же должно быть, хоть маленько.
П е р в ы й. Да, мне там нравится, понял! Нравится там… везде! Я так этим бельгийцам или каким-нибудь датчанам завидую. Вот он любит свой городиш-ко красивый. Красивый! Его любить можно. Вот церковь…, в ней его крестили, она красивая, чистенькая… Или кто-то родился в Барабинске и любит его…, но странною любовью, понял? Нужно столько всего сказать, чтобы тебя за идиота не приняли из-за того, что ты любишь этот город. Его же невозможно лю-бить… Это любить невозможно. Я просто в нем живу… и чего суетиться? Да! Жить в нем тяжело! И все… Хотя я и не в Барабинске живу… слава Богу. Но и там бы не сдох… бы…

Пауза.

Ты пойми! Для кого-то перебраться из Барабинска в Омск, например, большая мечта, проблема, переделка сознания и подвиг, чем для тебя уехать… на Луну… Я просто не могу тебе сильно посочувствовать в твоих переживаниях, потому что для парня какого-нибудь, который живет в какой-нибудь… Березовке, твои переживания - вообще космос… и нюни… космические…
В т о р о й. Спасибо,… отлично!… Мы вообще такие… других отлично понимаем! Всегда другого понимаем лучше, чем себя!
П е р в ы й. А как ты хотел?
В т о р о й. Хотел по-другому, хотел, чтобы хорошо… это же понятно!
П е р в ы й. Ну, а если понятно все?… Тогда будем пить по-другому поводу…
В т о р о й. Ты думаешь, мы будем с тобой пить?
П е р в ы й. Ха..х. А ты хочешь сказать, что не будем? А зачем тогда ты звал меня? Да так звал!
В т о р о й. Только не для того, чтобы все это выслушивать!
П е р в ы й. А чего ты хотел, я не пойму?
В т о р о й. Все, забудь, я тебя ни о чем не просил… Если хочешь, извини, хочешь?…

Уходят.

ОдноврЕмЕнно
МОНОДРАМА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Р а с с к а з ч и к - молодой человек тридцати-сорока лет.

Рассказчик стоит вне "ринга", потом подходит к нему и после небольшой паузы шагает внутрь. И еще через небольшую паузу обращается к зрителям.

Р а с с к а з ч и к. Совсем недавно я узнал… Точнее… Не знаю, как сказать… Я узнал такую вещь, которая меня не то чтобы огорчила или разочаровала… Или удивила… Не знаю.
И вот тут надо обязательно объяснять, потому что может показаться, что то, о чем я буду говорить, это для меня очень важно. А так покажется потому, что я с этого начал, а вы же про меня ничего не знаете, и то, с чего я начал, будет первым, что вы про меня узнаете, и поэтому может показаться, что это для меня очень важно. А я мог бы на самом деле говорить о многом… Многом другом… Просто то, с чего я начну, я узнал совсем недавно…
Тут вот какое дело, …я себе представлял, что… ну, это устроено одним образом, а оказалось, что оно устроено совершенно иначе. Точнее, не представлял, …у меня не было об этом никакого представления, …у меня было, скорее, ощущение… Хотя нет… У меня было больше, чем ощущение, но меньше, чем представление… О том, о чем я сейчас скажу. Короче…
Недавно я узнал, что машинисты и, вот эти, локомотивы, ну, то есть тепловозы, электровозы, ну вот эти, …на железной дороге… Но, главное - машинисты… на своих локомотивах…, не едут из,…допустим из,… Омска до Москвы, или из Челябинска до Хабаровска, или, я не знаю,… из Питера до Берлина, а на какой-нибудь не очень далекой станции…, ну, в смысле, выехали из Омска, доехали до ближайшей узловой станции, там у них состав отцепляют, разворачивают, подцепляют другой, и обратно в Омск. И так они все время, из Омска отъедут… и обратно в Омск. И так все время… И это ладно еще Омск или Хабаровск, а то вообще… какая-нибудь узловая станция с невнятным названием…, и они с этой узловой станции до другой узловой станции и обратно. И… вот так… туда - обратно, туда - обратно………
И не то чтобы я об этом думал, про машинистов и эти локомотивы. Это же странно - думать про локомотивы. Я никогда не мечтал быть машинистом, не представлял себе, что буду прощаться с женой перед долгим рейсом и говорить: "Дорогая, не волнуйся! Через неделю вернусь, не переживай, что со мной может случиться!" А она бы мне отвечала: "Осторожней, дорогой, я слышала в новостях, что на Урале такой снег, такие заносы, поосторожнее, не гони…" Нет, я так не думал и так не мечтал. Просто, ну я же ездил на поезде… На поезде! То есть садился на поезд, ехал в Москву или из Москвы… То есть все мы ехали… Ехал… Ел, спал, смотрел в окно, читал чего-то, беседовал… беседовали, скучали, выходили на станциях, курили… ну, то есть я-то не курю, …но тоже выходил со всеми, как бы покурить, просто так говорят - выйти покурить…… Ну, то есть ехал поезд. Поезд! Не машинисты, паровоз, вагоны и я, а что-то целое, ну, то есть поезд. Целый поезд. А ведет его, …конечно, машинист. Вот так вот - долго, скучно, но… Вот так… Едем.
А тут я узнаю, что он-то едет до ближайшей узловой станции и обратно. И это мне как-то… я не знаю… ну… не понравилось. Просто я узнал об устройстве мира что-то такое, что мне не понравилось. Потому что, когда узнаешь, как что-то устроено… Не то чтобы это перестает нравиться, но от прежнего отношения к тому, об устройстве чего ты узнал,… ничего не остается… Может быть, тебе это и раньше не нравилось, просто начинает не нравиться по-другому. Понимаете… по-другому.
Просто все имеет свое устройство… И мне чаще всего совсем не хочется знать, как что-то устроено. Просто узнается об этом само собой. Или кто-нибудь крикнет: "Посмотри, посмотри… Скорей посмотри!" И ты посмотришь…, увидишь…, то, чего не надо было видеть. А еще, хуже того,… поймешь, как это устроено.
Вот тут я прошу внимания.
То, что я сейчас сделаю, никого не должно обидеть или оскорбить. Потому что я никого не хочу ни обидеть, ни оскорбить. Просто мне нужно объяснить… Но не просто объяснить, а чтобы еще стало понятно! Для этого мне нужно раздеться. Но раздеться не донага,… но а так раздеться… Раздеться не для того, чтобы, ну, чтобы… ну…, ну, понятно…, а чтобы про устройство рассказать… Я останусь в белье. Белье… Мое белье никого не оскорбит, …у меня вполне приличное белье. В общем, одну секундочку… Я сейчас.

Быстро раздевается, остается в трусах. Достает учебное пособие, изображающее внутреннее устройство человека. На нем человек изображен в разрезе, все внутренние органы выделены разными цветами. Хорошо видны кровеносные сосуды, почки, желудок, кишки и пр. Рассказчик устанавливает пособие на стул. Некоторое время смотрит на него. Потом показывает пальцем на нарисованные легкие, а потом показывает, где легкие у него.

Вот у меня такие вот легкие, я ими дышу. Они состоят из таких вот пузырьков, я через горло вдыхаю воздух, пузырьки раздуваются, когда выдыхаю -сдуваются, происходит реакция окисления от кислорода - это нужно, чтоб я жил. Вот это у меня желудок, вот здесь. (Показывает на схеме, потом на себе.) Вот это вот печень, вот это кишечник, вот тут у меня в животе очень много длинных таких кишок. Вот это кровеносные сосуды, вот так вот я ем, …еда по пищеводу попадает в желудок, потом дальше, дальше… Печень и почки тут что-то делают, …потом кишечник, ну, …и пища потом выходит, …ну, …понятно. Вот, в смысле, так вот все и происходит… во мне…

Небольшая пауза.

И вот как к этому относиться ко всему? Ведь я же понимаю, что во мне всего этого (показывает на схему) полным-полно, и что? Я же помню, как в школе увижу такую схему в кабинете биологии, или, того хуже, какие-нибудь заспиртованные органы, или лягушку с разрезанным животом, так у меня сразу руки слабеют, сразу становлюсь такой вялый, сразу начинаю гнуться во все стороны, потому что - ужасно это все, потому что кошка или собачка - красивая целая, …а по отдельности, то есть по частям - ужасная.
Ну а что с этим делать! Так оно устроено. Я отлично помню, как начал понимать, что я тоже имею устройство. Помню, как почувствовал, что мне надо дышать, что у меня грудь вот так вот движется…постоянно, что носом или ртом я втягиваю в себя воздух и что не могу этого не делать, и мне это не понравилось, …потому что - приходится. И то, что приходится моргать, - это ужасно. Потому что не могу не моргать. Оно само моргается. Это плохо.
Или вот, например, ты ложишься на правый бок, ну, спать или, просто, прилег. Лег на правый бок, и в носу правую ноздрю заложило, а потом повернулся на левый бок - правую ноздрю отпустило, а левую заложило. Значит, во мне что-то там перетекает, что-то там во мне происходит, какие-то сообщающиеся сосуды. И я это никак не контролирую, я не могу этим управлять.
Или вот сидишь за столом, что-нибудь выпил или съел, и в животе как заурчит, и кто-нибудь на тебя так посмотрит, дескать, ну как так можно… Но ведь это же не я урчу, я же не хочу этого, это вот это. (Показывает на нарисованные внутренности.) Или икнешь, не дай Бог, …и кто-нибудь так головой помотает, дескать…, а мне и самому стыдно, но я же не могу вот этим там у себя внутри управлять… В смысле, не я икал, не Я. Это оно икнуло (показывает на внутренности), но для всех-то это я икнул… А я что могу сделать… Только извиниться. Не буду же объяснять, что я не хотел этого делать, а что это там внутри само собой…, что мои кишки и мой желудок - это не Я. А где Я?
Ведь я же понимаю, …теперь уже понимаю, что мои руки это тоже не я. Вот, например, я хочу что-то нарисовать, и не что-то, а конкретно, срисовать какую-то картинку. И я вижу, как там нарисованы несложные линии. И вот какая-то линия идет, потом загибается и заканчивается, а мне нужно просто ее точно так же провести… Вот у меня в руке карандаш. Я вижу эту линию. Мне нужно просто в точности так же нарисовать. Я же ее вижу! И не могу. Значит, мои руки - это не я.
Или ноги… Вот я запомнил какой-то танец, помню последовательность движений и сами движения помню. Причем я их, можно сказать, вижу у себя в голове…А мои ноги не могут их повторить. Или по отдельности могут, а подряд - не могут. (Делает несколько нелепых танцевальных движений ногами.) Значит, мои ноги - тоже не Я, а просто мои.
И мой мозг - это не Я. Потому что… Вот, например, я смотрю кино, вижу там знакомую актрису, …ну, не знакомую, в смысле мою знакомую, …а просто, я недавно видел ее в каком-то другом фильме и говорю: "Я эту актрису совсем недавно видел в одном фильме, …такой фильм хороший, как же этот фильм называется? Черт…, как же он называется…, совсем недавно видел…" И все, …кино уже не смотришь, а пытаешься вспомнить, где же эта актриса играла, и весь вечер пытаешься вспомнить, и еще половину следующего дня. А когда тебе совсем не надо, оно само вспомнится. И ты просто плюнешь, в смысле, тьфу ты, черт, какая ерунда! А это значит, что ты же не забыл название этого фильма. Просто ты его не нашел в своем мозгу. Копался, копался и не мог найти. А потом раз, случайно наткнулся…. Или ты кому-то говоришь, …хочешь сказать что-то важное, а тебя кто-то сбил и ты: "Ой, я тебе хотел одну вещь сказать, что-то…, щас, щас… Сбили! Черт! Сбили. Очень важно… И как только хотел тебе сказать…, вот черт, вылетело… Ладно. Вспомню - позвоню". А никуда не вылетело, просто в мозг куда-то залетело, …туда, в глубь мозга. И ты листаешь, листаешь свой мозг…
Потому что мозг тоже не Я, а только - мой мозг. А где Я?
Где Я? Вот… Я?…… Хотя в зеркале себя узнаю… В разном виде узнаю… Расчесываю волосы на голове, смотрюсь в зеркало, брею себя бритвой, …подбираю галстук к рубашке, понимаю, что мне идет, а что не идет, потому что у меня волосы определенного цвета и глаза… А бывает же, вот так утром побреешься, умоешься, оденешься - заглянешь в зеркало - останешься довольным… В смысле, прическа и одежда - все удачно. Пойдешь на вечеринку на какую-нибудь или к кому-нибудь на свадьбу, а там кто-нибудь заснимет все на видео, а еще потом при случае будешь смотреть эту запись и удивляться… Боже, кто это такой? Кто это? Что он делает? Он - это, в смысле, я. Просто Он не такой, как в зеркале, не такой, какого знаю, к какому привык, …а такой, ужасный… Боже, какая ужасная прическа, одежда дурацкая, а жесты, …какие-то мелкие, пошлые… И выражение лица, и гримаса, которую Он все время повторяет… А смеется… А кто-нибудь еще скажет, из тех, кто с тобой вместе смотрит эту запись: "О, смотри-ка, смотри-ка, ты хорошо получился! А вот я… Ну надо же, какой идиот! А ты классно вышел…"
А голос, которым Он, в смысле я …говорит, - это же вообще кошмар, этого же не может быть. Я же слышу, как я говорю, ну, слышу же… А тут какой-то гнусавый, картавый… И, как бы просто так, скажешь: "Что-то звук как-то записался странно, да? Как-то голос звучит плохо". А тебе отвечают: "Да нет, твой голос… нормальный, как всегда… Это мой…"
А голос-то ужасный. Незнакомый голос. Незнакомый… И этого не исправить. С этим вообще ничего не поделаешь. Ничего не поделаешь. То есть, конечно, можно чего-то поправить. Но ведь я же не буду этого делать, я же себя знаю, свой характер. Вот еще характер мой… То есть мои руки, ноги, мозг…, еще характер…
Я ведь к чему это все говорю… Точнее, я к чему подвожу… Я недавно понял… Ну, так же недавно, как узнал про железнодорожников, но не в связи с железнодорожниками, а просто, одновременно, я понял, почему у нас……… Вот тут я не знаю, как лучше сказать - "у нас в стране" или "русские люди". В общем, почему они любят грузинскую музыку. Точнее, не саму музыку, а как грузины поют хором. Я и сам люблю, или, точнее, говорю: "Как я люблю, когда грузины поют хором!" А как можно любить то, чего не знаешь? Потому что те, кто считают, что они любят грузинскую музыку, они и слышали-то всего две-три песни, где-нибудь в какой-нибудь передаче или в кино. И могут вспомнить только "Долго я могилку искал" и "Где же ты, моя Сулико". То есть помнят только про Сулико. По-русски!
Грузины, и правда, - прекрасно поют! Но тут дело не в этом, просто…, ну, как сказать…, на самом деле - очень хочется в Грузию… Хочется в Грузию, к этим людям,… которые так поют… Которые так поют - как нам нра

Ответить С цитатой В цитатник

alan_alexander_meyer обратиться по имени Суббота, 19 Марта 2005 г. 19:58 (ссылка)

есть много мужчин и женщин, которые все это покупают. А они это покупают не потому, что им нечего одеть, а потому, что у них есть желание и смысл это покупать. И они покупают эту дорогую одежду не на последние деньги. Потому что, если ты купил такую одежду, в ней же надо куда-то выйти, а туда, куда хотят в такой одежде, без денег не пускают. И значит, есть много людей, у которых достаточно денег, а главное - смысла все это покупать, и носить… А рядом с холодными витринами дорогих магазинов, теплые окна ресторанов. И там, в ресторанах, видно, как двигаются живые икринки людей. Они там сидят и едят тоже не на последние деньги. И чаще всего они там сидят и едят, не потому, что они голодные, потому что по-настоящему голодные люди в ресторан не ходят. Но даже если ты не хочешь есть… а куда еще идти вечером? А если ты пришел в ресторан, значит - надо есть.
И мелькают бары с забавными и лихими названиями. И в окне какого-нибудь бара мелькнет бармен. И у него за спиной так много бутылок, они яркие, разноцветные, а ты никогда не пробовал эти напитки. Но если этих напитков так много, то значит, есть много людей, которые любят именно эти напитки, и эти напитки стоят недешево. И их пьют тоже не на последние деньги, потому что на последние деньги пьют совсем другие напитки. Но ты мчишься мимо, и на проспектах так много машин, которые заправлены бензином. Они заправлены бензином тоже не на последние деньги, потому что кому же в голову придет на последние деньги покупать бензин?! И я еду в такси, и у меня в кармане тоже не последние деньги, и это что значит, что я счастливый человек, что ли?
Но я еду мимо всего этого. Еду туда, куда езжу всегда. Потому что сегодня вечер не для экспериментов.
И вот, я уже сижу в знакомом мне месте, за своим привычным столиком, и пью то, что всегда. И я настроен на прием сигнала. Мне нужен сигнал, что я нужен городу. И вдруг я получаю этот сигнал. Город высылает мне навстречу делегата. Это – женщина. Она посылает мне длинный, тягучий, тяжелый и очень определенный взгляд. Я его выдерживаю, и через некоторое время я посылаю ей ответный взгляд, такой же тяжелый, тягучий, и еще более определенный взгляд. И она выдерживает его. И вот мы уже сидим вместе.
Она держит в длинных пальцах длинную тонкую сигарету, выпускает из красного рта дым, улыбается, и молчит. А я рассказываю ей всякие глупости, а потом встаю, говорю «извините, я сейчас», и иду в туалет. Иду по какой-то такой странной, затяжной траектории, и понимаю, что уже прилично выпил. Но вот туалет, и дверь за мной захлопывается, и музыка, которая играла в баре, становится тише. И белый кафель… потом перед глазами писсуар, а потом умывальник. И ты моешь руки, поднимаешь глаза и встречаешь в зеркале свое лицо. А лицо немного вытянулось от алкоголя, оно какое-то странное, неузнаваемое. И на нем какая-то дурацкая улыбка. Та улыбка, которой я улыбался там, за столиком, а потом забыл убрать её с лица, пришел с ней в туалет, и понял, что ей здесь не место. И ты стираешь эту улыбку, глядя в зеркало… А глаза-то трезвые. И в них хорошо видна трезвая душа. А как душа может быть пьяной?!
И в этот момент ты отчетливо понимаешь, что туда, за столик, возвращаться не надо. Потому что, лучше всего было бы немедленно, тайком, рассчитаться с барменом, и улизнуть. Потому что ты отлично знаешь все, что будет дальше. Потому что ты чувствуешь, как пульсирует сейчас этот город. Ты знаешь, что весь этот город наполнен любовью. Но вся эта любовь похожа только на короткие штыковые атаки. И потом всем бойцам стыдно! Потому что эти атаки короткие, и потому что штыковые.
А ты стоишь, моешь руки, а за спиной дверь открывается, кто-то входит в туалет – музыка становиться громче, дверь закрывается – тише, открывается – громче. Закрывается – тише. А потом кто-то подтолкнет тебя, и спросит: "Ты че, мужик, будешь свои руки до дыр мыть, что ли?» И ты потерял взгляд в зеркале, и почти без сомнений вышел из туалета, вытирая мокрые руки о пиджак. И вернулся к столику, и, перекрикивая музыку, спросил: «Та..а..к, на чем мы тут остановились?»
А потом вы будете мчаться в такси в то место, которое называется ее домом. А дальше все понятно.
А потом утром вы выскакиваете в город, но город совершенно другой. Утренний город, он весь черно-белый, подробный, и все очень близко к глазам. И все терзает. Но сильнее всего терзает таксист, который везет вас домой. Он терзает звуком какой-то радиостанции, которую предпочитает слушать. А радиостанция терзает голосами дикторов, которые сообщают какие-то чудовищные новости или кошмарный прогноз погоды.
Но вот вы возвращаетесь к себе домой, и стоите под душем, и моете свое туловище, которым вы, собственно и являетесь. И очень стыдно. Но не за то, что было ночью, а за те надежды, с которыми вчера вы выскакивали из дома. Вот за эти надежды стыдно.
А что ты надеялся найти? Что ты надеялся найти в этом городе? Ночью в баре? Ты что, надеялся встретить? Чудо? Любовь? (откашливается). То есть повстречать женщину, с которой бы прожил всю жизнь, вырастил бы семерых детей, и умер бы с ней в один день? Нет! Ты то, что хотел, то и получил! Поэтому, немедленно скажи спасибо городу, умойся, и иди на работу. И ты идешь на работу. А работа – это такое место, где ты ничего не чувствуешь – ни времени суток, ни времени года. Вот такое вот место, называется – работа.

Женщина возвращается в комнату, зажигает свет. Мужчина бросается к окну, хватает ветки, и машет ими. Женщина отдергивает штору, подходит к телефону, набирает номер, говорит:
Алле!…
Я уже вернулась…
Да, был прекрасный вечер. Спасибо.
Я уже скучаю…
Очень, очень…
И я тебя…
Нет, я сильнее…
(И так далее. Она уходит в глубину комнаты. Не слышно, что она говорит.)

Мужчина бросает ветки, берет длинную тонкую проволоку, на конце которой маленький тряпочный мотылек. Мужчина «бьется» мотыльком в окно и продолжает говорить:
Ну конечно, у этой женщины должен быть мужчина. Не моряк или летчик, а мужчина. И уж тем более, не космонавт. Он должен быть, и это нормально. Если бы его не было, было бы ненормально. И между ними есть все то, что должно быть между мужчиной и женщиной. Это понятно. Он же не только звонит ей по телефону, и они не только встречаются, и гуляют по аллеям парка, а потом, допустим, едят мороженное в кафе. Нет, между ними есть все, то, что должно быть. И главное, у этого мужчины есть его место в жизни этой женщины. Но я не могу позавидовать этому мужчине. Потому что мне нужно мое место в ее жизни, именно мое. Поэтому я не могу ему позавидовать. Мне гораздо проще позавидовать летчику.
(В этот момент мотылек «улетает»)

Потому что, допустим, я выхожу на работу из дома, а из соседнего дома выходит летчик, и тоже идет на работу. А в городе дождь и слякоть. И мы идем на работу, но только у меня моя работа, а у летчика работа – самолет. И он приедет на свой мокрый аэродром, сядет в холодную кабину самолета, но через пятнадцать минут его лайнер вырулит на взлетную полосу, а еще через пятнадцать минут он прорежет облака, и будет лететь над облаками. И для него будет светить солнце, и над ним будет синее небо. А облака под ним будут белоснежные. А я буду там, под этими облаками, в городе. И для меня солнца не будет, и из этих облаков на меня будет падать всякая дрянь. А под ним будут облака. Под ним будет небо.

(Говоря это, мужчина натягивает над комнатой белое полотнище, освещает его синим светом, и это полотнище становится «небом»)

Мужчина продолжает:

Когда вдруг обрушиться любовь, вдруг обнаружишь странные вещи. Например, меня очень раздражала какая-то песня, потому что эта песня была дурацкая, и именно поэтому ее часто крутили по всем радиостанциям. И исполняла эту песню какая-то пошлая блондинка с большим ртом. Но в этой песне пелось о любви. И я вдруг понимаю, что песня хоть и плохая, но не бессмысленная! И, в общем-то, эта песня про меня. И та песня, про человека, который валил лес в лагерях, которого ждала женщина, но… увы. Эта песня тоже про меня… За исключением лагерей и леса, конечно. И так много, оказывается, песен про меня. А еще, я раньше видел какие-то фильмы, и они казались мне надуманными, потому что они были о любви. А тут смотрю и понимаю, что эти фильмы правдивые, и все эти фильмы про меня. Оказывается, так много фильмов снято про меня. И пьесы Шекспира… они мне всегда нравились, но казалось, что Шекспир что-то как-то переборщил, как-то он чересчур сильно… А тут читаешь снова, и думаешь, что-то Шекспир даже не дописал. Можно было посильнее. И надо было ему у меня кое-что спросить. Я бы ему рассказал, как оно бывает. И вообще – так много музыки, картин, стихов про меня, что я обнаруживаю себя в центре внимания мирового искусства.
И даже те стихи, которые запомнились с детства, запомнились потому, что память была не испорчена и свободна, так вот, эти детские стишки вспоминаются, и оказываются прекрасными стихами про меня сегодняшнего. Например, этот стишок про Бычка:
Идет бычок, качается, вздыхает на ходу,
Ой, доска кончается сейчас я упа….
Это же про меня! Я тоже вижу, что все бесполезно, что вот моя жизнь… но я иду. Может быть не очень красиво иду, но не трушу… Про меня.
А стихотворение про Зайку – это не просто шедевр поэзии, это просто поэма моей жизни.
Зайку бросила хозяйка,
Под дождем остался зайка,
Со скамейки слезть не смог,
Весь до ниточки промок.
Хозяйка бросила, не хозяин. А он не смог слезть, не смог… Заяц не смог слезть со скамьи! Это же смешно! Да он гордо остался там сидеть. И промок не только от дождя, и даже не столько от дождя, сколько от слез. Но заплакал только под дождем, чтобы никто не увидел его слез…
Но так хочется верить, что где-то там, за окном та самая женщина слушает какую-нибудь песню, которая не только про нее или про меня, но про нас. Такая песня, которую и она, и я - мы оба любим. И если есть такая песня, и она там звучит, за тем окном, значит, между нами уже что-то есть. И это уже что-то. И появляется надежда. Но обязательно нужна какая-нибудь такая песня…

(Звучит старая песня. Женщина заканчивает разговор по телефону, подходит к окну. Мужчина за окном зажигает маленькие лампочки, которые на фоне неба кажутся звездами.)

Мужчина продолжает:
А когда наступает ночь, иногда удается уснуть. В состоянии любви это не так уж просто. Но иногда получается. И это очень полезно, иногда спать. А во сне может показаться, что ты летишь, хотя, конечно, ты лежишь в своей постели, но кажется, что ты летишь. И Земля летит. С одной стороны она освещена солнышком, а с другой – Луна и звезды. С одной стороны – зима, а с другой – лето. Но все это летит, и Солнце летит, и звезды, и Луна. И летят самолеты и космические корабли. И светятся окна в городах, и маленьких деревнях. И все друг другу посылают сигналы. И в хорошем сне кажется, что все эти сигналы долетают до адресата, и в ответ тоже летят сигналы. И еще во сне есть ощущение, что можно оказаться где угодно.

(Женщина гасит свет в комнате, задергивает шторы, и уходит. По небу «пролетают» маленькие модели самолетов, которые приводит в движение мужчина. Потом по небу «пролетает» спутник. Спутник подает звуковые сигналы, и мигает лампочками.

Мужчина продолжает:
А вот я сказал, что во сне можно оказаться где угодно. Но обычно оказываешься там, где неугодно. Да-да, почему-то постоянно оказываешься в неприятных местах. И хочешь оттуда убежать, а во сне бегать не получается. И вот лежишь ты в своей постели, и дрыгаешь ногой, как спящая собака на коврике.
А где хочется оказаться? Куда можно хотеть? Как правило, хочется туда, где ты никогда не был, где тебя точно не ждут, где ты точно никому не нужен, и тебе не будут рады, то есть это такое место, к которому ты никакого отношения не имеешь. Что это за место? Это, конечно, Америка!
Зато в Америку можно хотеть безответственно. Потому что ты видел так много американских фильмов, а в этих американских фильмах все герои такие… одинокие мужики, у которых, кажется, с любовью все в порядке. И они все неопределенного возраста, и очень неопределенного образования. Зато они так молчат, и, кажется, что-то знают. И такой герой, обычно, едет на своей лошади, едет, едет, и приезжает в маленький городок, в такой - сити. А в этом городке творится, черт знает что. Горстка негодяев мучает всех приличных людей. Не дает нормально жить. И еще в городе живет красавица, но у которой была явно какая-то очень непростая судьба, и поэтому самый главный негодяй имеет над ней странную власть. Но наш герой приехал, очень быстро во всем разобрался, и начал отстрел. Быстро уничтожил всех негодяев, а тех, кто подавал какую-то надежду на исправление, он перевоспитал. Дольше всех он сражался с главным негодяем, но, в конце концов, убил и его. И все! Город очищен от скверны. Можно в нем жить, и быть счастливым. И наша красавица в него, конечно, уже влюблена. Но он шасть в седло… и куда-то в сторону Великого каньона. И вот это вот, как-то хорошо…
Но я ведь не могу об этом всерьез мечтать. Потому что я даже на лошади ездить не умею. Но зато я могу надеяться, что можно спастись от любви, если ехать по бесконечному американскому хайвею, ехать, не встречая ничего на своем пути, ехать, конечно же, в Лас-Вегас. И тогда есть надежда уехать от любви. Потому что очень много американцев, судя по их фильмам, едут по Америке, и им не до любви… им хорошо. Но, конечно же, нужно ехать на большой американской машине… и непременно по Америке.

(В этот момент мужчина садиться на край комнаты, и оказывается за окном. Окно немного опускается вниз, и он сидит за окном, как в автомобиле. Звучит музыка, мужчина изображает, что едет за рулем.)

Мужчина продолжает:
И впереди будет только дорога, а по бокам пустыня. И будет казаться, что ты едешь медленно, потому что в американских машинах скорость обозначена в милях. И на спидометре будет восемьдесят миль в час. Будет казаться, что едешь медленно, а на самом-то деле сто пятьдесят километров. И можно ехать по какому-нибудь штату… А какие я знаю американские штаты? Айдахо, Вайоминг, Колорадо, Массачусетс, Техас… Да не важно, по какому штату ехать. Все равно приедешь в Лас-Вегас. И по дороге встретиться только маленькая заправочная станция. Но ты посмотришь – бензина достаточно, и поедешь дальше. И можно въехать в дождь.
(В этот момент по окну начинает струиться вода.)
Но это не страшно.
(В этот момент на окне начинают работать автомобильные «дворники»)
Мужчина продолжает:
В американских фильмах дождь всегда теплый, и какой-то синий. Поэтому можно мчаться через дождь… А вот там… где-то справа, светиться неоновой вывеской какой-нибудь маленький мотель с каким-нибудь названием… «Яблочный пирог», или «Спелая вишня». И там, конечно же, ждет блондинка! Такая блондинка, которая в Америке была бы вполне достаточна… Но ты проезжаешь мимо, и даже добавляешь газа. А на рассвете ты обязательно въедешь в Лас-Вегас. И въедешь сразу в центр. Потому у Лас-Вегаса есть только центр. Невозможно себе представить, чтобы у Лас-Вегаса были окраины или спальные районы. Как можно себе представить спальные районы или окраины Лас-Вегаса? Точно так же, как невозможно представить, как Супермен или Бэтмен писает или какает. Да у них нет этих органов! Вы видели, чтобы у них на комбинезонах были молнии, ну, в смысле… застежки?
Можно ехать, конечно, и по родной стране, тут тоже длинные дороги. Но здесь ты все знаешь, здесь будет все не так. И дождь будет серый и холодный. Да-да, ты знаешь, что будешь ехать, ехать, будут попадаться какие-то деревни со старухами возле магазинов. Потом пойдут дачные поселки, потом какие-то склады, овощные базы, полуразрушенные фабрики или комбинаты, придется обгонять грязные, гремучие, обдающие тебя черным дымом грузовики. И вот еще чуть-чуть… и начнутся спальные кварталы города Челябинска… или Омска. Но даже если ты не был ни разу в Челябинске или Омске, а побывал в Перми, или живешь в Новокузнецке… ты знаешь ВСЕ и про Челябинск, и про Омск… Подробно! И тут надежды нет. Здесь есть много-много всего. Много усталых людей… Но нет того, что нужно тебе… Нет спасения…Но в этот момент ты, как правило, просыпаешься. Потому что ты уже проехал всю Америку насквозь, и все равно приехал в свой родной город. И наступает утро.

(Окно поднимается вверх, и комната становится похожа на приподнятую маленькую сцену. Мужчина гасит «звезды».)

Продолжает:
И утро наступает в Европе. Утро освещает бесконечные поля, которые похожи на квадратики и треугольнички, и во всех маленьких городах и деревнях стоят остренькие церкви, и на этих церквях звякают колокола. А между этими городками, деревнями лежат извилистые дороги, и кто-то едет на своей машине по этой извилистой дороге. Это вы. И на эту дорогу, как бусинки на ниточку, нанизаны двадцать пять городков. И вот этот человек въезжает в один из этих городов, и при въезде читает на табличке название этого города. А через три минуты он читает это же название, но только перечеркнутое красно полосой. Потому что город закончился. Потому что в этом городе одна улица, остренькая церковь, муниципалитет с флагом, школа, кладбище, и кафе. И на улице возле кафе, за столиком, сидит человек. Он здесь живет. Он пьет свою дневную кружку пива и смотрит на дорогу. А по дороге едете вы. И пока он пил кружку пива, мимо него проехало двадцать пять автомобилей. И вы за день проехали двадцать пять городков, и получается, что ни он сидит, и не вы едете, а на самом деле, вы оба движетесь навстречу друг другу с одинаковой скоростью. И этот человек пьет пиво с серьезным лицом. Потому что он находит много смысла, достоинства, и даже гордости, в том, чтобы жить в этот городке, и никуда не дергаться. А вы находите много смысла, достоинства, и гордости, в том, чтобы мотаться на своей машине, и поэтому тоже едете с очень серьезным лицом.
И еще по этим дорогам мчатся большие грузовики, в которых сидят большие серьезные мужики. У этих мужиков большие усталые руки, усталые глаза и спины. Они гордятся своими грузовиками, и тем, какую они важную и нужную работу делают. И все дороги им знакомы. И в каком-то привычном месте кто-то из них берет себе проститутку в кабину, и делает с ней все с очень серьезным лицом. Да и проститутка тоже не шутит. И все это очень важно. И они везут из одного города в другой что-то совершенно необходимое. Допустим, в одном городке выращивают отличную брюссельскую капусту, а в другом городке отличную картошку. Вот они привозят туда брюссельскую капусту, выгружают, загружают картошку, и везут ее еще куда-нибудь. И это - очень нужное дело. И они хорошие мужики. Но кто-нибудь им бы сказал: «Сделайте свои рожи немножко попроще, не надо с такими лицами ездить!» И мне бы кто-нибудь подсказал то же самое, и всем бы, наверное, стало лучше.

(Мужчина уходит в глубину комнаты. На авансцену выходит женщина, садится, и обращается непосредственно к зрителям.)

Женщина:
Как же странно иногда бывает в жизни. Ты живешь, живешь какой-то обычной жизнью, и друг в ней появляется человек. Мужчина. Точнее, сначала ты появилась в его жизни. А ты сама его сначала не заметила. Но он появился, и ты его увидела каким-то боковым зрением, точнее, даже не самого, а какой-то силуэт, и не придала этому значения. Но постепенно этот силуэт становился все отчетливее, определеннее, и вот ты видишь перед собой конкретного мужчину. А ты, конечно, до этого мечтала о том, что кто-то в твоей жизни появится, и у тебя не было никаких сомнений, что ты достойна счастья. Но этот конкретный, определенный мужчина не имел ничего общего с тем прекрасным, размытым образом, который ты себе рисовала. И вот ты смотришь на этого мужчину, и думаешь – нет, это совсем не то, что тебе нужно. Но этот мужчина делает так много усилий, чтобы стать ближе к тебе, он так настойчиво пытается ворваться в твою жизнь, его становится так много. Он везде. Он встречает тебя после работы, поджидает где-нибудь, провожает, постоянно звонит, что-то говорит или молчит в трубку, и ты понимаешь, что это он. И оттого, что его так много ты даже боишься включить телевизор, потому что думаешь – вот включишь телевизор, и он там появится.
Но однажды, сидя с друзьями в кафе, ты вдруг подумаешь: вот интересно, а где сейчас этот человек, и почему он сегодня ни разу не позвонил? А потом подумаешь – ой, а почему я об этом подумала? И как только ты об этом подумала, через некоторое время ты понимаешь, что ты вообще ни о чем другом думать не можешь. И весь твой мир, в котором было так много друзей, всяких интересов, сужается до этого человека. И все! Тебе остается только сделать шаг навстречу этому человеку, и ты делаешь этот шаг… И становишься такой счастливой. И думаешь – а почему я раньше-то не делала этот шаг, чтобы быть такой счастливой? Но это состояние длится совсем не долго. Потому что ты смотришь на этого мужчину, и вдруг видишь: а он успокоился! И он успокоился не потому, что он добился тебя, и ты ему больше не нужна. Ты ему очень нужна. Но он просто успокоился, и может дальше жить спокойно. Но тебя-то это не устраивает. Ты хотела совсем не этого. Ты не можешь точно сказать, чего именно ты хотела, но точно не этого. И ты начинаешь устраивать провокации – хватать чемодан, уходить, чтобы тебя останавливали, чтобы на некоторое время вернуть то, что было вначале, чтобы вернулась, хоть ненадолго, та острота и трепет. И тебя останавливают, возвращают… А потом перестают останавливать, и ты возвращаешься сама. И все это ужасно, нечестно, но может длиться очень долго. Очень долго…
Но в одно прекрасное утро ты просыпаешься, и вдруг понимаешь: «А я свободна, все кончилось…» И постепенно снова возвращается интерес к жизни, ты обнаруживаешь, что в мире есть много прекрасных вещей: вкусная еда, интересное кино, книги. Возвращаются друзья. И жизнь прекрасна! И в ней много-много счастья. И много приятного. Конечно, не такого прекрасного и сильного, как любовь, но все-таки. И ты живешь. Но, правда, с этого момента ты живешь очень, очень осторожно. Чтобы опять, не дай Бог, не сорваться в это переживание и боль. Живешь осторожно, осторожно… Но продолжаешь чего-то ждать… надеяться.

(Женщина встает, и уходит. Мужчина выходит из глубины комнаты, в руках у него небольшой мегафон.)

Мужчина говорит:
Иногда, совсем редко, можно идти по городу, в котором ты все знаешь, и идешь, не глядя по сторонам, и смотришь … ну, как обычно… И вдруг ты ловишь такое время суток, такое удивительное время дня, которое длится совсем недолго. Это – летние сумерки. Вот так идешь, идешь, и вдруг увидишь, что что-то изменилось. А просто солнышко село за дома, но еще светло. Светло, как днем. Но краски стали отчетливее, и при этом мягче. Из-за того, что уже много времени на часах, и по всем ощущениям уже вечер, машины начинают зажигать габаритные огни, и в домах зажигаются первые окна, хотя еще светло. И все очень ясно видно. Ясно и далеко. Но это чудесное время длится совсем недолго, каких-нибудь полчаса. А потом наступит просто вечер. И оттого, что все так ясно видно, ты вдруг видишь, что в тебе любви больше нет, она ушла. А это еще страшнее, чем самая несчастная любовь. И ты вдруг обнаруживаешь в себе такую пустоту, и при этом так много силы, что просто берешь и взлетаешь над улицей. Отталкиваешься от асфальта, и взлетаешь. И летишь над городом, над знакомыми улицами, и даже не удивляешься этому. И думаешь: а куда лететь? Вот уже под тобой поля, городки, деревни, церкви, речки блестят И в этом пейзаже так много нежности, тоски, печали. А интересно, есть ли здесь любовь? И ты крикнешь из-под облаков, не надеясь, что тебя кто-то услышит (кричит в мегафон): А любви-то нету! И подумаешь: стоп, стоп, где же можно встретить любовь, куда лететь? Здесь я все знаю, Америку я проехал насквозь. В Европе побывал. Куда лететь? И тогда я разворачиваюсь и лечу туда, где есть надежда, в те края, про которые я ничего конкретно не знаю, а только что-то слышал… Я лечу на восток.
Сначала, конечно, на Ближний (Восток). А что я знаю про Ближний Восток? Только то, что каждый день показывают в новостях. И я как раз то же самое и вижу. Серьезных мужчин с бородами и автоматами, и много женщин с тканями на лицах. Здесь, кажется, любви вообще никогда не было. Но я об этом им не кричу. Потому что еще начнут стрелять. И я лечу дальше, к обломкам древних цивилизаций.
И вот подо мной Египет. А что я знаю про Египет? Я то, что знаю, то и вижу. Я знаю, что там есть пирамиды, верблюды, и Нил. И я вижу только пирамиды, вот верблюды, а вот Нил. А любви здесь нету, она тут давно кончилась. Она кончилась тогда, когда была построена последняя пирамида. Поэтому она и была последней. А верблюды здесь вообще ни при чем. А куда лететь дальше? И я лечу к Индии.
Я знаю, что в Индии жили такие люди, которые так долго практиковались в любви, что смогли написать книгу, которая полезна во все времена. Это «Камасутра». Мне нужно увидеть этих людей. И задать им один единственный вопрос (кричит в мегафон): А был ли смысл так долго практиковаться? Но вот подо мной Индия. А я не знаю, как зовут этих людей, и где они живут. Я знаю про Индию только то, что там слоны и чай. И я вижу только слонов, и чайные плантации. Но мне этого не надо. Слоны, конечно, очень хорошие животные, но они тоже не при чем. А чаю мне сейчас не хочется. И тогда я лечу к океану.
А на океане огромные океанские лайнеры, и паруса яхт. Вот, где должна быть любовь! Но я подлетаю к шикарной яхте, и вижу на ней только силиконовых красоток в бикини, и хозяина яхты. У хозяина круглый животик, тонкие ноги, шорты до колен, и темные очки. И я кричу ему (кричит в мегафон): Сэр, а ведь у вас проблемы! И лечу дальше.
Я подлетаю к белоснежному лайнеру, лечу вдоль борта, и заглядываю в иллюминаторы кают первого класса, а там везде смотрят порно. А в каютах второго класса это порно производят. А на мостике этого корабля стоит капитан. Красивый. Я подлетаю к нему, и говорю (кричит в мегафон): Сэр, а вы знаете, что творится у вас на корабле? И лечу дальше. Я лечу к Антарктиде.
И вот мне уже становится холодно. И подо мной первые льдины, и киты пускают фонтаны. Я опускаюсь в Антарктиде на лед, и вокруг меня пингвины. Пингвины чудесные. С ними, правда, любви не получится, но их можно взять на руки, погладить, поцеловать, они твердые, приятные. Потом можно поставить их на место, а они не уходят. Вот так всех перегладил, перецеловал, и надо улетать. А подошвы примерзли. Но сил достаточно. И я взлетаю без подошв. И лечу. И вот подо мной Австралия.
А в Австралии только кенгуру, медведи коалы, и утконосы, ехидны. Я пролетаю над ними, мне сейчас не до них.
И вот Тайланд. А там, в высотных гостиницах, творится, черт знает, что. Там тайский массаж. Льются литры спермы. Мне этого тоже не надо. И я лечу дальше. И вот подо мной Тибет.
Я вижу там тибетских монахов. Они трудолюбивые ребята. Они там все чего-то делают. И я понимаю, что в общем-то неплохой вариант. Но не сейчас! И я кричу им (кричит в мегафон): Ребята, вы молодцы! Я к вам, может быть, еще прилечу. Но не сейчас. Не сейчас. Только никуда не уходите!
И вот подо мной уже Япония. А там, среди шума Токио, все-таки есть островок мудрости. Там сидит мудрец, и смотрит, как цветет сакура. И я кричу ему (кричит в мегафон): Мужик, ты молодец, ты посиди, никуда не уходи, мне надо с тобой поговорить, но не сейчас.
И вот подо мной уже Сибирь, а там мчатся поезда по ниточке транссибирской магистрали. И я лечу над транссибом, чтобы не заблудиться. И пролетаю над городами, поселками, где так много жалости. Моей жалости, ко всему. Ко всему тому, что там есть. И там очень много моего сочувствия и понимания. Сочувствия моего и сочувствия мне. Но нет любви. Той любви, которая ушла…Но вот я уже снова подлетаю к своему городу, только с другой стороны. И моя страна оказалась тоже маленькой, а транссиб не таким уж длинным. Я пролетел пол мира, а за это время ничего не изменилось. Прошло каких-то пол часа. И просто наступил вечер. Конкретный вечер. И зажглось десятка два окон. Но как приятно вернуться. Я опускаюсь ровно в то место, откуда стартовал. И чувствую, что асфальт теплый. Чувствую, потому что подошвы остались в Антарктиде. И я иду без подошв. А там, в окнах, так много мужчин и женщин, и им, я надеюсь, хорошо. А я опять ни при чем. Как когда-то, когда мне было тринадцать лет, и я смотрел в окна с надеждой. Но если бы какая-нибудь женщина спросила меня в этот момент: «Мужчина, а куда вы идете?» – то я бы ответил:
(говорит в мегафон) – Я иду восвояся. Знаете такое место? Вот туда я иду.

(В комнате появляется женщина. Она очевидно расстроена. Звонит телефон, она подходит к телефону. Берет трубку.)

Женщина говорит:
Алле!…
Ну, если мы с тобой разговариваем, значит, я уже дома. Зачем задавать глупые и бессмысленные вопросы…
Я не хочу с тобой говорить…
Я не хочу сейчас с тобой об этом говорить…
Я могу не хотеть?!…
Я ничего не хочу объяснять. Потому что, если я должна что-то объяснять – это значит, что ты вообще ничего не понимаешь!… Ни про меня, ни про нас…
Что-о?!
Все. Я кладу трубку!

(Бросает трубку. Садится на пол рядом с телефоном. Мужчина садиться рядом.)

Мужчина говорит:
Когда мне нравится какая-нибудь песня… Какая-нибудь хорошая песня, мне всегда очень хочется танцевать. А какая песня может сильно нравиться? Только лирическая. А как можно потанцевать под такую музыку? Только с женщиной. И что это получится за танец? Я же хорошо понимаю, что я уже не юноша, и при этом не танцор. Будет такой дурацкий танец: ее руки у меня на плечах, мои руки у нее на талии, и вот так покачиваемся. Это же смешно! И глупо. Но очень хочется.
Это музыкантам хорошо. Музыкант что-нибудь переживает, но он сочинил музыку, и успокоился, а я её услышал, она в меня попала, и из меня-то она никуда не уйдет. Меня она будет мучить. Я же не музыкант. И поэтому нужен танец. Но, правда, песня должна быть хорошей. Такой… настоящей.
И вот ситуация: есть песня, которая мне нравится, есть прекрасная женщина, и есть я. Чего не хватает? А не хватает как раз нашего танца с этой женщиной под эту песню. И при этом понятно, что этого танца не будет. Не будет никогда. И если это понятно, то можно увидеть всю свою жизнь насквозь до самого конца. И увидеть, что в этой жизни будет много всего, будет карьера, реализация амбиций, деньги… Но все это на хрен вообще, если не будет этого глупого, смешного танца. А его не будет! И тогда возникает вопрос: зачем тогда нужна эта песня, зачем нужна эта женщина, и зачем нужен я. И тут же возникает ответ: а пусть будет! Если эта песня такая прекрасная, то пусть она будет. И пусть будет эта женщина. Это без всяких вопросов. Пусть будет! И пусть побуду я. Какой бы я ни был. Пусть побуду.
Я, конечно же, буду танцевать с другими женщинами, в очень широком смысле слова «танцевать». Но не под эту песню. Эта песня для нашего танца. Для танца. Которого не будет. Никогда! Но я не боюсь, потому что я уже знаю, что я успокоюсь, и жизнь свое возьмет. А чего бояться. Бояться стыдно.
Но я не хочу успокаиваться. Не хочу. И если бы была такая таблетка, которую можно было бы выпить и успокоиться сразу… Стыдно пить такую таблетку. И еще, что значит: жизнь свое возьмет? А где мое?! Где мое?
А песня пусть будет. Только нужно, чтобы была настоящая песня. Иногда этого бывает достаточно… И не страшно.

(Окно опускается, и занимает свое обычное место. Мужчина выходит из комнаты, зажигает звезды, подходит к окну. Берет веточки, машет ими, потом кладет ветки, берет мотылька. Мотылек «бьется» в окно, но мужчина передумывает, кладет мотылька, приводит в движение спутник, который подлетает к окну, и бьется в окно, как мотылек.)

Конец.

«Дредноуты»
Пьеса для женщин. Монолог.
На сцене: венский стул, на котором стоит тазик с водой, возле стула, на полу, лежат несколько бумажных корабликов.
Чуть дальше от зрителей стоит столик, покрытый белоснежной скатертью. На столе стоит пепельница, бутылка красного вина, бутылка открыта. Рядом с бутылкой - бокал, в бокале немного вина из бутылки. Также на столе лежат одна сигарета, пробка от бутылки, и коробок спичек. Но всего этого зритель пока не видит, т.к. все накрыто белоснежной накрахмаленной салфеткой. На салфетке складки оттого, что она была сложена вчетверо и отутюжена. Рядом со столиком венский стул.
В глубине сцены стоит еще один венский стул. Все очень чистое.
На сцене также находится человек. Это мужчина. Он молодой, одет в хорошую, классическую светлую рубашку и простые черные брюки. На ногах хорошие классические не новые туфли, безукоризненно чистые и ухоженные. Он сидит на дальнем от зрителя стуле.

Дредноуты.

(Человек встает с дальнего стула, подходит к стулу, на котором стоит тазик).

- Несколько лет назад… я не помню точно, когда… Помню только, было холодно, и я зашел в книжный магазин. Зашел только потому, что было время… и было холодно. А там… в книжном магазине… как всегда, видишь все Эти книги… и забываешь, что ты хотел купить… ходишь вдоль полок, трогаешь, листаешь… книги. А тут я вообще ничего не собирался покупать.
И вот я наткнулся. Именно, что наткнулся, на красивую книгу с фотографией огромного корабля на обложке. Корабль был серый, мрачный, и с большими пушками. Две трубы, две мачты… Корабль… Зачем я купил эту книгу? Для чего? Что я хотел узнать? Ничего я не хотел… Просто купил.
На сегодняшний день я купил и прочитал массу книг про такие корабли. Про корабли Первой Мировой войны. И мне кажется, я знаю все гордые имена всех этих прекрасных эсминцев, крейсеров, броненосцев. Мне чудится, что я знаю даже номера тех кораблей, которые не имели имен, а имели только номера. Мне также кажется, что я помню фамилии всех участников тех боев. Фамилии адмиралов, офицеров, матросов…
Я успел посетить все главные военно-морские музеи в Англии и Германии. В этих музеях можно увидеть пушки с Тех кораблей, модели Тех кораблей, фотографии и одежду тех людей, которые служили на Тех кораблях… Не надо было покупать тогда ту книгу.
(небольшая пауза)

Но вот, что меня больше всего поразило… в Этих музеях и в связи с Этими книгами. Я обнаружил, что женщины не ходят в Эти музеи, и книг Этих не читают. Они, женщины, Эти книги даже в руки не берут. А в музеи заходят только в качестве скучающих мам или учителей, сопровождающих шумных мальчиков.
А почему они не читают Эти книги? На Этих книгах нет надписи «Женщинам читать запрещено». Эти книги вполне доступны и написаны менее путанным и невнятным языком, чем гадкие книжки о мужской психологии. Книжки о мужской психологии женщины покупают и читают. Хотя там про мужчин написано как про каких-то диковинных животных или про инопланетян с очень странным поведением. А книги про корабли женщины не читают…
А между прочим, именно в книгах про корабли… и про мужчин есть такая информация, которую не найти нигде… ни в романах, ни…. Нигде не найти! Такая информация, которую я хотел бы сообщить и про себя.… Там, в книгах про корабли, есть много про мужские мечты, иллюзии, амбиции.… И есть описания! Да, да, описание мужчин в том состоянии, в котором женщины мужчин никогда не видели. Описание того, как они, мужчины, умирали. Умирали в бою. Короткая и точная информация о гибели кораблей. И цифры – погибшие офицеры и матросы.
Если бы женщины прочитали Эти книжки, то им, может быть, стало бы лучше и легче. Может быть, они бы с большей надеждой смотрели бы на нас.… Да, вот лично на меня. Но я попытался пересказывать кое-что из Этих книг своей жене, и сразу понял, что всем Этим кораблям в семье не место. А если начать рассказывать то же самое каким-то знакомым женщинам… случайным попутчицам… Ну понятно!.. Это невозможно… что о тебе подумают?!

(нагибается, берет с пола бумажный кораблик)

Я отлично понимаю, что это очень избитый и пошлый образ. Мол, какие бы ни были большие корабли, но с точки зрения… (указывает рукой неопределенно вверх). И спустя много лет… Все наши свершения, все наши дела… Какими бы они ни были… Выглядят, как вот такие бумажные кораблики. А что может быть наивнее и беззащитнее бумажных корабликов. И, дескать, все те стальные монстры и чудеса техники столетней давности, выглядят вот так (показывает). Банально! Пошло! (разводит руками) Все понятно.

(пускает кораблик в тазик)

Но поскольку спектакля никакого не будет - пусть плавает… Потому что я ничего другого не придумал. Ничего более трогательного….
Хотя понимаю, что это избито, банально, пошло.
Но пускай….
(пускает в тазик еще пару корабликов)

А еще… я сейчас скажу… весьма графоманский текст. Это будет такой, несколько метафорический, образный, и, конечно же, графоманский текст. Но мне будет приятно его говорить…
Видимо потому-то графоманов так много. Потому что это так здорово производить такие тексты. И кажется при этом, что ты сообщаешь что-то очень значительное. И еще кажется, что у тебя это так хорошо получается…
Но уж позвольте… Чтобы, в конце концов, начать… А точнее, закончить это вступление.
(небольшая пауза)
(продолжает несколько другим голосом)

Однажды я плыл на корабле и видел, как идет снег в море. У меня было странное ощущение по поводу этого. Я не сразу разобрался, что же меня беспокоит, а потом сообразил… Мне было жалко снег. Снег падал большими хлопьями и сразу исчезал. Он даже не таял, не превращался в жижу на асфальте. Нет. Он просто падал в море и исчезал. Сразу.
А еще, этого никто не видел. Никто не видел этого снегопада. Этого бесконечного разнообразия миллионов снежинок и причудливых траекторий их падения. Снег исчезал ни для кого.
И только некоторые снежинки могли немного полежать на палубе нашего корабля. Немного полежать и растаять на палубе… и еще на плечах и волосах тех, кто стоил на палубе. То есть, на наших плечах и волосах.

(отходит от тазика с корабликами)

26 июня 1897 года 165 военных кораблей британского флота выстроились и встали на якорь в виду Спидхеда, в проливе между островами Уайт и Портсмутом.
Это было прекрасное зрелище. Ни у одной страны мира не было флота, хоть сколько-нибудь близкого по мощи к Британскому. Англичане любовались кораблями с берега. А полюбоваться было на что. Огромные нарядные корабли с черными бортами, белоснежными надстройками, охристо-желтыми, почти кремовыми трубами, яркими флагами и элегантными моряками.
Королева наблюдала за парадом в подзорную трубу из замка с острова Уайт. Она осталась очень довольна. Принц Уэльский принимал парад на яхте и тоже остался очень доволен. Публика была так довольна, что… периодически раздавались радостные крики. Корабли салютовали, флаги развивались…
А, плюс к этой радости, все знали, что еще165 кораблей бороздят океаны и моря где-то там…там… далеко. А на параде представлена только половина Британского Флота.
И все те корабли были так ярко покрашены и так величавы, потому что никто и не предполагал, что им придется воевать. Да и кому могло придти в голову напасть на столь мощный флот? Никому.
Но не пройдет и десяти лет, как все чудесные корабли, которым так радовались англичане тогда, во время парада, в июне 1897 года, будут порезаны на металл, перестроены, и исчезнут невесть куда… Только потому, что в 1905 году на верфях в Портсмуте будет заложен корабль флота Его Величества под названием «Дредноут».

(звучит грозная музыка)
(громким голосом)

Эта музыка нужна, чтобы подчеркнуть значимость последнего сообщения. И еще, чтобы стало понятно, что я подошел к самому главному. А музыка такая грозная и тревожная, так как речь пойдет о боевых кораблях и о войне. Если бы у нас тут был настоящий спектакль, то сейчас на сцену вышли бы все персонажи, приняли бы какие-то значительные позы, и спектакль, собственно, и начался бы. Но спектакля не будет… Буду только я… Но у меня есть ощущение, что музыка все-таки тут нужна.

(музыка становится тише)

А сейчас я сообщу ряд фактов, важных цифр и данных, которые я узнал из многих книг и во время посещения музеев. Я сначала сообщу их, а потом попробую объяснить, зачем я все это тут сообщал. Просто все эти факты, цифры и данные произвели на меня такое сильное впечатление, что мне трудно жить… я не знаю, что со всем этим делать. Не знаю.

(музыка стихает совсем)
(небольшая пауза)

«Дредноут» был построен за один год и один день. И это был такой корабль……… Как же объяснить, что это был за корабль? Как вообще объяснить, что такое военный корабль тем, кто никогда не был на военном корабле, а тем более на таком.
Это был невероятный корабль! Это, кстати, был самый сложный механизм, самая современная и дорогая машина в истории человечества, на тот момент времени, конечно. Да и на сегодняшний день – это поразительное сооружение… Ну попробуйте представить себе… Нет, это сложно описать…
Ну, например, высота его корпуса была выше пятиэтажного дома, это без надстроек труб и мачт. Одна пушка главного калибра «Дредноута» весила больше, чем все пушки «Виктории», корабля, на котором держал свой флаг адмирал Нельсон, все вместе взятые. И 12-ти дюймовые пушки «Дредноута» могли стрелять снарядами весом около 390 килограммов на расстоянии более 30 километров. Представляете эти снаряды… Ну вот, вы входите в лифт. Обычный лифт в доме или гостинице, а там рядом с кнопкой написано обычно: грузоподъемность 300 кг. – 4 человека. А тут снаряд 390 кг. И летит на 30 км. И это только прицельная дальность выстрела, а так эти штуковины могли улететь вообще черти куда.
Нереальных размеров двигатель вращал винты. Двигались гигантские орудийные башни весом по 500 тонн, легко двигались – так плавно вращались. И все это могло еще плыть со скоростью 40 км. в час. По воде! Плыть, не тонуть, и при этом стрелять, быть домом для сотен человек и управляться штурвалом, который мог легко крутить обычный мужчина, без особых усилий.
Это был чудесный корабль! И на сегодняшний день он не менее прекрасен и удивителен, потому что корабль… он и есть корабль.
Ну а с другой стороны, построить-то его построили, а что дальше? Что с ним делать, как им пользоваться? Не для парадов же он нужен. А для чего?
И потом, вот, он может стрелять так далеко… А радаров и прочих средств электронного и радионаблюдения еще не было. И на таком совершенном и современном корабле, точно так же, как в стародавние времена, просто стоял марсовый матрос… ну, то есть матрос стоял на мачте и смотрел вдаль. И он, конечно, не мог видеть так далеко, как могли стрелять пушки главного калибра. И к тому же не смотря на совершенство и сложность конструкции «Дредноута», его создатели допустили нелепую ошибку: у «Дредноута» было две трубы, а мачта, на которой стоял марсовый матрос, находилась между этих труб, а когда корабль идет, из труб всегда валит дым, так что этому матросу было ни черта не видно. Т.е. «Дредноут» был подслеповат, хотя и прекрасен.
Ну конечно же… не прошло и трех лет, как немцы построили свой корабль, который мог соперничать с «Дредноутом». И, разумеется, сделали его больше, установили большее количество пушек, дали ему имя «Нассау». Но, увы, все корабли этого класса стали называть дредноутами. Дредноуты и шабаш.
Кстати, немцы строили свой первый дредноут «Нассау» довольно долго, тоже потратили какую-то ужасную уйму денег, но установили пушки так низко, что в открытом море и при хорошей волне они не могли стрелять. А так был очень даже хороший корабль. И он был тоже сделан не для парадов.
Эти корабли сделали для войны.
И… для них устроили войну.
Нет, конечно, сначала сделали еще много других дредноутов и кораблей менее грозных, чем дредноуты. Еще сделали много, много всяких боевых машин… ну, там, танков, самолетов… Но дредноуты были, конечно… самыми интересными штуковинами. И для всего этого начали войну.
Разумеется, для войны было много весомых причин и невероятно сложных хитросплетений и политических извивов… Но желание и возможность испытать дредноуты в деле была не последней причиной, а главное очень понятной. Ну, т.е., по-человечески понятной. Гораздо более понятной, чем все эти политические извивы.
И началась война. В ней участвовало много стран, много полководцев, много людей, чьи имена потерялись… Но меня интересуют дредноуты.
Началась война, она началась и на суше, и на море. Но до дредноутов очередь дошла не сразу. И Англия и Германия боялись пускать в ход такие великолепные и ужасно дорогие корабли. Но главное, никто и никогда не использовал ничего подобного, и никто не знал, что делать с этими великанами. Ну, быстро плавают, ну, далеко стреляют, ну, огромные… А что дальше? А вдруг какой-нибудь дредноут наткнется на какую-нибудь пошлую, дешевую и маленькую мину. И что тогда? И… дредноуты стояли в своих базах, а война началась. И шла без них…
А это по-человечески очень понятно. Например, идешь по рынку, и видишь, как какой-нибудь продавец выкладывает яблоки, хорошие, тугие яблоки. Протирает их, каждое, тряпочкой, и раскладывает. И вот увидишь такие яблоки, и даже представишь, как впиваешься в них зубами, а они хрустят, и даже шипят. И чувствуешь, как сок наполняет рот, и от этого во рту даже станет кисло… И купишь таких яблок, и думаешь о том, как их будешь есть… Но приносишь их домой, а там в вазочке лежат несколько немного запыленных, уже сморщенных яблок, которые ты купил когда-то, и думаешь – ну не выбрасывать же их, надо же их сначала. И от того, что они уже не свежие и невкусные ты их ешь долго, а за это время свежие запылились и сморщились… Так и не удается никогда хороших яблок поесть!
Когда на кораблях британского Гранд Флита и Германского Флота Открытого моря объявили о начале войны, моряки кричали «ура», и в воздух… бросали бескозырки. Они были рады. Они убедились, что все их бесконечные вахты, учения, вся тяжелая служба – это все не зря, это не игра, это все по-настоящему. И они тоже настоящие. И их корабли – это тоже не… ерунда.
Но дредноуты еще долго ждали своего часа.

(небольшая пауза)

Сейчас я расскажу несколько фрагментов истории той войны… Несколько эпизодов, которых, на самом деле, было много. Перечислю некоторые цифры, назову некоторые имена. Я прочитал это… Мне тяжело со всем этим жить. Меня это тревожит, волнует … беспокоит.
Я вовсе не хочу рассказывать эти эпизоды по причине… дескать, мы всё помним, и память героев свята. Да ничего мы не помним. Я лично ничего не помню, как я могу помнить ту войну? Я просто прочитал…
Прочитал о том, как война застала немецкий легкий крейсер «Эмден» у берегов Японии. Крейсер входил в состав дальневосточной эскадры. И вот война. Германия черт знает где. Приказов из Адмиралтейства не дождаться. Кругом враги: Россия, Франция, Англия со всеми своими колониями и морскими базами. А у Германии не было своих морских баз. И было понятно, что кораблю на Родину не вернуться. Не хватит топлива, сил… Да и при встрече с врагом очень мало шансов. «Эмден» был красивый, быстроходный, изящный корабль, но с очень слабым вооружением, и совсем без броневой защиты.
Но командир крейсера «Эмден», капитан I ранга Карл фон Мюллер, решил уйти в автономный рейд. Без приказов и определенных задач он направил свой рейдер на юг. В команде он не сомневался. Он собрал офицеров и матросов и обратился к ним приблизительно с такими словами: «Друзья! Мы далеко от Родины и вряд ли сможем вернуться туда. Вокруг только враги, и никто не желает нам добра. Мы – самый слабый корабль в этом квадрате, и при встрече с противником нас ждет славная, но неминуемая смерть. Так давайте считать, что мы уже умерли!»
Команда ответила на это троекратным радостным «ура». И «Эмден» ушел в свой последний поход. Три месяца они топили вражеские суда… Конечно гражданские, но идущие под флагами вражеских государств. Командир «Эмдена» строго следил, чтобы с обреченных судов снимали команду и пассажиров, и только после этого пускал судно на дно.
Но так не могло продолжаться долго. И в конце осени, когда «Эмден» высадил свой десант на одном из островов к западу от Австралии, чтобы уничтожить британскую радиопередающую станцию, их выследил австралийский крейсер «Сидней». Десантники с «Эмдена» видели, как их корабль поднял якоря и быстро вышел в море. Они не знали, зачем, и не могли знать, что больше не увидят своего корабля. «Эмден» вышел на встречу «Сиднею», который был намного больше и сильнее. Немецкий крейсер принял бой, защищая своих десантников и флаг… и погиб…
А десантники ждали несколько дней. Потом все поняли. Взяли старую парусную рыбачью шхуну, ну, то есть, большую лодку с парусом, и… 8 месяцев добирались до Аравии, а потом пешком, непонятно как, дошли до Турции, единственного союзника Германии в той войне, и прошли маршем по Константинополю, где их парад принял посол Германии в Турции. Маленькая группа усталых мужиков, которые сохранили свою форму… Они выстроились, а командир десантников подошел к послу, отдал честь, и сказал: «Десант крейсера «Эмден» построен». И все. Он больше ничего не сказал. А что можно сказать про него? Молодец!
Он не сказал: «Знаете, мы тут восемь месяцев…» или «Мы маленько устали, нам бы в гостиницу, а то мы поиздержались в дороге…»
Вот, что нужно женщинам прочитать. Вот это! То, как тот офицер сказал. Потому что, если они это прочитают, может быть, они перестанут так вот молча смотреть на нас, вот так смотреть… молча, и качать головой. Или просто, вот так уходить в другую комнату и молчать. Им нужно прочитать это!
Потому, что… а что я могу сказать: «Дорогая, я, между прочим, все в дом, все в дом!…» (машет рукой) Что я еще могу сказать?
Но ведь мог бы! Они же смогли. Тот офицер так сказал. Так почитайте! Всем же лучше будет. Всем!

(небольшая пауза)

Совсем на другом конце света, возле Аргентины, у Фолклендских островов стояли корабли британского флота, которыми командовал контр-адмирал Кристофер Крейдок. Это были старые корабли.
А по другую сторону континента, в Тихом океане, находилась эскадра немецких кораблей, под командованием адмирала Максимилиана фон Шпее. Это были отличные, новые корабли. Два однотипных тяжелых крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау», а также три легких крейсера «Лейпциг», «Дрезден» и «Нюрнберг».
Британское командование посылало глупые приказы Крейдоку, чтобы он вывел свои старые корабли в море, обогнул мыс Горн, вышел в тихий океан, нашел немцев, и уничтожил их.
Адмирал Крейдок отвечал приблизительно так: «Боюсь, что это невозможно, это бесполезно и бессмысленно.» Ему отвечали: «А вы не бойтесь!» Тогда он писал: «Давайте посмотрим правде в глаза…» Ему отвечали: «Давайте не будем…». И его никто не слушал. А в конце концов, даже, обвинили в трусости. Тогда адмирал плюнул. Мне думается, не фигурально, а по-настоящему плюнул… куда-то на пол. Вот так: «Тфу…» И вывел свои обреченные на верную смерть корабли в море, да и сам пошел на встречу смерти. Перед уходом он оставил прощальное письмо для своей жены. Он знал… он все знал.
Крейдок держал свой флаг на старом, но довольно большом крейсере «Гуд хоуп» (добрая надежда), в его эскадру входило два легких крейсера «Монмут» и «Глазго», а также торговое судно «Отранто», на которое поставили пушки и кое-как обшили броней.
Две эскадры встретились 1 ноября. Бой длился не долго. Немцы с большого расстояния расстреливали «Гуд хоуп». Крейдок отчаянно пытался подойти ближе. Его корабль горел, но пушки продолжали стрелять, хотя снаряды не долетали до врага. Потом «Гуд хоуп» взорвался, перевернулся, и ушел под воду вместе с адмиралом и всей командой, почти 900 человек.
Тогда немцы взялись за «Монмут», который с боем пытался уйти, но получил тяжелые повреждения, тонул, и стрелять почти не мог. Но машины крейсера работали, моряки были живы, и флаг спускать не собирались. Немцы методично посылали в «Монмут» снаряд за снарядом. «Глазго» и «Отранто» ушли и скрылись. Оценив свое отчаянное положение, командир английского крейсера развернул свой гибнущий корабль и повел его на «Шарнхорст» с целью таранить врага. Но, не дойдя до немцев какую-то малость, «Монмут» зарылся носом в волну, опрокинулся, и стал тонуть. На немецких кораблях отчетливо слышали, что английские моряки поют. Песня стихла, когда «Монмут» ушел под воду.
Из 754 человек команды не спасся никто. Все погибли. Но флаг не опустили. У немцев в том бою два матроса получили ранения.
А когда гибнет военный корабль, гибнут все. И адмирал, который знает все – и политическую ситуацию, и мировой баланс сил, и оперативную обстановку в квадрате боевых действий… он реально представляет собственные силы, и знает о силах противника. Но вместе с ним гибнет и самый младший матрос, который глубоко в трюме, в жаре, и темноте следит за тем, чтобы машина не снижала ход, чтобы корабль шел. И он, этот матрос, не знает ничего. Но они погибают вместе. А на самом деле, гибнет корабль. И именно корабль не опускает флаг… и поет тоже корабль.
Но эскадре фон Шпее не долго суждено было бороздить волны. Англичане, узнав о разгроме у берегов Чили, разгневались и выслали к Фолклендским островам два броненосных крейсера, которые были вооружены такими же ужасными пушками, как дредноуты, но имели меньше брони, а стало быть, были легче и быстроходнее дредноутов, но гораздо уязвимее.
Для того чтобы разгромить немецкую эскадру было достаточно и одного такого гиганта, но на расправу выслали два корабля, может быть, чтобы одному не было скучно. Их имена были «Инвинсибл» и «Инфлексибл». Впервые такие громадные боевые машины вышли на дело, и этого, конечно, не мог ожидать фон Шпее. Но «Инвинсибл» и «Инфлексибл» были неотвратимы, как сама смерть.
Незадолго до этого на одном из приемов одна дама преподнесла адмиралу фон Шпее букет цветов. А он сказал ей? «Приберегите его для моих похорон»…

(маленькая пауза)

Ну, это он сказал очень по-пижонски. Не хорошо это он сказал. Все-таки женщина ходила, покупала цветы. Мне не нравится, как он это сказал. Понт это был! Такой морской понт. Ничего хорошего. Но с другой стороны, фон Шпее знал, что скоро на его кораблях кончатся снаряды, до Германии много тысяч миль, гибель английской эскадры ему не простят… и смерть близка. Так что, он не трепался, он знал, о чем говорил. И он также знал, что у него не будет могилы. Поэтому он мог так… А я что могу сказать? Разве я могу сказать: «Дорогая, прибереги это…» Для чего? Что прибереги? С какой стати?

(машет рукой)

Когда вахтенные матросы на «Шарнхорсте» и «Гнейзенау» Увидели на горизонте дым, и треногие мачты – отличительный признак британских дредноутов и броненосных крейсеров, фон Шпее сразу понял, что смерть его пришла. Он отдал приказ «Дрездену», «Нюрнбергу» и «Лейпцигу» уходить, а сам принял бой. Англичане били с такой умопомрачительной дистанции, что прекрасная выучка и сноровка немецких канониров была бесполезна. Пушки немцев не добивали до англичан.
Вскоре «Шарнхорст» загорелся и стал заваливаться на бок. Англичане предлагали сдаться, но над горящим немецким крейсером трепетал флаг, и никто не собирался его опускать. Потом, объятый пламенем корабль, опрокинулся и затонул вместе со всей командой (почти 800 человек) и своим адмиралом. До последнего момента одна небольшая пушка на гибнущем крейсере продолжала вести огонь. Даже, когда корабль опрокинулся, и орудие было направлено просто в небо, немецкие моряки стреляли.
«Гнейзенау» тщетно пытался прикрыть корпусом гибнущего «товарища». В него самого попало более 50 огромных английских снарядов (помните, те, которые по 390 кг.). Почти вся команда погибла. Когда немцы расстреляли весь боезапас, и не могли продолжать бой, командир «Гнейзенау» приказал открыть кингстоны. Оставшиеся в живых прокричали троекратное «ура» и крейсер ушел под воду. Англичане выловили из воды немногих уцелевших матросов и младших офицеров.
Легкие крейсера тоже были потом настигнуты и потоплены. Но никто не спустил флага, никто не сдался.
А что такое флаг? Что это такое, если посмотреть на это совсем просто? Это же кусок такни. Кусок ткани на мачте. Вот такого, приблизительно, размера (показывает). У англичан на флаге был красный крест, а у немцев черный, и черный орел. Вот и вся разница. Если, конечно, посмотреть просто.
Во время боя и так становится ясно, кто сильнее. Но вот стоит опустить этот флаг, и всё. Никто ни в кого не стреляет. Кто-то открывает шампанское, говорит что-нибудь вроде: «Поздравляю! Вам сегодня чертовски везло». А ему в ответ: «А вы сегодня тоже держались молодцом, но фортуна, вы знаете не хуже меня, капризная дама. Ничего, в следующий раз вам повезет». И противники чокаются и выпивают, каждый за здоровье своего монарха.
Но они не опускали флагов. Потому, что никто Так просто на флаги не смотрел… Это же были флаги их кораблей.
А я могу так смотреть, потому что у меня нет флага моего корабля… Нету! В моих ощущениях нет той страны, ради флага которой я мог бы вот так… Ну, то есть, не задумываясь о смысле, и не разбираясь в целесообразности того или иного… дела. Да, да, не анализируя ситуацию, просто взять, не опустить флаг, и умереть.
Потому что те моряки были в ситуации, в которой я не смог бы… разобраться. А как можно разобраться в ситуации…, которая выглядит следующим образом: вот железный корабль, он плывет по морю, а я, моряк, нахожусь на нем, и защищаю Германию… возле Аргентины или Чили. У меня слишком много вопросов возникает в связи с этим. А они там, просто не опускали флаги.
Можно представить, как какой-нибудь немецкий моряк сидел в каком-нибудь кабачке, где-нибудь в маленьком аргентинском портовом городишке. Командир его корабля отпустил команду на берег перед тяжелым походом, и перед ожидаемой битвой. Он отпустил моряков до утра, чтоб они… возможно, в последний раз… Наверняка, в последний раз.
И вот, он, моряк, сидит в кабачке за столиком…

(подходит к столу, убирает салфетку,
становится видно, что находится на столе)

Вот. Ничего более банального не может быть. Белая скатерть, красное вино! Если бы у нас тут был спектакль, то всё… Белая скатерть, красное вино. Пошло.

(садится к столу)

Но что сделать, если так было. Вот так вот сидел моряк, пил вино, уже не первую бутылку. Может быть, скатерть была не такая белая, и вино не такое… красное. Не суть. Было как-то так.
Он сидел, пил, курил…

(прикуривает сигарету и кладет в пепельницу,
от сигареты вверх тянется тоненькая струйка дыма)

А в кабачке было душно, накурено. А в голове моряка вертелась какая-то путаница. От духоты, табачного дыма и вина все плыло перед глазами. А еще он на себя накручивал… По-пьяному злился, играл желваками, сжимал до хруста кулак. Бормотал: «Ничего, ничего, мы еще…». И делал сам себе какой-то жест.

(показывает)

А рядом, наверняка, сидела местная, совсем недорогая красотка, и что-то без умолку болтала на непонятном языке. А он периодически с грохотом опускал руку на стол и говорил, наклонившись к ней: « Ты можешь помолчать, а? Я же все равно ни черта не понимаю!». Но еще пела певица на том же непонятном языке. Пела одну тягучую песню за другой.

(пауза)

Он сидел, и от этих песен ему не становилось веселее, потому что песни были прекрасные, и от них становилось еще тоскливее. И он думал о доме, куда, ему казалось, он всегда хочет вернуться. Но вот он приезжает туда, а через пару дней уже начинает маяться, а через неделю… все дома раздражает. А через десять дней он широкими шагами идет на железнодорожную станцию, и спокойно, даже не без радости, возвращается… на свой корабль. Потому что его город стоит среди холмов и полей. В полях зимой дует ветер. В центре его городка торчит остренькая церковь, на которой позвякивает колокол. А моряк знает, что в этой церкви его, маленького, когда-то крестили, потом венчали, потом крестили его детей, если они у него есть… Но он также знает, что в этой церкви его не отпоют и не отнесут на маленькое аккуратное кладбище, потому что завтра утром его корабль выйдет в море на встречу врагу. Он почти рад этому. Над его койкой в кубрике висит фотография жены или девушки, которая, он верит в это, его ждет. И ему очень нужна ее верность. Но при этом ему вполне достаточно фотографии. Без этой фотографии он бы не пошел в бой так спокойно, как уже ходил, и как пойдет завтра.
И ему странно оттого, что он хочет туда, в заснеженную Европу, но при этом ему там никогда не было хорошо. Почему ему достаточно этой фотографии над койкой, и почему нужна верность той женщины, хотя сегодня он наверняка уйдет из кабачка с недорогой местной красоткой. И что он здесь делает, на этом непонятном континенте? Как все это называется?… Хрен разберешься.

(небольшая пауза)

А рано утром он проснется в каком-то неприятном доме рядом с той самой… с кем вчера…
В голове будет страшная головная боль от дешевого вина, потому что в этих краях не умеют делать пива, да и вино тоже… (машет рукой). Во рту будет ужас, а на часах… осталось совсем мало времени. И он, как можно скорее, соберет раскиданную по комнате одежду, в смысле, свою морскую форму. Он натянет на себя пропахшие табачным дымом и вчерашним кабаком вещи. Оставит скомканные бумажки чужих ему денег на столе. Денег непонятной ему страны. А на этих деньгах лица каких-то важных для этой страны людей. И вот он, оставит все, что у него было в карманах той красотке, эти деньги ему уже не понадобятся, и побежит… чтобы успеть на свой корабль до того, как там пробьют склянки и сыграют зарю.
Он едва успеет. Получит замечание от офицеров за помятую форму и за то, что не брит. А потом корабль выйдет в море. А еще потом, но довольно скоро, крейсер, с этим моряком на борту, будет под развивающимся флагом нестись навстречу подошедшему неприятелю, чтобы вступить в бой. А этот моряк будет, обливаясь потом, стараться как можно скорее заряжать свою пушку, и как можно точнее стрелять. В голове еще будет боль, во рту остатки гадкого кислого вкуса, а еще будет муторно и стыдно, потому что ничего не понятно. Но он будет стараться как можно быстрее стрелять… На нем будет гореть одежда, волосы, он будет задыхаться в пороховом дыму. А еще потом, его не станет. Он исчезнет в огне и воде. Даже не станет его тела. Но он не успеет понять, что он умер. Но ему будет в этот момент не так больно, чем если бы он прищемил палец дверью родного дома. И у него была возможность спастись от стыда, стараясь как можно быстрее стрелять из своей пушки. От стыда, что ничего не понятно, от того, что ни в чем не разобраться.
А я даже если поеду в командировку, и даже если сильно устану, даже если все сделаю хорошо, но чего-нибудь по-командировочному там… натворю, схожу в ресторан, потанцую, ну, и так далее… Что ж мне после этого, на обратном пути поезд сжечь вместе с собой? Потому что когда вернусь домой, ведь, всё же поймут. А если на меня обидится… ну, Она. Обидится и уйдет в другую комнату, будет там сидеть и молчать, я же буду выпрашивать прощение, суетиться, да и то, кстати, только для того, чтобы стало спокойно мне самому. Чтобы самому успокоиться. И продолжить…
А место гибели того корабля не успеют зафиксировать, только так, очень приблизительно. Но флаг до последнего будет на мачте.

(встает из-за стола)

Про этого моряка не написано в книгах. Там есть только что-нибудь, вроде: «Через 54 минуты боя на крейсере взорвался боезапас, и в течение двух минут он затонул вместе со всей командой. 789 человек».
Но если бы женщины прочитали это… Может быть, им бы стало понятно, что для мужчин так важно иметь шанс вот так вот… Когда деваться просто некуда, взять и… Нужна такая возможность.
А еще, так важно для мужчины, когда он, к тому же… не очень высокий, не красивый, нескладный, понимает, что с чувством юмора у него не все в порядке, и женщины, в общем, вполне равнодушно на него глядят, или не глядят вовсе. Да и китель на нем сидит не очень, ботинки жмут, а усы никак не получаются достаточно густыми и нужной формы. Так вот, ему важно умереть не… в своем нелепом и конкретном обличии, а умереть в виде прекрасного крейсера, броненосца, а еще лучше – дредноута.

(небольшая пауза)

Дредноуты встретились в бою. В конце концов, встретились. Это случилось в ночь с 31 мая на 1 июня недалеко от датского полуострова Ютландия. Это сражение вошло в историю, как Ютландская битва, и как самое большое морское сражение в истории. Такого больше не будет. Не будет никогда, поскольку уже нет таких кораблей, и никто не найдет теперь смысла в том, чтобы много-много кораблей собрались в одном месте и топили друг друга. Теперь есть достаточно других остроумных способов.
А тогда, рано утром 31 мая весь Флот Кайзера покинул свои базы, вышел в море, выстроился в бесконечные кильватерные колонны и двинулся навстречу британскому Гранд Флиту. Британцы шли к месту сражения с двух сторон. Утро, северное море. Только какие-нибудь датчане со своих рыбацких шхун могли видеть то, как бесшумно двигались, возвышаясь над горизонтом эти великолепные корабли. Темно-серые - британские, и светло-серые - немецкие дредноуты.
Боже мой, как бы я хотел увидеть Это. Что бы я только не отдал за Это.

(пауза)

Битва была жестокой и жаркой. В ней участвовало такое количество кораблей разного типа, вооружения и размера, что об Ютландском бое написано бесконечное количество книжек, всяких анализов, защищена масса диссертаций. Даже сам Уинстон Черчилль написал весомую книгу, правда, довольно бестолковую и пристрастную. Наверное, потому, что он там не был. В общем, в описании этой битвы столько противоречий и трактовок, которые ни в какую цельную картинку не складываются. Так что, я не буду воспроизводить хронологию того великого боя. Бог с ним.
Только немного эпизодов, точнее, эпизодиков.
Первым погиб тяжелый крейсер англичан «Индефатигейбл». Он взорвался и исчез под водой почти моментально. Еще никто и никогда не видел, чтобы такой огромный корабль так погибал. Раз, и все. Даже немцы, которые вели огонь по несчастному кораблю, сначала не могли поверить глазам, и несколько раз пересчитывали английские корабли, чтобы удостовериться в успехе.
Немцам, вообще, больше везло в том бою, да и стреляли они лучше.
Вторым погиб тоже английский тяжелый крейсер «Куин Ме

Ответить С цитатой В цитатник

alan_alexander_meyer обратиться по имени Суббота, 19 Марта 2005 г. 19:58 (ссылка)

ЭТОТ город. (тексты альбома "Сейчас" Гришковец и "Бигуди.". проект "после работы")
Этот город.

Бывают странные дни, длинные и без дел, не выходные, а такие, когда, допустим, уже начался отпуск, а вы еще не уехали, задержались в городе. Или наоборот, уже вернулись откуда-то, но отпуск еще не закончился. И тогда можно целый день спокойно просидеть дома. Но как же можно просидеть спокойно… дома… в ЭТОМ городе?! Особенно, если за окном знакомое вам давным-давно, и незаметно выросшее дерево, а за этим деревом туда дальше… линии новостроек, которые уже тоже давно не новостройки. Просто эти дома построили при вас. И значит, вы уже давно живете в ЭТОМ городе.
И тогда вы выходите, и можно идти или ехать куда угодно. А что значит «куда угодно» в ЭТОМ городе?
И вот вы едете, и вдруг понимаете, что едете туда, куда ездите каждый день. Каждый божий день. Но вы даете себе указание – сегодня я никуда не тороплюсь. И вдруг можно все увидеть, все рассмотреть. И даже получить удовольствие от того, что обычно раздражает. Потому что город проживает свой обычный день, а у вас сегодня день необычный.
И можно встать наглухо в пробку, и получить удовольствие именно от этой пробки. И оглядываться по сторонам, и во всех машинах вокруг видеть только очень спешащих и очень раздраженных людей, которые давят на клаксоны и прошевеливают губами ругательства. Ругательства, которые вам не слышны. И эти люди напоминают вам рыб в аквариумах.
А у вас есть время заняться радиоприемником и найти приятную волну. И вдруг услышать музыку! Услышать так, как вы уже давно не слышали музыку.
А потом вы едете по бульварам, и где-то впереди над домами мелькнул край чистого неба, а справа мелькают красивые дома… И вы проезжаете мимо какого-то посольства какой-то такой страны, название которой вам ни о чем не говорит, и вы там никогда не побываете, и даже мыслей таких нет. Но на ветру развивается флаг этой страны. А он развивается на вашем ветру… И пускай.
И вы обгоняете туристический автобус, большой, высокий автобус. В нем по городу везут иностранцев. Пожилых иностранных людей. Они едут по ЭТОМУ городу в своих бежевых или фисташковых кофточках и брючках, глядят по сторонам. И можно посмотреть туда же, куда смотрят они. И вдруг увидеть… Красиво!
А потом можно затормозить на светофоре, а по переходу ведут солдат. А солдатики идут по улице, тоже оглядываются оп сторонам. Они, наверное, в первый раз в таком большом городе. А разве есть город больше? Ведь это же самый большой город!
А еще можно ехать и увидеть молодую, красивую женщину, которая стоит, придерживает маленькую девочку, очевидно, свою дочку, чтобы та не выбежала на проезжую часть, потому что там едете вы. И можно улыбнуться. Но улыбнуться не этой женщине, а просто так.
А еще можно встретить ребят, несколько молодых парней, которые, не торопясь, идут и пьют пиво. По ним видно, что они целую ночь где-то бродили, им было весело, а вот уже наступает день, и они возвращаются куда-то, купили по пиву, идут, и им теперь не весело. Но зато им можно позавидовать. Потому что вы уже так не сможете. Потому что вам уже по статусу не положено выпивать что-то всю ночь на скамейке, а потом идти по улице и пить пиво из горлышка.
Но вдруг вас остановил милиционер, и вам надо дать ему денег, чтобы он вас отпустил. Обычно вы легко это делали, но тут испытали ужас. Потому что вдруг подумали: «Ой, как же я могу дать денег человеку? Это же человек. Человек! У него есть высшее образование, он офицер, и за ним стоит что-то такое большое, что еще больше, чем весь этот город, ведь, он же обидится за то, что какой-то другой человек пытается дать ему денег. Он обидится за свое высшее образование, за то, что он офицер, и за все то большое». Но вы протягиваете деньги, и он спокойно их берет, и обидно становится уже вам.
Но вот вы заплатили, и едете. Но, конечно же, вы не заплатили и сотой доли того, что должны заплатить. Но главное, что вы же не чувствуете, что должны хоть что-нибудь платить. И вы еще не доехали. А впереди длинный- длинный день, и город, который нигде не кончается. И еще впереди длинная-длинная жизнь. Ваша жизнь, которая тоже нигде не началась, и нигде не закончится.

Гвардейск-Ибица.

Маленький городок. Какой-то районный центр, с таким названием, которое вызывает у столичного командировочного только ухмылку, и усмешку.
Первое сентября, начало учебного года. И это начало последнего учебного года в жизни какой-то девочки. И с самого первого сентября она начинает готовиться… Но не к выпускным экзаменам, а к своему выпускному балу. А на самом деле, она начала готовиться намного раньше – когда рисовала на последних страницах тетрадок, или на промокашках, красивых принцесс, в красивых платьях. Она готовится, и мечтает об этом бале, хотя прекрасно знает, что весь этот бал будет проходить в школьной столовой, где повесят какие-то плакаты и стенгазеты. И на этот бал придут родственники и знакомые. А еще учителя и одноклассники. А также ученики «Б» класса и «В» класса. Все! А кто еще может придти на этот бал? Откуда кому-то взяться? В районном центре, в школьной столовой…
Но все равно она надеется, что среди одноклассников и родственников промелькнет импозантный мужчина или юноша совсем непохожий ни на людей, живущих в ее городке, ни на столичных командировочных.
И еще она надеется, что из старых динамиков, в школьной столовой, на ее выпускном балу, для нее будет звучать самая модная и нежная музыка.

А летом она ездила купаться на речку или на озеро. Ездила за город, в пыльном автобусе, и думала: а вот в рекламах показывают, что если взять несколько упаковок от чего-то, три этикетки от йогурта, или найти специальную пробку от какого-то лимонада, и послать это по какому-то адресу, то можно выиграть путевку… и поехать туда, где растут пальмы, где удивительное, прозрачное море, и где живут спасатели Малибу. И если она туда прилетит, то ее, конечно же, будет встречать импозантный мужчина или загорелый юноша, совсем не похожий на одноклассников… И она бросится в волну, и поплывет по морю. А она никогда не плавала в море, и, конечно же, первая волна захлестнет ее, и она станет тонуть, и на выручку ей поспешат все спасатели Малибу. А она, улыбаясь, будет погружаться в лазурную глубину. И там, в глубине, у нее в ушах будет звучать только самая модная и нежная музыка.

А когда однажды холодным осенним днем она будет идти после школы, размахивая портфелем, будет идти мимо булочной или гастронома, и увидит, как притормозит не новая иностранная машина, окна этой машины опустятся, и оттуда выглянут небритые лица с липкими глазами, и она почувствует, как эти липкие глаза провожают ее, и осматривают ее талию и ноги. И весь оставшийся день у нее будет очень хорошее настроение. И ей будет казаться, что во всем ее маленьком городе отовсюду звучит самая модная и нежная музыка.

Ресторан.
(инструкция)

Медленно, медленно наступают сумерки. Потом на город ложится и сам вечер, и сначала замерцали, затеплились, а потом засветились окна ресторанов. И постепенно рестораны заполняются людьми, неторопливыми, нешумными, улыбающимися людьми, и все эти люди кажутся вполне счастливыми, потому что они пришли, чтобы есть.
Хотя конечно, они пришли не только для того, чтобы поесть. А для того, чтобы как-то себя порадовать, чтобы не чувствовать себя чем-то обделенными в своих квартирах и домах, чтобы город не тревожил своими возможностями.
Люди приходят, чтобы купить себе немного заботы, тепла, и человеческого участия. А главное – времени. Потому что… что такое кружка пива, или 30 грамм коньяка? Это, конечно же, жидкость в сосуде. Но еще, это, как минимум, 20 минут времени, и причина эти 20 минут больше никуда не идти. А ресторан состоит из множества таких причин.
И очень важно в ресторане не совершить нескольких серьезных ошибок, которые, к сожалению, все совершают, и совершают. И в связи с этим хочу кое-что порекомендовать:
1. Вот вы долго читали меню, наконец-то остановились на чем-то, и сделали заказ. Никогда не ешьте тот хлеб, который вам приносят до того, как будет готово основное блюдо. Потому что, если вы съедите этот хлеб, вы убьете столь ценное, и острое чувство голода, и потом поедание основного блюда превратиться в бессмысленный и мучительный процесс.
2. Никогда не смотрите по сторонам в ресторане во время ожидания того, что вы заказали. Иначе вы увидите то, что носят за соседние столики. Потому что вы тут же поймете, что сами все заказали неправильно, а правильно заказали те, кто сидит за соседними столиками.
3. Смотрите в глаза тому, с кем вы пришли в ресторан. (Если, конечно, это не ваш шеф).
4. А если вы пришли с шефом или с каким-то человеком, от которого вам что-то надо, тут все просто – заказывайте то же самое, что заказывает он. И у него о вас останется самое лучшее впечатление. А когда он неуверенным и медленным движением потянется за кошельком, вы должны выхватить свой, уверенно и быстро, как ковбой. Потом загляните в счет, и сделайте такую тонкую гримасу, по которой можно будет понять, что счет нешуточный, но вам это ничего не стоит. И тогда у приглашенного вами человека останется о вас прекрасное впечатление.
Но когда едешь мимо теплых окон ресторанов, если ты хочешь есть по-настоящему, то на самом деле, если быть честным… ведь хочется той самой картошки с мясом, и золотистым луком, которую жарила бабушка на большой, тяжелой черной сковородке. Но бабушка уже умерла, а таких сковородок не делают, и не продают. И рецепт утрачен.
А стилизации не уместны!!!
И если разобраться, то самое большое удовольствие в ресторане чаще всего доставляет тот самый хлеб, который вам принесли до того, как будет готов ваш заказ. Потому что вы прибежали в ресторан голодные, с холода… и вам дали хлеб. А ведь этот хлеб даже не будет вписан в счет. И про него нет ни единого слова в меню, которое вы так долго читали.

Лето.

Вот лето приблизилось вплотную. И тут уже надо что-то решать. Потому что отдых – дело серьезное. Лето надо как-то провести. Его нужно ПРОВЕСТИ. Нельзя же остаться просто так в городе, даже если хочется остаться. Но летом – нельзя. Потому что потом будет мучительно стыдно и больно…
И вы идете в магазин, где продаются плавки, а также ласты, маски, и прочее, и вы идете туда не как в музей, чтобы просто посмотреть, а с целью что-то купить. И когда вы выбираете себе маску и ласты, к вам приходят такие приятные фантазии…
А потом надо выбирать путевку. И вы просматриваете кучу разных предложений, и оттого, что этих предложений так много, и так страшно прогадать, становится жарко в голове. Гораздо жарче, чем на самых жарких пляжах.
И вот вы находите «горящую» путевку…
А турки, греки, испанцы – они уже чистят бассейны, достраивают новые гостиницы, поливают овощи и фрукты, выращивают животных. Для вас! Только для вас! Чтобы вы плавали, наслаждались, ели, пили, загорали. Они симпатичные. Они улыбаются. Они ждут.
И вот уже летят самолеты со всех бесконечных пределов огромной страны. И во всех этих самолетах много-много людей, которые совершенно уверены, что именно они купили самую «горящую» путевку по самой выгодно цене.
И вот гостиница, вы распаковываете свои вещи, и обнаруживаете, что ласты и маску вы забыли дома, а также забыли солцезащитные очки, которые тоже с удовольствием покупали именно для этой поездки. Но это не важно. Потому что - лето! Лето!
Вот вы выходите после зимы дряблый, белый, некрасивый. И в первый же день, несмотря ни на какие предостережения вы, конечно же, сгорели, и нужно покупать какие-то мази, которые потом будут пылиться дома. Но это тоже ерунда, потому что через неделю вы уже бронзовый и чудесный. И посматриваете из своего шезлонга на вновь прибывших, как абориген.
А новички робко ходят, осматривают бассейн, осматривают гостиницу, и у них еще все впереди. Да и у вас еще впереди целая неделя. Потому что ваше лето уплотнилось до двух недель.
И как-то вечером, сидя в у бассейна, вы будете беседовать с каким-то человеком из какого-то далекого города, и он спросит у вас – А за сколько вы купили путевку? И вы вдруг назовете сумму, намного меньшую, чем реально заплатили. И человек расстроится. А вам станет приятно. А для чего вы это сказали? А только чтобы огорчить его, и самому порадоваться.
Но вот прочитаны привезенные с собой книжки, и две недели заканчиваются, и вот уже откуда-то летит человек, который будет жить в вашем гостиничном номере, и спать на вашей постели. А вы прошлись напоследок по пляжу, сделали все то, что обычно делается напоследок… и вот уже вы сами летите в свой дальний предел…
И осень встречает вас уже в аэропорту. Она встречает вас дождиком, который бьет в иллюминатор и по крыльям самолета. А все те люди, которые еще совсем недавно шумели и плескались в волне, выстроились в проходе между кресел самолета со своими пакетами из магазина дьюти фри, или спящими, обвисшими детьми, и все тихонечко, гуськом выходят из самолета.
И у всех в рюкзаках и сумках лежат видеокамеры, на которые было записано, в общем-то, одно и тоже: вот наш гостиничный номер, здесь мы отдыхаем, вот наш бассейн, здесь мы плаваем, вот еда… мы ее едим. А на фотопленке в фотоаппаратах запечатлены люди с красными глазами – это новые друзья из каких-то своих городов, симпатичные люди, с которыми вы вместе отдыхали, и больше никогда не увидитесь.
Но в аэропорту вас встречает ваш друг. Потому что у всех есть или должен быть такой друг, который сам никуда не ездит, но всех встречает, на своей старенькой, усталой машине. И он везет вас в мерцающий вечерними огнями, и мокрый от осеннего дождя город. Он рассказывает о том, какие проблемы накопились за две недели вашего лета. А вы понимаете, что ничего серьезного за ваше отсутствие не произошло. Но вы соскучились. Соскучились по всему.
Соскучились по работе, на которую придете, и коллеги спросят: «Ой, а где это вы так прекрасно загорели?» И вы скажете где. А они спросят: «Ну, как вы отдохнули?» А вы ответите: «Супер!» Но коллеги за вас не порадуются, потому что никто не отдохнул супер. Да и вы отдохнули не супер. Но вам приятно огорчить коллег.
Лето закончилось, но впереди еще длинная осень, с прозрачными солнечными днями, шашлыками, банями, грибами и ягодами, с хрустом веточек под ногами в осеннем лесу, с тягучим дымом от сухих листьев. А потом - первый снег ранним утром. И первый утренний ледок на лужах, который осторожно и с удовольствием давят ногами аккуратные первоклассники.

Сейчас.
(Черно-белое кино)

Он:
Интересно, а где та любовь? Та любовь, которой так много в каждом кадре любимых черно-белых фильмов. Та любовь, которая гонит куда-то одиноких ковбоев, та любовь, которая заставляет так часто и подолгу курить героев французских и итальянских черно-белых картин. Любовь, которая есть в каждом из семнадцати мгновений той самой весны.
Есть ли она здесь? И есть ли она для меня? В моем цветном времени…
Но когда я покупаю бутылку пива в ночном киоске, или опрокидываю третью или четвертую рюмку чего-то в прокуренном баре, я вдруг могу почувствовать, что на мне хороший белый плащ, и хорошая мягкая шляпа. И еще почувствовать, что все это вокруг… ну все вот это, все, что происходит со мной… это не что иное, как начало прекрасной дружбы, моей дружбы с моим временем. Дружбы в отсутствии любви.

Она:
Интересно, где тот город? Тот город, который я прекрасно знаю, хотя никогда там не была. Но я видела его много-много раз в тех самых черно-белых фильмах, от которых невозможно оторваться.
Тот город, в котором всегда такой удивительный свет, всегда блестящий мокрый асфальт, и в котором нет машин, кроме поливальных. Город, в котором все так неторопливо и значительно. Набережные, мосты, монументальные милиционеры.
В том городе живут только любимые артисты, которые там всегда живые и чудесные.
Но есть ли такие места, а главное, время, где и когда этот черно-белый город совпадает с тем городом, по которому хожу я, где мерцает мое окно, или где-то в потоке машин горят фары моего автомобиля.

Настроение улучшилось.

Когда настроение плохое, я так легко и с удовольствием раздражаюсь, и некуда скрыться, и все задевает, и даже царапает. И если в таком настроении зайти в книжный магазин, то ничего не получится выбрать. Потому что заходишь и видишь - что-то совсем нет хороших книжек. Да что книжки! Даже если зайдешь в супермаркет, и ходишь, ходишь вдоль этих бесконечных полок, и думаешь – что-то вообще ничего нету, купить вообще нечего!
А просто ничего и не хочется, поэтому нечего покупать. Но ты же заработал деньги. Ты их заработал, ты их не нашел, тебе их не подарили. Поэтому надо как-то себя порадовать. И ты покупаешь дежурную бутылку кефира или минеральной воды, и идешь к кассе. А за кассой сидит женщина. С большой прической, блестящим золотым зубом – такая, на которую легче всего раздражаться. Но она почему-то весело взяла у тебя деньги, по-своему как-то пошутила, ты дежурно пошутил в ответ, а она посмеялась этой шутке, посмеялась по-настоящему, громко и весело…
И настроение улучшилось.

Или едешь в метро или в автобусе. А народу битком, и все места заняты, и всем ехать далеко, и поэтому все читают какие-то дурацкие книжки и пошлые журналы. И ты раздражаешься, и думаешь – ну как же можно читать такую дрянь или разгадывать эти идиотские кроссворды, что же это такое?! Но вот поезд или автобус остановился, и какой-то человек захлопнул книжку, встал и вышел, и место рядом с тобой освободилось, и поблизости не оказалось ни инвалида, ни старушки, ни беременной… ты спокойно сел, и почувствовал оставшееся тепло того человека, который только что вышел.
И настроение улучшилось.

Или ты мчался в сильном потоке машин, приближался к городу, но вдруг тебя подрезал, и умчался вперед большой мерседес с тонированными окнами, с каким-нибудь таким номером – три тройки, три пятерки или три шестерки – в общем, с каким-то непростым номером. Он умчался, а ты съехал на обочину, заглушил двигатель, отдышался, привел пульс в порядок, вспомнил самые жуткие слова, и про себя их даже проговорил, адресуя их тем самым, которые ездят с тонированными окнами. Потом неторопливо завелся и поехал. И через каких-нибудь 15 минут, ты проехал мимо того самого мерседеса, который стоял у обочины, а рядом стоял милиционер, и что-то жестко говорил коренастому владельцу темных стекол. Ты проехал мимо, посмотрел на эту картину…
И настроение улучшилось.

Или ты ехал по пустынной ночной трассе, и ощупывал дорогу руками фар дальнего света, и видел, как с какой-то проселочной дороги, впереди, выехал навстречу тебе автомобиль, и ослепил тебя своим дальним светом. И ты подумал – ну что же там за козззел! Что он не может выключить дальний свет?! И в эту секунду невидимый тебе человек переключился на ближний, и оказалось, что ты его слепишь своим дальним. И ты тоже переключился , и вы проехали друг навстречу другу, и не было видно, мужчина там или женщина за рулем, какого возраста… Но стало ясно, что только что мимо проехал хороший человек.
И настроение улучшилось.

А когда целый день никуда не успеваешь, и, кажется, всех подводишь, и бьешься, как рыба об лед, об этот день. И стоишь в пробке, сильно опаздывая куда-то, показываешь поворот, а тебя не пускают, потому что все тоже куда-то спешат, а ты в отчаянии стучишь по рулю, сквозь зубы цедишь ругательства… Но вдруг какой-то усталый дяденька на своем стареньком грузовичке моргнул тебе фарами, и махнул, мол, давай, езжай, и ты сорвался с места, но успел показать открытую ладонь, а мужичок улыбнулся…
И настроение улучшилось.

А если ты долго сидел где-то в парке, на скамейке, и курил… но не бросал окурки под скамейку, не втаптывал их в дорожку, а собирал в пустую пачку. Или шел по аллее, жевал жевательную резинку, которая надоела, но не плюнул её на дорожку, а дошел до урны, плюнул её туда, туда же бросил окурки… И подумал про себя: а я все-таки… приличный человек, и мне еще можно пожить на этом свете. Еще можно.

Сигарета

Курить очень плохо, вредно, и бессмысленно. Но узнать это можно только купив пачку сигарет, и прочитав предупреждение какого-то очень серьезного ведомства о том, что это очень плохо, вредно, и бессмысленно.
И действительно: из двадцати сигарет, которые находятся в каждой пачке, настоящее удовольствие доставляют только две-три. И именно ради них жертвуют здоровьем, деньгами, и временем. Но бывают такие сигареты…
Ведь день начинается не с душа, не с завтрака, не с новостей по радио или по телевизору, а с сигареты. И хорошо, если этот день воскресенье. И вас не выгонят в подъезд, или на балкон, или в туалет, чтобы вы курили там, и никому не отравляли жизнь. Нет. Воскресенье надо начинать с сигареты, которую можно курить где угодно. И еще чтобы осталось немножко кофе, уже остывшего кофе, наполовину состоящего из гущи. И вот цедить этот кофе, курить эту сигарету, и чувствовать, как начинается хороший день.
А можно заранее готовиться к этому воскресенью. Заранее замочить шашлык, потом ехать за город, в осенний лес, долго собирать дрова, разводить костер, жарить мясо… И все это время очень хотеть курить. И еще обливаться слюной от предвкушения вкусного шашлыка. А потом, обжигаясь, большими кусками, почти не жуя, наесться сочным мясом, вернуться от компании к костру, выловить из костра уголек. Или запалить палочку, и прикурить от нее… лечь на сухую траву, увидеть прямо над собой осеннее небо, сквозь кружева веток, лежать, курить, и пускать туда дым. Туда, в небо.
Или стоять у открытого окна… А вы открыли окно в первый раз в этом году, потому что весна. На полу и на подоконнике сухие полосы бумаги, которой вы заклеивали окна осенью, а за окном дождь. И вот так стоять, курить, и выпускать дым в струи весеннего дождя.
Или придти домой пьяным и злым. Но не ругаться ни с кем, не скандалить, а сразу уйти в ванную, закрыться там, набрать полную ванну теплой воды, лечь туда прямо в одежде. Предварительно, конечно, достать из кармана сигареты и зажигалку. Вот так вот лежать, молча злиться, и курить. А они стучат в дверь, мол, что с тобой. А ты лежишь, молчишь и куришь.
А если одиноко… ты купил пачку хороших сигарет, не торопясь потянул за целофанновую полосочку, потом открыл пачку, убрал фольгу, понюхал сигареты, достал одну, потом щелкнул своей любимой зажигалкой – вот тебе уже и диалог.
И уж тем более, когда у тебя возникает ощущение, что все тебя бросили, и ты никому не нужен. Идешь, горбишься, под снегом или под дождем. А главное, кончились сигареты. Но у тебя есть возможность обратиться к первому встречному с просьбой, которую никто не расценит, как попрошайничество, или как что-то неприличное, и с тобой поделятся, поделятся сигаретой. И ты возьмешь сигарету из рук незнакомого человека, а он еще стряхнет пепел, и протянет тебе живой огонек своей сигареты, чтобы ты прикурил, и ты почувствуешь, что перед тобой не приятель, не друг, а почти родственник. И таких родственников очень много. Хотя курить очень вредно, очень плохо, дорого, и бессмысленно.
Но мало на свете вещей более желанных и важных, чем та редкая сигарета, с которой начитается день.

(Текст написан со слов разных людей. Я сам никогда в жизни не курил, и не люблю, когда это делают окружающие меня люди. Но эти пачки, и эти сигареты, а также сигары и трубки выглядят намного привлекательнее, чем все шоколадки и конфеты вместе взятые.)

Слеза.

И вот ты жил, жил… жил, жил… и дожил. И вот тебе уже 20 или 25, или 30, или 35, или 40, или 45, или 50, или 55, или 60, или 65, и так далее лет. И ты живешь, но не чувствуешь себя ни молодым, ни старым. Ты все время чувствуешь себя… нормальным. Просто вокруг тебя молодые или старые люди, а ты – нормальный. И вот в таком вот возрасте вдруг застал тебя вечер, который лепит лобовое стекло снегом и дождем, и «дворники» не справляются и от этого все вечерние огни тянутся струями по лобовому стеклу… И еще ты прищурил глаза, и от этого фонари дают такие длинные-длинные лучи, а между ресниц застряла слеза. И эта слеза – это же самая лучшая линза, самая лучшая оптика для того, чтобы увидеть всю свою жизнь насквозь.
Но ты мчишься по вечернему городу, добавляешь газ и мчишься, гонишь свой автомобиль… Потому что если тебе 20 или 25, или 30, или 35, и так далее лет… Должен же быть у тебя к этому возрасту свой собственный автомобиль! И вот ты летишь, а вокруг много-много машин… и вдруг отчетливо, но при этом очень спокойно почувствуешь, что где-то рядом, в этом потоке, с той же скоростью, что и у тебя… мчится твоя смерть.
А как выглядит эта смерть? Это же не какая-то страшная, старая, тощая женщина в черных одеждах с косой. Нет, нет. Это нормальный человек, которому тоже 20 или 25, или 30, и так далее лет. Просто у него какой-то свой возраст, и свой период в жизни. И может быть он просто не проверил тормоза, или наоборот проверил, но выпил водки, потому что у него тоже в ресницах застряла слеза, но ему не хочется видеть свою жизнь насквозь… И вполне возможно, что вы, точнее ты - смерть для него.
Но ты спокоен. Потому что… а чего бояться? Ведь ты же сам держишь руль своего автомобиля, и тебе уже 20 или 25, или 30, и так далее лет. И ты уже много раз спокойно доверял свою жизнь пилотам самолетов, которых ты даже не знаешь, никогда не видел, и не увидишь. И диспетчерам… и машинистам. И если к твоим 20 или 25, или 30, или 35, и так далее годам у тебя уже есть дети… Ты приводил их к врачам, и отдавал своего маленького человека этим людям…
Ты спокоен, ты за рулем. И если рядом с тобой, в твоем автомобиле, кто-то сидит… кто-то… просто человек, то ты знаешь, что заботишься о его жизни гораздо сильнее, чем о своей. И поэтому ты спокоен. Хотя всегда где-то сбоку, или впереди, или сзади, но рядом, и с той же скоростью мчится твоя смерть.
А какая разница, сколько ты прожил - 20 или 25, 30 или 35, или 40, и так далее лет – это не важно. Тебе-то, ведь, кажется , что ты живешь уже очень давно. Всегда. И на твоем надгробии между датами жизни и смерти будет тире. И это тире у всех одинаковой длинны. Вне зависимости от того, прожил ты 20 или 25, или 30, или 35……… И, конечно же, это тире будет намного короче, чем те лучи, от вечерних фонарей, которые так вытянула и видоизменила твоя слеза. Маленькая слеза, застрявшая между ресниц.

Спокойствие.
Рассказ.

Погода была такая, что ни в чем нельзя быть уверенным. Лето подходило к концу. И вроде явной желтизны на деревьях еще не было, но ветер уже гонял по углам и подворотням палые, еще совершенно зеленые листья. Трава за городом стояла высокая и какая-то нечистая. Лето кончалось, точнее, по всем ощущениям оно уже кончилось. Осталось дожить несколько дней августа и ….
Почти все друзья, приятели, товарищи, знакомые и коллеги вернулись откуда-то загорелые, хотели видеться, хотели делиться впечатлениями. А вот Дима все лето просидел в городе. Разумеется, он не сидел все лето, просто, если человек пробыл все лето в городе, даже не без удовольствия или пользы, все равно говорится «просидел». Так и Дима говорил всем: «Да какое там! Все лето в городе просидел!» Дима при этом вздыхал, коротко махал рукой и делал печальное лицо.
Своих Дима отправил еще в самом начале июля подальше. Старшего сына в международный лагерь, чтобы сын практиковался в английском, а жену и дочь сначала к родителям (к ее родителям) на север, а потом на юг, к морю, туда, куда они вместе ездили много раз. А сам остался в городе… по делам.
Дела в самом деле были, причина остаться в городе и поработать была весомая и весьма, но к середине июля город совершенно расплавился от жары, никакие вопросы не решались, и намеченные на лето дела замерли. Глупо было намечать столько дел на лето. Во-первых, большинство людей, от которых зависело решение целого ряда вопросов, разъехались, а те, что остались, были усталые, злые или какие-то… с расфокусировнными глазами… от жары, летнего звона в ушах, и от накопившегося к лету статического электричества. И Дима к концу июля впал в безделье. В странное такое летнее безделье, в котором дни ползут изнурительно медленно, а время летит непостижимо быстро.
Сначала Дима на несколько дней залег на диван, возле телевизора. Он бесконечно листал туда и обратно телевизионные каналы, задерживаясь то на одном, то на другом… а потом листал снова. Когда удавалось наткнуться на какое-то старое кино, знакомое с детства, он хлопал в ладоши, потирал руки, поправлял свое гнездо, в которое успел превратиться диван, и бежал на кухню ставить чай и быстро рубить себе самые вредные для здоровья, и значит самые вкусные, бутерброды. Старое кино, бутерброды и сладкий чай доставляли серьезное и глубокое наслаждение. В этом было то, чего он давно не испытывал. В этом было спокойствие!
День на третий такого спокойствия он стал терять ощущение времен суток. Засыпал под утро, просыпался уже сильно днем. Просыпался, и слушал летний знойный шум со двора. Когда закончилось все в холодильнике, Дима почти сутки боролся с голодом. Выход из дома казался чем-то невыполнимым. Дима долго оттягивал момент выхода. Он давно не брился, но бритье вдруг доставило удовольствие. Потом он долго умывался, одевался, а еще потом сходил в магазин… с удовольствием. И набрал всего гору. Вернувшись из магазина, он не накинулся на еду, не стал нервно кусочничать, он опять же с неожиданным удовольствием навел порядок в квартире, перемыл посуду, аккуратно все разложил в холодильнике. Потом он неторопливо готовил себе обед и ужин вместе ( в смысле, Дима еще не обедал, но время было уже вечернее). Он готовил еду, комфортно звучало радио… Дима открыл бутылку вина, в голове летали какие-то спокойные, разрозненные слова типа: «неплохо» или «вот ведь…», или « ё-моё». Пока еда доходила в духовке, Дима выпил два стакана вина. Вино чудесно пришлось… Дима тут же взял телефон. Он позвонил родителям (своим родителям), потом позвонил и дозвонился на юг жене. Женя сказала, что все очень хорошо, только с погодой не везет. Потом трубку взяла дочь, она сказала, что отдыхает хорошо, ест хорошо и вообще все хорошо. На вопрос Димы скучает ли она по папе, дочь быстро сказала: «скучаю». Сразу же после этого звонка Дима позвонил одной своей знакомой, не дозвонился и успокоился окончательно.
Было хорошо. Даже очень хорошо. Периодически вспыхивала мысль: «Ой, а дела-то стоят, надо бы…» Но тут же находились аргументы типа: «Погоди, погоди…» или «Ну лето же!»
Единственное, что раздражало – это жара. И даже не тем, что было жарко, ну, в смысле душно, пот и прочее, а раздражала жара тем, что она стояла… Вот прошлым летом Дима со всей своей семьей провел на Балтийском побережье. Приятели ему говорили, мол, куда вы, там дожди беспрерывные, море холодное, красивое, но холодное. А с погодой повезло! И так приятно было загорать на пляже или сидеть под зонтиками в кафе и пить пиво, вечером смотреть новости и узнавать, что дома затяжные дожди, на югах грозы, а в Греции выпал град.
Как было бы хорошо и правильно, если бы лето было сырое и мрачное. Тогда бы по телевизору не говорили г том, что в пригородных водоемах вода теплее, чем в Черном море, а на ближайшем водохранилище открылись пляжи, не уступающие лучшим аналогам. Периодически поступали предложения извне… Предложения поехать к кому-нибудь на дачу или с кем-нибудь на рыбалку. Дима придумывал разные отговорки и никуда не ехал. Спокойствие, которое неожиданно на него упало, было глубже ценнее и важнее любых летних благ. Но если бы шли холодные, серые дожди, было бы еще спокойнее. Кристально спокойно было бы!
Как же с этой погодой всегда обидно! Сколько Дима помнил свои взаимоотношения с погодой, всегда было обидно. Последние дни мая, когда особенно трудно было доучиваться и сдавать экзамены, стояла шикарная погода. Всегда было свежо, тепло, но не жарко… и всего хотелось. Но только начинались каникулы – дождь, ветер, простуда. Приезжали к морю – сразу штормовое предупреждение, дождь, ветер. И так всегда. Он помнил, как однажды провел пол лета в деревне у тетки, и ни разу не сходил на рыбалку, хотя привез с собой отличную удочку. Озеро было рядом, но тетин муж сказал, что пойдет рыбачить, если не будет ветра. А если будет ветер, то нет смысла идти. Дядя Вова сказал: «Смотри, видишь вон то дерево, если утром оно будет стоять, и не будет качаться, значит, ветра нет. Хватай удочку, буди меня, и вся рыба наша. А если будет мотаться, даже не смей ко мне подходить, я буду спать, ни на какую рыбалку не пойдем». Дима пол лета просмотрел на это дерево. Он каждый день доставал свою удочку, просто посмотреть на нее, а потом убирал ее в сарай. Почти каждый день копал червей и посматривал на дерево. Вечером дерево почти всегда стояло не шелохнувшись. Ночью Дима вставал пописать, выходил на крыльцо, и смотрел, как в лунном свете неподвижно темнеет вершина дерева на фоне летних звезд. Сердце замирало от радости, он возвращался в постель и засыпал, глубоко вдохнув и шумно выдохнув… А утром он просыпался раньше всех, бежал на крыльцо… там, где начинал розоветь восход уже собирались тучи, а дерево качало вершиной, и дергалось каждым листиком. Дима еще какое-то время ждал, глядя на дерево, потом сердце переставало биться, Дима замерзал, начинал накрапывать дождик. Дима шел к своей кровати и тихо плакал. После этого он просыпался поздно, и то скучая, а то веселясь проживал день. Но до сих пор, если Дима выходил куда-нибудь рано утром, и там были деревья, он почти всегда смотрел на верхушку самого высокого из них, смотрел так… просто смотрел как тогда.
Жара, то есть хорошее лето, единственное, что даже не нарушало, а скорее, замутняло спокойствие, которое случилось с Димой. В первых числах августа он-таки согласился в один из вечеров повстречаться с одной своей знакомой. Они встретились около девяти вечера. Стояла ужасная духота. У знакомой из-за духоты разболелась голова, они пошли к фонтану, там была куча народу. Город гулял, как безумный. Все набережные и кафе на набережных, и все околофонтанные пространства были переполнены. Возле фонтана Дима и его знакомая повстречались со знакомыми Димы и его жены. Дима представил свою знакомую, как коллегу из другого города, которая приехала по делам. Та сделала большие глаза. В общем…
А потом на город обрушился ливень и ударила гроза. Ливень был такой, что через пол минуты было поздно метаться. Все были мокрые. А гроза получилась мощная. Такая пушечно-оперная гроза. Короче, Дима убедился, что спокойствие испытывать не стоит, а изменять ему просто нельзя. На следующий день он не вышел из дома, погода стояла чудесная весь день.
Спокойствие! Оно было таки, что Дима не пил даже пива. Не хотелось. Было спокойно. Мысли приходили в голову забавные и какие-то посторонние. Эти мысли приходили, медленно обдумывались, и уходили. После ливня Дима неторопливо и сладко думал: «Если бы я был синоптиком, я выдавал бы всегда один и то же прогноз погоды – местами осадки. Самая удобная и универсальная формулировка. Попал под дождь или снег – ага, значит оказался как раз в том месте. Не попал ни под дождь, ни под снег – значит, не то место. И все. И очень просто.»
Сын периодически звонил из своего лагеря, и был, кажется, доволен. Димины родители не вылезали с дачи. От жены и дочери Дима слышал, когда дозванивался до них, только успокоительные слова. Спокойствие. Спокойствие.
В начале августа на несколько дней зарядили дожди. Дима обрадовался и провел эти дни в максимально возможном спокойствии. Дожди были сильные, теплые… Потом они прекратились и пошли грибы. Об этом постоянно говорили по телефону родители, и даже по местному телевидению сообщали о небывалом количестве грибов, не рекомендовали брать или незнакомые грибы, и покупать консервированные грибы неизвестного производства.
Дима давненько не был в лесу. Грибы он собирать любил. Он любил идти по лесу, бережно делая каждый шаг, и вдруг среди травы, листиков и кружевных теней, обнаруживать гриб. Вот еще миг назад гриб сливался со всем тем, что шелестело и потрескивало под ногами, и вдруг хоп… гриб! Потом медленно опускаешься рядом с ним на колени и внимательно осматриваешься вокруг…
Дима любил это. Но в этот раз спокойствие победило. Верх взяли аргументы, такие как: «А куда девать эти грибы?», «Знаю я это море грибов!» и «Да сейчас в лесу народу больше, чем на базаре в базарный день». Дима остался дома и прочел пару детективов и какой-то женский роман, который нашел в прикроватной тумбочке жены.
Дима почувствовал, правда, что слегка поправился за эти дни… но не существенно. Так самую малость.
И вот август уже подходил к концу, скоро должны были вернуться жена и дети. Погода стояла по-прежнему хорошая, хотя ни в чем нельзя было быть уверенным. В любой момент лето могло переломиться в осень. Нужно было ловить каждый погожий денек уходящего лета. А Дима не ловил. Он втянулся в спокойствие. Он ни разу за все лето не постригся.
Гоша позвонил как раз за день до возвращения Диминой жены и дочери с югов.
- Але, привет – несколько удивленно сказал Гоша, когда Дима взял трубку. – Ты уже вернулся? Я так, на удачу позвонил, а ты уже здесь. Как отдохнул?
- Да какай там отдохнул,- сказал Дима со вздохом – все лето в городе просидел. Так что отдохнем как-нибудь в следующий раз. А ты как?
- Так ты здесь был?! – Гоша явно и искренне удивился. – А мы были уверенны, что ты уехал. От тебя ни слуху, ни духу. Я сам уже давненько вернулся.
- А где был?
- Где был?! Да тебя все лето проклинал. Не икалось тебе? Тебя послушались, поехали в Прибалтику. Так там дожди залили все. Просто ни одного нормального погожего дня не было. Мы сбежали оттуда. А ты в прошлом году так расхваливал…
- Гоша, Гоша! Я-то тебе чем виноват, что тебе сказать? Ну не повезло тебе…
- Зато тебе всегда везет – перебил его Гоша. – Тут, говорят, погода стояла отличная все время. Чем занимался-то?
- Да-а-а-а. Дел было много Обычная ерунда. А своих отправил к морю. Детей надо из города вывозить. Так ты давно вернулся?
- Дней десять уже. Со скуки чуть с ума не сошел. Никого же нету. Все разъехались. Жаль, что я не знал, что ты здесь. А пару дней все разом вернулись, так что вчера играли в футбол. А я смотрю – тебя нету. Ну, думаю, ты еще не вернулся.
- Вчера играли? Без меня? Чего ж никто не позвонил-то?
- Да никто ж не знал, что ты здесь…
- Знали, не знали, трудно было просто позвонить? Без меня играли и никто не позвонил! Нормально вообще?!
- Мы думали… - опешил Гоша.
- Как раз-таки вы не думали, - перебил его Дима. – Попросту забыли, скажи, и все. Трудно было номер набрать?
Дима сердился, ему было обидно. Эти футбольные матчи на школьном стадионе были важным ритуалом. И не суть что именно Дима когда-то собирал команды, долго прививал всем привычку к этим еженедельным матчам, к бане после футбола, веселым разговорам. Это не главное. Просто, играли без него, и никто не позвонил. Никто! Ни один человек. То есть, они смогли сыграть без него, и ничего не случилось. Вот только Гоша случайно позвонил на следующий день после игры.
Через пару часов после Гошиного звонка, позвонила одна старая знакомая. Она поинтересовалась, может ли Дима говорить, намекая на то, есть ли Димина жена рядом или нет.
- Да говори, говори, все в порядке, - сказал Дима.
Она рассказала, как здорово слетала на какой-то остров, полностью там отдохнула, и привезла Диме оттуда подарок.
- И кстати, Димочка, на мой загар стоит взглянуть – сказала она, и Дима понял, что его знакомая находится в самом славном и игривом подпитии.
- А с кем летала? – спросил Дима.
- Ну-у-у, ясное дело, не одна. – был ответ.
Знакомая была действительно старая, ну не в смысле возраста. Он давно ее не видел и сильно удивился ее звонку. Но вот это «ясное дело, не одна» как-то царапнуло Диму. Эти слова задели не ревность, и даже не досаду на то, что он, Дима, никогда не был на том острове. Нет! Эти слова царапнули спокойствие.
Потом в течение вечера была пара звонков по делам. Не страшных звонков, и даже не серьезных, но Диме нечего было сказать. Весь тот день Дима не включал телевизор, ему это удалось сделать только совсем поздно, когда он включил выпуск итоговых вечерних новостей. Новости были неприятные, причем не зарубежные новости, а наши. За пятнадцать минут выпуска новостей, он так насмотрелся на напряженные лица каких-то чиновников и парламентариев, что стало ясно, они все врут, и ничего хорошего не происходит. Про спорт сказали мало, прогноз погоды Дима пропустил, потому что позвонила жена и напомнила номер рейса и время прилета.
Ночь перед прилетом жены Дима спал плохо. Долго не мог уснуть. С утра он навел видимость порядка в квартире. Повозил пылесосом про центру комнат и кухни, позасовывал по углам одежду и прочее, потом сходил в магазин, купил каких-то продуктов и напитков, чтобы было чем встретить своих с дороги. Дались все эти действия мучительно. Еще потом он сдала с десяток звонков. Все вернулись откуда-то, хотели встречаться, делиться впечатлениями.
Когда Дима ехал в аэропорт, машина вела себя как-то не очень. Дима давно не садился за руль, машина вся запылилась и ехала как-то не очень.
А погода стояла хорошая. Синее небо с небольшими четкими облаками было высо-о-кое. Город выглядел еще совершенно беспечным, летним. На женщинах, как в июле, было совсем мало одежды. Димины глаза то и дело цеплялись то за одну, то за другую фигуру на улице. На подъезде к аэропорту велись дорожные работы. Гудели катки и другая дорожная техника. У людей с лопатами оранжевые жилеты были накинуты прямо на голые тела. Тела рабочих блестели от пота, в открытое окно машины Диме в лицо ударил запах горячего асфальта и жар. От этого ему на миг почудилось, что лето только начинается.
В аэропорту народу было страшно много. Многие улетали куда-то восвояси, их провожали. Еще больше людей прилетало, и прилетало обратно откуда-то, спеша вернуть детей домой к началу учебного года. Их встречали. В глубине зала прилета стеклянные двери выпускали рейс за рейсом. Вернувшиеся были загорелые, белозубые, веселые. Их расхватывали встречающие, детей несли на руках…
Дима увидел знакомого, который встречал кого-то. Знакомый был давний и дальний, Дима даже не вспомнил его имени.
- Кого встречаешь? – спросил тот.
- Своих. С моря летят.
- А сам где был?
- Да-а-а! - Дима коротко махнул рукой, - Все лето в городе просидел! А ты где так загорел?
- Я?! – знакомый хохотнул - Я-то на крыше. Все лето дачу с сыном доделывали, а жену отправил. Вот, встречаю. Как дела-то?
- Да какие дела? Лето вот заканчивается, а я в городе проторчал. Отдохнуть вообще не получилось. Ну давай!
- Ага, будь здоров!
Они пожали друг другу руки. Через пять минут Дима увидел своего знакомого с двумя большими чемоданами в руках, за ним шла статная женщина в светлом платье. Знакомый шел и улыбался сам себе.
Диме вдруг стало как-то неудобно за то, что он соврал мало знакомому человеку. Зачем он сказал, что ему было плохо летом. Ему лето было неплохо. И зачем он так оклеветал свое летнее спокойствие. Да может быть у него такого хорошего лета не будет уже никогда.
Многие рейсы задерживались по разным причинам. Рейс, который ожидал Дима, задержали на два часа. Ехать обратно в город, а потом тут же возвращаться не было смысла. Дима маялся, бродил, дремал в машине… Потом объявили, что рейс задерживается еще на час. Тут Дима совсем скис. Он думал: «Ну вот, последний летний денек, и что?» Он купил газету, но читать не смог. Внутри ничего не трепыхалось. Спокойствие еще не покинуло его.
Он сильно соскучился по жене и дочке. Соскучился по сыну, который должен был прилететь через два дня. Он соскучился, но думал об этом с расслабленным лицом и склонив голову слегка влево. Даже шум аэропорта куда-то отступил.………
Он встретил своих. Схватил дочь и поднял ее высоко на вытянутых руках, потом поцеловал жену. Они ждали багаж, дочь беспрерывно что-то говорила, что-то показывала, и даже танцевала. Жена говорила, что они ужасно вымотались из-за этой ужасной задержки. Дима пытался внимательно слушать… Но на самом деле он прислушивался к спокойствию внутри себя. Как оно там? Осталось ли еще?
Когда они подъезжали к городу, уже совсем свечерело. Дочь уснула на заднем сидении. Она спала в немыслимой для взрослого человека позе. Женя перечисляла то, что нужно было сделать уже завтра. Было ясно, что утром надо будет ехать покупать дочери обувь для школы и многое другое. Дима кивал, улыбался и думал… Нет, даже не думал, он заглядывал в глаза своему спокойствию, и пытался запомнить эти глаза. Глаза, которыми он какое-то время смотрел на мир, и ему было хорошо. Он хотел запомнить эти глаза на прощание.
Когда подъехали к дому, было почти темно.
- Ой, какие забавные скамейки поставили, ну надо же, как мило! – сказала жена.
Дима посмотрел, и действительно, увидел у подъезда новые скамейки. Когда, интересно, их поставили? Дима не заметил.
- Да, мы тут времени даром не теряли – ответил Дима тут же.
Он поцеловал жену, потом медленно и бережно извлек из машины дочь, жена взяла из багажника чемодан и сумку. Так они и пошли к подъезду. Дочка вся вспотела во сне. Дима прижал ее к себе, она вся обвисла, была тяжелая и большая. От ее волос пахло жарким солнцем, ветром и морем.
- Теплая… - сам себе сказал Дима. – Моя хорошая. – это он сказал уже почти беззвучно.
Пока жена открывала дверь подъезда, Дима коротко оглянулся на двор. Он поднял глаза и посмотрел на вершину огромного клена, который возвышался над березами и рябиной. Клен был высокий, высокий. На фоне почти совсем угасшего неба было видно, что клен стоит не шелохнувшись. Дима подмигнул ему, отвернулся, и, заходя в подъезд, улыбнулся… едва, едва, прощаясь…

ЗИМА
ПЬЕСА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

П е р в ы й с о л д ат
В т о р о й с о л д а т
С н е г у р о ч к а
Красивый сказочный зимний лес, в небе звезды. По сказочному лесу проходит Cнегурочка. Первый и Второй появляются. Они приезжают на лыжах, приползают или опускаются на парашютах - это не имеет значения. Оба одеты в белые маскха-латы, у них вещмешки и разное оборудование. Некоторое время занимаются своим делом.

П е р в ы й. Пальцы совсем не гнутся уже…
В т о р о й. Ставь здесь. (Кладут вещи.)
П е р в ы й. Кошмар… а..а..а… ужас, какой холод.
В т о р о й. Значит… уточняю инструкцию (достает небольшую карту), мы… вот… ччерт… ага, мы… вот здесь.
П е р в ы й. Перестань, а…, я знаю, знаю.
В т о р о й. Послушай… я скажу…. Инструкцию слушал я, в кон-це концов. Не спорь. По сигналу мы взрываем этот объект. Вот это основной рубильник, если не сработает, подключаем вспомогатель-ный…
П е р в ы й. Это серьезно или опять учимся?
В т о р о й. Погоди…
П е р в ы й. Нет… это опять тренируемся или серьезно? Меня только это интересует.
В т о р о й. Не знаю…, но взрывчатка была настоящая вроде. Но какая разница… все равно будем здесь… до утра.
П е р в ы й. Нам хоть видно-то будет, отсюда…
В т о р о й. Будет, будет, все увидишь… вон там.
П е р в ы й. Ну… и то ладно…
В т о р о й. Давай… устраивайся, устраивайся поудобнее.
Первый и Второй занимают позицию.

П е р в ы й. Пальцы вообще не гнутся, деревянные.
В т о р о й. Ага…… сколько градусов, интересно. Ты недосмот-рел?
П е р в ы й. Не-а, впопыхах… забыл.
В т о р о й. Сегодня что-то уж слишком… холодно.
П е р в ы й. Не говори.
Небольшая пауза.

В т о р о й. Что-то у меня вот тут, чё-то… как-то, запыхался что ли… Болит. Ты не знаешь, что вот здесь?…
П е р в ы й. Где?
В т о р о й. Здесь вот, вот тут вот. (Показывает.)
П е р в ы й. Здесь? (Смотрит, где соответствующее место у него.) Не знаю… почки… или…
В т о р о й. Почки? Почки сзади, вот тут вот… А я вот где пока-зываю.
П е р в ы й. А..а.. здесь!… Печень тогда… У тебя…
В т о р о й. У меня там же, где и у тебя… Разве у тебя здесь пе-чень? Вот, где печень…
П е р в ы й. Ну, тогда… я не знаю… ты сам знаешь, чего спраши-ваешь?…
В т о р о й. Странно, никогда не болело тут…
П е р в ы й. Может… селезенка?
В т о р о й. Селезенка?… Селезенка, а где у нас селезенка?
П е р в ы й. Нууу……(Неопределенно осматривает себя.)
В т о р о й. Нет, наверное, нет. Почему-то кажется, что не селе-зенка. Вот еще и селезенка у меня тут, где-то есть. Какого только фарша во мне нету…… Вот тут как-то жмет… Болит… Может ап-пендицит?…
П е р в ы й. Аппендицит вот здесь. Это я знаю. У меня его выре-зали.
В т о р о й. Где?
П е р в ы й. Вот здесь!
В т о р о й. А..а..а…… Значит, не аппендицит…
Небольшая пауза.

П е р в ы й. Когда же тепло-то будет?
Небольшая пауза.

П е р в ы й. Даже не верится, что вообще когда-нибудь будет тепло…… Иногда, в самый трескучий мороз, смотришь, как люди по улице идут, сутулятся. Мороз! Снег под ногами визжит… От автомо-билей дым, пар…… Дымка такая висит… ну, мороз!… И не верится даже, что вот прямо по этой улице можно будет идти в шортиках, рубашечке, асфальт будет плавиться, жару будешь ругать…, пиво хо-лодное…
Небольшая пауза.

П е р в ы й. Слушай… очень холодно…
В т о р о й. Курить хочется.
П е р в ы й. Терпи.
В т о р о й. Терплю.
П е р в ы й. Интересно, что лучше - мерзнуть или хотеть ку-рить?
В т о р о й. Ерунду не говори!…… Я и курить хочу, и мерзну… Очень хреново!
П е р в ы й. Да..а..а.
Молчат.

П е р в ы й. Сильно хочется курить?
В т о р о й. Отстань.
П е р в ы й. Сильно?
В т о р о й. Спасу нет!… Уши пухнут.
П е р в ы й. Интересно, вот как хочется спать, я знаю, как хочется есть или пить, я понимаю. А вот как хочется курить - не могу себе представить. Вот скажи, как это - хотеть курить, а? Вот в каком мес-те хочется, каким местом, а?
В т о р о й. Ну…у…у…
П е р в ы й. Ртом хочется или языком?…
В т о р о й. Черт его знает… И ртом, и языком, и легкими… И…и… как сказать… и в голове что-то тоже… как-то, и рука хочет сигарету держать…, и губы…, да весь я хочу курить, весь! (Трет ру-кой губы.) Главное, у меня же есть сигареты!
П е р в ы й. Ты с ума сошел!… Нельзя!
В т о р о й. Да знаю я, знаю. Просто, когда сигарет нет, тогда лег-че, как-то понятнее. Нету и нету.
П е р в ы й. Я все равно не пойму. Иногда выпьешь, возьмешь си-гарету, если в компании, и пускаешь дым, не взатяжку…, потом во рту кисло, гадко…
В т о р о й. Нее..е… Курить - это здорово, мне нравиться, я не брошу! Курить - это… я не знаю…, это… так, это ну… это… Вот ты позавтракал вкусно, в воскресенье, как ты любишь, я не знаю…, уже позавтракал, и под конец еще маленько кофе налил себе, и закурил. И чтобы можно было курить… свободно…, не в подъезд выходить, не на балкон, не в туалете, а вот так… свободно…, это просто так хо-рошо… (Делает жест рукой.) Или ты наелся мяса, острое какое-нибудь, вкусное…, шашлык какой-нибудь…, летом, у костра…, по-том выловил уголек из этого костра, от него прикурил, откинулся так и куришь… Или понервничал - берешь новую пачку хороших сига-рет, медленно открываешь пачку, понюхал сигареты, достал одну, пальцами помял, хорошей зажигалкой щелкнул - это все… понима-ешь, все! Или дождь, а ты стоишь где-то в укрытии или у окна… от-крытого и…куришь, и дым пускаешь туда… в дождь…, здорово. Или в ванне, пьяный, лежишь в теплой ванне и куришь, тебе в дверь сту-чат, а тебе… Куришь!…… Или сигарет нету, ты ищешь, ищешь по дому, идти за сигаретами лень, и вдруг, как выстрелит…, вспомнишь, что в кармане куртки с осени, возможно, лежит…, раз руку в один карман - нету, в другой - пачка…, радость!……… Неее..е…,… ку-рить вообще… хорошо!
Небольшая пауза. Второй усмехается.

П е р в ы й. Чего?
В т о р о й. Да..а..а… Перед вечеринкой какой-нибудь купишь хо-роших сигарет, угощаешь всех напропалую, потом утром проснешься и во рту… ужас…, голова… ну, понятно, и давай по пепельницам ла-зить, найдешь пару скрюченных, твердых бычков, которые пожир-ней… Вот у них вкус… это что-то!… Но курить-то надо, а в такое утро, после вечеринки в смысле, очень надо……… курить… (Доста-ет сигареты.)
П е р в ы й. Ты с ума сошел!
В т о р о й. Я понюхать только…
П е р в ы й. А..а..а..
Второй нюхает пачку, потом достает сигарету и нюхает ее по всей длине. В это время сзади подходит Снегурочка, в очень красивом наряде и сама очень красивая, машет рукой; падает цветной, блестящий снег.
П е р в ы й. Красота какая!…
Снегурочка уходит.

В т о р о й. Как же мы до утра дотянем?… До утра…
П е р в ы й. Какое до утра…, нас заберут после рассвета…
В т о р о й. Я и говорю, как мы дотянем….
П е р в ы й. Ничего…, взорвем нашу…эту игрушку, и можно бу-дет не сидеть, как зайцы, тут…, разомнемся, может, костерок сло-жим… Ужас… как холодно. (Смотрит вверх.) Боже мой, какая кра-сота, надо же, какие большие. (Поднимает руку вверх.) Так, ну, это понятно, это Большая Медведица, у нас дома она не здесь, а вот здесь, ага, а где у нас Малая…, где она у нас, так, так…
В т о р о й. Вот она.
П е р в ы й. Точно, смотри-ка, а я думал, что она должна быть где-то здесь… Смотри, как вон та мерцает, то красная, то синяя.
В т о р о й. Они многие мигают…
П е р в ы й. Ты посмотри…
В т о р о й. Чего…
П е р в ы й. Сегодня все видно. Можно созвездия изучать,… вот жаль - я не знаю созвездий,… они сегодня… ну, прямо как на кар-те…
В т о р о й. Поэтому так и холодно…, небо ясное.
П е р в ы й. А снег откуда, интересно, - на небе ни облачка…
В т о р о й. Знаешь, мне… все равно…
П е р в ы й. Да ты посмотри, какие звезды, так светло, хоть читай, смотри, даже тени есть, ну надо же…
В т о р о й. Не лучшая ночь для таких затей, как наша.
П е р в ы й. Да… мороз… Надо было с собой чего-нибудь взять почитать.
В т о р о й. Надо было спирту или водки взять… почитать. (Кача-ет головой.)
П е р в ы й. Я пошутил, я… в смысле - ночь светлая, и все…. Я читать не особенно… Пальцы совсем того… (Греет пальцы.)
Молчат.

В т о р о й. У нас в школе учительница такая была, что я после нее вообще читаю книги… как-то с трудом… какое-то это было из-девательство… блин… Вот "Тарас Бульба", помнишь?
П е р в ы й. Ну.
В т о р о й. Чего ты помнишь?
П е р в ы й. " А поворотись-ка, сынку…" помню.
В т о р о й. "Какой ты смешной…", да?
П е р в ы й. Кто?
В т о р о й. А..а.. (Махнул рукой.) Ты сам. "Тараса Бульбу" чи-тал?
П е р в ы й. С ума сошел?! По программе… в школе, да и то не читал, делать мне было нечего!…
В т о р о й. А вещь хорошая - "Тарас Бульба". Только после шко-лы это читать никто не будет. Все, что в школе по программе прохо-дили, - все, капец! Никто этого не читает. Все - "это великая, там, классика, это… оо"… и все! Кто читал "Отцы и дети" после школы или… "Сердце Данко"? Да никто, никто!
П е р в ы й. А я и в школе это не читал.
В т о р о й. Да я тоже… иногда… кусочек для урока…, вот полу-чается, значит, вообще эту классику не читают, вообще. Во!…… А я вот перечитал случайно, делать было нечего, и попалась мне на глаза книжечка, валялась - "Тарас Бульба". Детская книжка.
Сзади появляется и проходит Снегурочка в школьном платье и фартуке, но в кокошнике; снег перестал идти. Снегурочка садится сзади солдат и слушает.
Второй продолжает, не замечая Снегурочки.

Я ее перечитал…, я, поверишь - нет, плакал, понял. Я пачку сига-рет выкурил, понял! Это такая книга… такая книга…. Я ее читал… как тебе сказать… там момент такой есть: он свою люльку любимую потерял. Ну, люлька - это такая штука - ну, трубка, чтобы курить, она у него была давно, любимая люлька. И понятно было, что, если он вернется - все, его схватят. А он поехал за ней. И мне было так страшно. По-настоящему! Как когда фильм ужасов смотришь. Там кто-нибудь идет, в фильме, по темному коридору, а вокруг какие-то двери… и музыка специальная, и ты знаешь, что щас кто-то выско-чит или Фредди Крюгер появится, знаешь, а это всегда получается неожиданно. И смотришь сквозь пальцы или уйдешь на кухню и от-туда выглядываешь, а все равно смотришь - ну страшно потому что. И вот так же "Тарас Бульба". Я боюсь, я знаю, что он погибнет: кар-тинку помню в учебнике, как Бульба у дерева горит.
П е р в ы й. Да, да, помню.
В т о р о й. И оторваться не могу. Классная книга. А кому ска-жешь - смеются. Ну действительно: "Чего читаешь?" - "Тараса Бульбу." - "Ха-ха-ха!"
П е р в ы й. А я, если мне кто-то скажет - на вот, прочти или, там, посмотри - это здорово, я уже не хочу… Я хочу сам понять и разо-браться… Я вот куплю книжку… ну, например,… "Горячая желчь" или "Липкая тень". Сам пойму, что дрянь. Но сам! И кому-нибудь на день рождения подарю.
В т о р о й. Я о другом,… все хорошие книги, все эти великие…, когда мы захотим их прочитать, мы уже знаем, как они закончатся, либо в школе, либо кино, либо как-то иначе. Вот кто читал "Анну Каренину"? Да никто! Кто станет читать вот такую толстую книгу, вот такую (показывает), когда знает, что в конце главная героиня… ну, понятно…… А это же хорошие книги. Очень хорошие…
П е р в ы й. А я вот люблю, когда читаю, представлять, как бы я в этот момент… Главное - представить… Вот я "Гулливера" читал, года три назад, тоже случайно, мне понравилось. Хотя я знал при-близительно, что к чему. Тоже кино видел, ну вообще Гулливер везде же…… Но представь только: ты просыпаешься, и ты привязан к зем-ле, и волосы у тебя вот так привязаны (показывает), голову не по-вернуть, а на груди у тебя, вот здесь, - всадник на маленькой лошад-ке, с сабелькой, машет ручками, кричит… Ты представь!…… Мне понравился момент один… Ты читал книгу?
В т о р о й. Да нет.
П е р в ы й. Вот видишь! А в кино или мультике этого не было. Момент классный. Гулливер же был человек-гора… Огромный, но при этом бесправный совсем, его унижали, как хотели, вообще! При этом обидно - ты человек-гора, но не моги ни-ни. Унизительно и страшно, что кормить не будут. Так вот, однажды ему удалось так здорово самоутвердиться… просто класс… Горел дворец королевы. Королева кричит "спасите-помогите", эти гномы суетятся. Ну все! И тут приходит Гулливер, смотрит на это и спокойненько все это дело тушит. Понятно как. Это просто…… Понимаешь, он, с одной сторо-ны, помог всем, спас королеву - к нему не придерешься, а с другой стороны, он королеву на место поставил и просто чисто как мужчи-на…, как мужик самоутвердился. Ну представь, какое зрелище виде-ли эти гномы. Его только после этого и зауважали-то. Вот человек случаем воспользовался!
Снегурочка, скрывая смех, уходит.

В т о р о й. Бог ты мой… Интересно, если стать большим, как Гулливер, будет тогда мороз меньше? Все же будет маленьким, а мо-роз?… Даже глаза мерзнут……
П е р в ы й. По нормальному-то - воспаление легких уже обеспе-чено, но ведь не будет. Даже обидно. Бегаешь тут, то вспотеешь, по-том на мороз, потом опять… Хоть бы что… А только в отпуск, сразу - раз, первый же сквознячок - и температура, и все…
В т о р о й. Курить хочется, ужас!
П е р в ы й. Или, помнишь, идешь с девчонкой вечером, даже пиджак снимешь, на нее оденешь, а рубашка тоненькая. Пар изо рта, дубак. Но ведь хоть бы что, а? А если сядешь на скамейку, тут хоть град. Все равно же… трясет, но не от холода. Смешно, смешно вспоминать. Потом чего только не было. Но вот так вот вспом-нишь… Хорошее было… ну… время. Еще ничего не знал, не пробо-вал. Фотографии свои посмотришь, когда был в…, там, в девятом-десятом классе. Такие усы под носом, шея. Обхохочешься. Знаешь, на кого похож? На…, вот видел, щенок овчарки, месяцев восемь-девять - уже вырос, уже всего хочется, а сам смешной такой,… неук-люжий, лапы длинные, морда… Ты… идешь по улице, оделся краси-во, по-твоему красиво, и смотришь на отражение в витрине, да во-обще на любые отражения. Смешно, да? Прыщ вылезет - и все! На-строение… (Машет рукой.) Думаешь - все на него смотрят…. Смешно. А девчонки-то раньше взрослели, да? Ну, оформлялись, ну… Ты еще пацан-пацаном, а они уже такие… ну, девчонки…
Первый расстегивает маскхалат, снимает его и оказывается в синей школьной фор-ме с алюминиевыми пуговицами и нашивкой на рукаве. Появляется Снегурочка в школьной форме; например, она вылетает на качелях и качается. Первый смотрит то на нее, то на Второго. Второй пожимает плечами и машет рукой. Первый мед-ленно подходит к Снегурочке.

Тебе не холодно?
С н е г у р о ч к а. Нет, не холодно.
П е р в ы й. Хочешь пиджак… мой? (Медленно расстегивает пу-говицу.)
С н е г у р о ч к а. Нет, нет, не надо, мне не холодно.
П е р в ы й. Точно? Ну, смотри… (Застегивает пуговицу.)
Молчат. Первый хочет подтолкнуть качели, но не решается.

С н е г у р о ч к а (останавливает качели). Садись, если хо-чешь. (Снегурочка двигается, освобождая место для Первого.)
П е р в ы й (смотрит на Второго, тот пожимает плечами). Да не..е.., нормально…
С н е г у р о ч к а. Садись… садись, не стесняйся.
П е р в ы й. Да я не стесняюсь, чего…, только неохота сидеть, я постою. А… хочешь… я тебя раскачаю… по-настоящему.
С н е г у р о ч к а. Я уже накачалась. Ты не торопишься, не за-нят?
П е р в ы й (смотрит на Второго). Да… есть у меня немного времени, а так, вообще, я занят,… а что?
С н е г у р о ч к а. Да нет, ничего, ничего особенного…
П е р в ы й. М..м..м…
Короткая пауза.

С н е г у р о ч к а. Зачем звал?
П е р в ы й. Я..а..а? (Оглядывается на Второго.)
С н е г у р о ч к а. Ты, ты, или не звал?
Первый изумленно молчит.

С н е г у р о ч к а. Мне Никифорова и Красина сказали, что ты меня ждешь здесь.
П е р в ы й. Красина? Она-то здесь при чем?
С н е г у р о ч к а. Не знаю… Пришли сказали, что ты в сквере ме-ня ждешь. Ну, если нет, то я пойду, или ты иди, а я посижу… Вооб-ще-то я думала, ты извинишься.
П е р в ы й. Я..а..а? С какой стати? Это Тема тебя должен был проводить тогда. Я-то раньше ушел… Я Вику провожал к Андрюхе, просто я знал, ну… мне доказать надо было, что Вика тогда на дачу не ездила, … она попросила… ну, разобраться надо… ну…

С н е г у р о ч к а. Я не знаю, мы с тобой пришли, ты меня при-глашал, а я потом сидела, как дура… Ты пару раз только подбегал, и все, а потом вообще ушел…
П е р в ы й. А там вопросы были, серьезные…, я же тебе говорил, но тебе же весело было, я видел….
С н е г у р о ч к а. Да ты стеснялся меня, вот и бегал…
П е р в ы й. Я..а..а? Кого стеснялся…
С н е г у р о ч к а. Стаса и компании твоей…
П е р в ы й. Стаса?
С н е г у р о ч к а. Стеснялся, стеснялся, и сейчас стесняешься, че-го ты топчешься…(Улыбается.)
Пауза.

П е р в ы й. А что… может тебе холодно?
С н е г у р о ч к а. Да не холодно м…, хотя… что-то мне и правда прохладно, я замерзла.
Первый быстро снимает пиджак, накидывает его ей на плечи и садится рядом, не зная, куда деть руки, некоторое время устраивает их у себя на коленях. Мол-чат.

П е р в ы й. Я так и знал, что ты обидишься тогда…
Снегурочка молчит.

Тема очень смешной, он как чё скажет, все смеются… Он у нас на военном деле такое отморозил. Представляешь? Федя-Петя, наш во-енрук, спрашивает его: "Сообщите нам состав БМП", - ну, это бое-вая машина пехоты. Ну, Тема говорит: "Командир, водитель, стре-лок-радист, ну и т.д.". Вроде всех назвал, а Федя: "Вы не назвали еще одного". Тема мучился, мучился, говорит: "Не помню". А Федя: "Думайте, думайте". Ну, Тема подумал и говорит: "Кондуктор". - "Кто?" - "Кондуктор". Все упали просто, а Федя…
С н е г у р о ч к а. Что-то мне холодно.
П е р в ы й. Холодно?
С н е г у р о ч к а. Да. Я замерзла.
П е р в ы й. Да? Да-авай я… тебя немного обниму.
Второй в это время дышит на пальцы, пытается отогреть их, трет лицо и т.д. Первый обнимает ее очень осторожно и внимательно смотрит на Второго. Снегу-рочка слегка прижимается к нему. Молчат.

С н е г у р о ч к а. Ого!
П е р в ы й. Что?
С н е г у р о ч к а. Вот это да!
П е р в ы й. Что такое?
С н е г у р о ч к а. Как у тебя сердце бьется сильно!
Первый слегка отстраняется.

С н е г у р о ч к а (качает головой). Ты опять?
П е р в ы й. Что?
С н е г у р о ч к а. Да ну тебя.
Первый смотрит на Второго. Второй делает в ответ жест: дескать, чего?
Первый что-то пытается ему показать. Второй не понимает.

П е р в ы й. Ну и что.. я же…
С н е г у р о ч к а. У меня тоже сердце бьется. Сильно… (Повора-чивается к Первому и смотрит на него в упор.)
П е р в ы й (не выдерживает взгляда и не знает, куда девать гла-за). Подожди секундочку, а…, извини, я сейча…(Встает и возвра-щается ко Второму.)
В т о р о й. Чего тебе?
П е р в ы й. Ты не подумай ничего такого, она, знаешь…
В т о р о й. Ты чего тянешь?
П е р в ы й. В смысле?
В т о р о й. Не смеши меня, а?
П е р в ы й. А..а…!
В т о р о й. Бэ..э!
П е р в ы й. Ну, я не знаю…
В т о р о й. Чего не знаю?
П е р в ы й. Что дальше…
В т о р о й. Ты дурак что ли?..
П е р в ы й. Да я не знаю, что делать, ну, практически как дейст-вовать.
В т о р о й. Она, думаешь, много знает?
П е р в ы й. Может, она на меня надеется?
В т о р о й. Ну, ты даешь!
П е р в ы й. Ну, если я не умею….
В т о р о й. Так учись…
П е р в ы й. А..а..й, ты не понимаешь, я же делал вид все время, что у меня было…
В т о р о й. Ну, я не знаю тогда, я уж и не помню, как это начи-нать, кажется, всегда умел.
П е р в ы й. Да ну тебя.
Снегурочка встает, снимает пиджак, качели исчезают, она медленно
уходит, склонив голову и играя прутиком.

С н е г у р о ч к а. Кажется, потеплело, резко так потепле-ло.
П е р в ы й (подходя к ней). Согрелась?
С н е г у р о ч к а. Ага.
П е р в ы й (забирает пиджак и надевает его). Точно, потепле-ло.
С н е г у р о ч к а. Я пойду, я вспомнила тут…
П е р в ы й. И я… ну, мне тоже надо… я говорил, я занят тут ма-ленько. Но я могу проводить.
С н е г у р о ч к а. Нет, вот этого не надо, я сама.
П е р в ы й. Да нет, я провожу.
С н е г у р о ч к а. Не надо одолжений, если надо будет, меня про-водят.
П е р в ы й. Кто это?
Снегурочка не отвечает, уходит, пожимая плечами, и ее еще долго видно.

(Ей вслед.) Тока потом не говори, что я тебя обидел. Ччерт! (Возвра-щается ко Второму, надевает маскхалат.)
В т о р о й. Курить охота - сил нет никаких.
Первый молчит.

Ты чего молчишь?…Э..э..э, да ты нос обмороз

Ответить С цитатой В цитатник

alan_alexander_meyer обратиться по имени Суббота, 19 Марта 2005 г. 19:59 (ссылка)

такой же, но немного другой. Она была с мужчиной, который тоже взял у меня визитку. Этот мужчина был лет пятидесяти, высокий и очень загорелый. Симпатичный, но со слишком ухоженной бородкой непростой формы. Он в той компании знал всех, а она никого. Мужчина поминутно представлял её то одному, то другому. Я увидел Её, просто представился, сказал что-то. Она тоже. Я даже не запомнил её имени, не зафиксировал, какая у неё причёска, и так далее...
Я уехал оттуда ещё до шашлыков... Но на следующее утро я подумал о Ней, а потом днём подумал: «А что Она, интересно, сейчас делает?», а потом вечером: «А кто Ей этот мужик с дурацкой бородой, и как Ей с ним, ведь он же зануда, наверняка зануда». Я вспоминал о Ней всё лето и начало осени.
А потом, месяц назад, мы повстречались снова, и с тех пор я просыпался утром, если удавалось уснуть, и думал, что я заболел. И уже целый месяц я жил как бы один бесконечный день. День не заканчивался. Потому что я беспрерывно думал одну и ту же мысль: «Как же сильно я Её люблю!!!»
Наконец-то Макс приземлился. Об этом сообщил громкий женский голос. И я пошёл в зал прилёта. Там уже стояли люди, некоторые с цветами, некоторые с табличками, остальные безо всего. На одной табличке было написано «Max Ludvigson». Я подумал, если Макс это увидит - тут же подойдёт и скажет, что это он и есть. Но господин Людвигсон подошёл раньше, чем мой Макс. Этот господин оказался высоким, носатым и в зелёном пальто. От него веяло сильнейшей нездешней скукой. Потом из дверей повалили женщины и мужчины в больших меховых шапках. Наш рейс, догадался я. Макс появился последним.
Он был весь расстегнут, шапку и шарф нёс в руке. Расстёгнуты были пальто, пиджак и половина рубашки. Волосы торчали в разные стороны, лицо было несвежее, и на нём была дурацкая бородка и усики, которых раньше не было. Он засмеялся сразу, как только увидел меня. Засмеялся от радости. Боже мой, как бы я жил без Макса!
Мы обнялись крепко-крепко. Он смеялся. От него был сильный выхлоп перегара. Макс, конечно, пил во время полета. Он боится летать.
Мы долго не могли найти машину. Я, хоть убей, не мог вспомнить, как и где я её парковал. Я, конечно, подъехал к аэропорту и где-то оставил машину, иначе как бы я оказался в самом аэропорту. Но я не помнил этого. Я слишком сильно влюбился... Мы ходили вдоль рядов автомобилей, Макс всё время отставал, застегивался на ходу и беспрерывно чего-то говорил...
Я снова встретил Её месяц назад... Была вечеринка по случаю открытия большого косметического салона. Его сделали мои приятели-коллеги. Я пошел туда посмотреть на очередной типичный салон с набором типичных модных элементов. Я хотел прийти убедиться, что ничего интересного не получилось, поздравить приятелей с успехом и позлословить на их счёт с другими коллегами. Потом, на таких мероприятиях всегда много красивых женщин, всем скучно, и значит много разных возможностей. Я архитектор... То есть, я не государственный архитектор, который создаёт «застывшую музыку» и фиксирует эпоху... Я не влияю на изменение лица города... Я построил десяток загородных домов. За четыре из них мне совершенно не стыдно, а одним я просто горжусь. Как-то совпали мои взгляды и интересы с желанием заказчика...
И получилось. Этот дом был во многих архитектурных журналах. Другие тоже были ничего, но компромиссные, а стало быть, неинтересные.
Зато я освоил и переделал много первых этажей разных зданий. Я спроектировал и соорудил целый ряд магазинчиков, кафе (два кафе), и даже один фитнес-центр. Я не люблю это делать. Самое неприятное в такой работе - это понимание, а вернее сказать, точное знание, что то, что я теперь делаю - магазин или кафе - ...вот этого скоро не будет. Имеется в виду, что через какое-то непродолжительное время какой-нибудь мой коллега, на том месте, где я строю сейчас кафе, будет планировать какую-нибудь парикмахерскую или салон оптики. Обязательно будет. Мне уже приходилось видеть, как ломали то, что я сделал всего несколько лет назад. Я не переживаю по этому поводу, просто неприятно.
Хотя, когда мы искали с Максом мою машину, мне было совершенно не до архитектуры. Если я даже не мог вспомнить, где и как я парковал машину, какая тут к чёрту архитектура.
У меня не «феррари» и не «порш». Все почему-то думают, что архитекторы - они такие-сякие. Есть и такие - это звезды, и уже непонятно, в каких космосах они находятся. Я с такими не знаком и тоже видел их только в журналах. Но это, по-моему, уже люди, которые ничего не строят, а только указывают пальцами некие направления. Им можно, им никто не скажет: «Не показывай пальцем, это нехорошо!» А я нет! Я хорошо знаю, какие новые строительные материалы поступают на рынок, где они дешевле. Я отлично умею материться, потому что строители это любят и других слов понимать не желают. Мне кажется, что я умею разговаривать просто со всеми. И ещё мне кажется, что я хороший человек.
Я был женат... там, в Родном городе. А в Москву я приехал уже неженатым. Чуть было не сказал, что был женат неудачно. Просто всегда говорится, в случае если люди разошлись, что брак был неудачным. Люди, может быть, прожили вместе много счастливых лет, а потом что-то пошло по-другому, и вот они расстались. Какая же тут неудача? Вот и я ничего плохого про свою женитьбу не скажу. Было много хорошего, расстались более-менее нормально, даже не без благородства... с обеих сторон... но я об этом не хочу... не могу я теперь об этом.
Как же мне невыносимо! Господи!!! Зачем я так влюбился?!!!
- Ты чего такой зелёный, влюбился, что ли? - Макс покорно трусил за мной. - Ты меня слышишь вообще?!!!
- Мне твоя борода не нравится!
- Шикарная борода, три недели - и готово!
- Сбрей немедленно... Да где же она, ё-моё, а?!
Наконец-то мы нашли машину.
- Ты её моешь вообще? - Макс нарочито брезгливо открыл дверцу.
- А ты зубы чистишь вообще?
Он тут же, по-детски, прикрыл рот рукой.
- Боюсь летать! Боюсь ужасно! Саня, мне так хочется кофе, булочку и душ! - Макс сложил брови домиком так, как это умеет только он.
А меня зовут Саша.
Максим - он не толстый, а скорее такой... упругий. Он не толстеет, он поправляется. То есть, становится всё правильнее и правильнее. Если бы Макс похудел, никто не сказал бы ему, что он в отличной форме, все интересовались бы, не заболел ли он. Его невозможно представить себе худым. Макс из такой породы людей, которые не меняются. Макса все и сразу находят на школьных и даже детсадовских групповых фотографиях. Но эта борода... была очень пошлая!
Мы уже ехали в город, когда Макс спросил:
- Значит, плохая борода?
- Просто нечеловечески!!! Хуже нельзя придумать!
- А я думал, для Эрнеста такая борода будет нормально.
- Какой Эрнест?! Ты скорее похож на сибирского... тореадора. - Я ещё раз в упор посмотрел на Максову бородку. - Кошмар... ужас настоящий!
- Да ладно тебе, я просто не брился три недели, а тут стоял у зеркала, думаю, чего-то похож я на какого-то купчишку или на разбойника.
- Лучше уж разбойник или купчишка. Сибирский золотодобытчик или душегуб, но при этом милый и таинственный. А тут просто какой-то опереточный персонаж, к тому же ещё и пьющий.
- Я же так, слегка...
- Пока ты её не сбреешь, я с тобой вместе даже на заправку постесняюсь заехать.
- Я тебя рассмешить хотел. - Макс повернул к себе зеркало и стал рассматривать бороду, выпячивая вперед подбородок. - Значит, не стоит мне носить бороду?
- Да делай что хочешь! Но ты не видишь разве то же самое, что и я? Ты же смотришь в зеркало! И что, доволен? Это же просто... Ну посмотри, ты сделал себе лицо, среднее между шкипером и мушкетёром. А среднее между шкипером и мушкетёром - это дурак! Причём дурак с претензией.
- Саня, она у меня растёт клочками какими-то, я хотел попробовать... И всё. Сейчас доедем куда-нибудь, и сбрею я её. Не переживай ты так.
- Ну и пускай растёт клочками, как растёт, так и пусть растет. Или сбривай её совсем, чтобы не было никакой. А эти усы, эти бородки, бакенбарды сраные всякие.
Ужас просто. Понимаешь, вот есть у человека лицо, и слава Богу!!! Нос или рот, какой бы он там ни был, он есть и всё. А вот какой-нибудь деятель отпустит себе усы, и трясётся над ними, а когда смотрит на себя в зеркало - он же остаётся доволен. Понимаешь, доволен. Если бы был недоволен, то сбрил бы их или изменил форму усов. Нет! Ему нравятся именно эти, а значит он сам себе нравится. И нравится по-серьёзному, безо всяких там. Терпеть не могу! Чем пафоснее и серьёзнее какой-нибудь деятель, тем ухоженнее усы и борода. А эти шкиперские бородки... Мол, я такой интеллигентный, но романтический и свободный. Все эти пошлые эспаньолки... Представляешь, они же красят их, Макс, красят... Конкистадоры, ядрёна мать. - Я говорил, распалялся и гнал машину всё быстрее. - А эти лысые длинноволосые люди. Отрастят с одной стороны длинные потные перья, и давай их зачёсывать на лысину. Тошнит! Тошнит ведь! И лысина от этого у них выглядит, как какой-то мерзкий припудренный прыщ. Не могу просто! Нет чтобы состричь все коротко и забыть про это... Но главное, они же смотрятся в зеркала, представляешь!!! И остаются довольны. Это непостижимо!
- Я её сбрею, сказал, значит сбрею. Я же не спорю. Ты что думаешь, я не понимаю... Что с бородой, что без бороды - один чёрт... Я же пошутить хотел. Но в Москве, вижу, не прокатывают такие шутки. - Макс улыбался, он не обижался, а я чего-то прямо-таки завёлся.
В этот момент зазвонил мой телефон. Началось! Рабочий день подал о себе первый сигнал. Но последний месяц от каждого звонка сердце вздрагивало надеждой... Вдруг это Она! Как жаль, что Она знает мой телефон... Точнее, не то, что она его знает, а то, что он у Неё есть... Или был. Во всяком случае, я его Ей давал. Зачем я это сделал?! Как только я дал ей номер своего телефона, я сразу стал ждать её звонка. Это ужасно!!! И это ещё на фоне того, что я всё время сам хотел позвонить Ей. Номер её телефона высвечивался огненными цифрами прямо у меня в мозгу...
Когда я вновь встретил её, там, на открытии косметического салона... Она увидела меня первой. Я разговаривал с кем-то, а потом перевёл взгляд в сторону и увидел её улыбку. Она уже смотрела на меня и улыбалась. А потом... мы просто поздоровались, вспомнили летнюю встречу. В смысле, просто сказали что-то друг другу о той встрече. Говорили ещё о чём-то. Потом меня отвлекли, и она отошла к кому-то. Но я все время под разными предлогами подходил к ней или тем людям, которые с ней разговаривали. Я внимательно осмотрелся, но не обнаружил того мужчину, который был с ней летом. Если его нет, значит нужно было выяснить, с кем она пришла. Не может быть, чтобы она была одна.
Отчётливо помню, что мне удалось как бы непринуждённо и даже обоснованно, ну, как бы не просто так, спросить у неё номер телефона. Она сразу же дала мне свою визитную карточку, протянула её мне, потом извинилась, достала ручку и написала на обратной стороне номер мобильного телефона. Я сделал то же самое... И сразу стал ждать её звонка...
Она в тот вечер была одна. Потом ей кто-то позвонил, она сказала: «Да-да, сейчас выхожу». Так получилось, что я помог ей найти пальто, помог надеть его и проводил до выхода. Она на секундочку оглянулась, сделала такой полуоборот, улыбнулась и слегка повела рукой. Получился почти неуловимый прощальный жест. Она вышла. Мелко-мелко переступая, быстро подбежала к стоящей напротив входа машине. Из неё вышел мужчина, не тот, что был летом. Он сидел за рулём, и вышел ей навстречу, открыл ей переднюю дверцу. Она села, он захлопнул дверь, вернулся на своё место, там, внутри, они, кажется, коротко поцеловались. И уехали. Мужчина был в чём-то тёмном, даже скорее в чёрном. Куртка или короткий плащ. Машина была хорошая, и не такая, на которой ездят с водителем. За рулём такой машины должен точно сидеть хозяин... машины. Ну конечно, а как же иначе?! Такая женщина!
У меня осталась Её визитная карточка. Я поднес её к глазам. Там было Её имя!!!
Я так боялся увидеть карточку какого-нибудь модельного агентства или узнать, что она дизайнер. Страшно было прочесть также о каком-нибудь диетпитании или про что-нибудь, связанное с юриспруденцией. Журналисткой быть она не могла. Это было очевидно.
Нет! Она работала в туристической фирме. Большой и солидной. Она заведовала там авиаперелётами. Я обрадовался. Самолёты - это прекрасно. Я поцеловал карточку.
А ещё можно было быстренько выяснить, кто её пригласил на это мероприятие... и получить ещё информацию...
Когда я ехал домой, я знал о ней достаточно. Она была знакомой одной из хозяек этого салона, и один мой приятель, из тех, кто делал салон, тоже её немножко знал. Они сказали, что она очень хорошая, она не замужем, у неё есть дочь лет восьми-девяти. И ещё они сказали, что она точно очень хорошая.
Дочь восьми-девяти лет!!! Ни фига себе. Мне она показалась одновременно и очень юной, и взрослой. Точнее, я почувствовал. Что она старше меня. Хотя это наверняка не так. Моему сыну десять. Но она показалась мне старше меня. Потому что она такая красивая. Все очень красивые женщины кажутся мне... что они меня старше. А она была прекрасная...
Я позвонил ей через три дня. Как я их прожил, не очень понятно. Раньше звонить было нельзя. И так-то было слишком рано. Но больше я выдержать уже не мог.
3
Мы с Максом ехали к городу. Уже стало светло. Наступил такой белёсый день. Зимний облачный день, матовый и неконтрастный. Первый звонок в этот день был не от Неё. Звонил Паскаль, мой забавный французский друг. Архитектор из Парижа. Очень энергичный и деятельный сорокалетний парень. Его отец был когда-то консулом в России. Паскаль отлично знал русский язык. У него был даже не акцент, а какой-то свой очаровательный неправильный, но выразительный вариант русского языка. Этакий диалект, которым владел только он один. Общаться с ним было очень смешно. Он сильно хотел что-нибудь осуществить в Москве, приехал с этой целью месяца два назад, и закрутился... Закрутился так, что его невозможно было остановить. Ему очень нравилось в Москве. Но о каком-то деле он пока не договорился. Я пообещал ему помочь, хотя чем помочь, ни он, ни я - мы оба не понимали.
Он позвонил, чтобы напомнить мне о встрече.
- Саша, прривет, я не разбудил? - он задавал этот вопрос всегда, даже если звонил вечером.
- Нет! Ну что ты!
- Мы договорились встрэчаться сегодня. Ты ещё хочешь повстрэчаться?
- Я уже еду к тебе.
- О-о-о! А куда? - спросил Паскаль.
- Паскаль, не проверяй меня, пожалуйста, а! Я помню, во сколько и где мы встречаемся.
- Хорошо, до скорого, пока! - он отключился.
- Хочешь, познакомлю с модным французским архитектором? - спросил я Макса.
- Хочу! А как же борода?
- Он француз, он не заметит! Поехали, мне надо с ним встретиться. Ненадолго. Там будет кофе и булка.
- Отлично! А я не помешаю? Я могу пока сгонять к своим, а потом повстречаемся где-нибудь. Я бы хотел лучше пока переодеться и душ принять.
- Макс! Что значит - сгоняю к своим. Я тебе не извозчик!
- Да я такси возьму, ты не так понял!
- Макс, не надо! Не надо этого! Я, конечно, тебя отвезу куда нужно. Но можно было об этом сказать раньше, а? У меня сегодня рабочий день. Рабочий! Куда тебя везти?
- Ты чего?! Обалдел? Не мог меня встретить, так и не надо. Проблемы-то нету. Выпусти меня, я машину поймаю.
- Макс!!! Куда ехать?
- Понятно! - Макс отвернулся. - Где ты встречаешься с французом? Вот туда и езжай. Потом разберёмся.
Некоторое время ехали молча.
- Извини, Макс! Макс не ответил. Опять ехали молча.
- Макс, извини, говорю.
- Угу. - Максим кивнул головой, не повернувшись ко мне.
Я, не включив сигнал поворота, пересёк правую от меня полосу движения... Потом, чуть не
вылетев на тротуар, затормозил... Как только я выскочил из машины и захлопнул за собой дверцу, я закричал. Закричал очень громко. Многие люди оглянулись на меня. Крик получился короткий. Это был крик... в самом конце выдоха. Потом я застонал, наклонился вперед и... заплакал...
4
Паскаль ждал меня в кафе на Пушкинской площади. Он сидел прямо у окна и увидел меня, когда я подходил к кафе. Он радостно замахал рукой. Чёрт бы его побрал... совсем.
Я успел завезти Макса к родственникам. Мы договорились после обеда созвониться и повстречаться снова. Макс чего-то хотел мне сказать. Знаю я, к чему сводятся его разговоры! Надо будет перемещаться по городу и везде выпивать. А ещё, как только он выпьет - сразу начинает звонить бывшим землякам, которые обосновались в Москве. А те будут и рады. Если же не будут рады... всё равно приедут. Максу отказать невозможно.
Я чувствовал, что зря так обошёлся с Максом. Далась мне его борода... Нет! Борода была ужасная, но только вёл я себя... В общем, так нельзя!
Мы договорились встретиться с Паскалем в полдень. Я опоздал минут на пятнадцать. То есть, было уже четверть первого, а я так и не придумал хоть сколько-нибудь нормального повода Ей позвонить.
Паскаль бросился мне навстречу и стал обнимать меня, как сумасшедший. Это не было такое формальное европейское объятие и поцелуй мимо щеки. Нет! Это были яростные объятия очень счастливого человека. Паскаль не стал укоризненно постукивать пальцем по стеклу своих наручных часов, дескать, сколько можно тебя здесь ждать. Сам он опаздывал, и ничего. Но если опаздывал я, он надувал щёки и делал непонятный у нас, какой-то, видимо характерный для Франции, жест. А тут... Он был в восторге от чего-то.
- Саша! Спасибо, дружище! Это так прекрасно! Я очень-очень ррад! - он вёл меня к столику за которым сидела очень эффектная женщина в чём-то леопардовом и с причёской. Я не сразу посмотрел ей в глаза, потому что бюст был предъявлен как центр внимания.
- Саша, познакомься - это Катеррина, мой первый клиент в Москве!
Слава Богу, что я не сказал то, что тут же чуть не выпало у меня изо рта, потому что я чуть не ляпнул: «Зато ты у неё точно не первый клиент!».
- Катеррина - подруга Алёши. Познакомься! - он посмотрел на Катерину. - Познакомьтесь - это Саша! Я вам о нём рассказывал.
- Саша, - сказал я и улыбнулся, как мог.
- Катя, - тихо сказала она и протянула мне расслабленную руку ладонью вниз. Вот и пойми, пожимать её или целовать. Я пожал.
- Катеррина - подруга Алёши! Мы начинаем очень интересный проект. Может получиться манификально совершенно... очень смело!
- Простите, - извинился я, обращаясь к даме. - Паскаль, дорогой, какой Алёша?
- Ну-у-у?! Алёша! К которому мы ездили смотреть квартиру!
Мое лицо продолжало хранить непонимание, хотя я уже сообразил, о ком идёт речь.
- Алёша! Который хочет большой ремонт и мансарду! - уточнил Паскаль.
Я понял... я, конечно, понял, о ком говорит Паскаль. Но я не мог поверить ушам! Во-первых, интересно, что должно было произойти, чтобы этот француз в помятой рубашке навыпуск и старых коричневых брюках крупного вельвета стал называть «Алёшей» человека, которого, наверное, даже родная мама в детстве так не называла. Алёшей он назвал минимум 120 кг живого веса, без шеи, почти без волос на голове, с огромными руками и маленькими, вечно прищуренными голубыми глазами на хитром лице.
Если бы этого «Алёшу» показали в каком-нибудь кино, критики непременно сказали бы, что герой чересчур карикатурен и таких в жизни не бывает. А «Алёша» был! Он был мой земляк. Он недавно переехал в Москву, купил огромную квартиру на Пречистинке, заказал мне, как земляку, нечеловечески роскошный ремонт и... вот... обзавёлся подругой Катей. Но то, что Паскаль назвал Алёшей человека, которого в родном городе никто кроме как Циклом не звал - это ерунда... Главное, что я только услышал, что мой приятель, француз, увёл у меня заказчика. Вот так вот! Вуаля! И всё! Офигеть просто!
На столе перед Катериной лежали журналы и фотографии, какие-то папки. Журналы и фотографии Паскаль всегда таскал с собой... Когда мы ездили к «Алёше», всё это было при нём.
Однажды я взял Паскаля с собой в гости. Я хорошо помню, что мы сидели на даче моих хороших знакомых. Я привёз к ним Паскаля. Он - очень хороший аттракцион. Когда я хотел кого-нибудь из приятных мне людей чем-нибудь порадовать, я брал с собой Паскаля. Он, кажется, отлично понимал, зачем я его таскал с собой, но не подводил никогда. Больше всего радовал Паскаль тем, как он говорил. Особенно удавались ему разные странные производные... Например, он мог сказать: «Они (кто-то) уже полностью затрахнули мне весь мозг!» Или: «А я им сразу сказал, что это мне до фига не интересно!» Он очаровательно сообщал: «Как я устал от этой пьянственной жизни». Или: «Мне необходимо поутюгствовать рубашку!» Я не мог втолковать ему, что надо говорить «секретарь», а не «секретарщица», и так далее. Однажды он выдал просто шедевр. Он сказал про одного человека: «На-верное, у него комплекс недрагоценности».
Так вот, мы приехали с ним к очень милым людям на дачу. На хорошую, классическую подмосковную дачу, с большой деревянной белой верандой и запущенным садом. Мы там чего-то задержались и остались ночевать. А значит, выпивали почти до утра. Хозяин дачи пожаловался, что их соседи продали свой домик, который был ещё лучше, чем их собственный. Продали каким-то идиотам, которые уже купленный домик сломали и собираются строить нечто, сильно напоминающее замок графа Дракулы.
Мы начали развивать тему идиотизма. Я, конечно, говорил, что все мнят себя архитекторами и ваяют себе такое!!! Паскаль уверял, что просто людям надо объяснять, убеждать их, и все получится. Я же говорил ему, что это бесполезно! Потому что назначают модным что-нибудь - и все начинают делать себе круглые башни, потом кто-нибудь сделает зимний сад, и пошло-поехало. А главное, развелось такое количество шарлатанов, которые слова поперек желания заказчика не скажут, идут на поводу. .. А Паскаль своё - мол, всем все можно объяснить и доказать. Я разозлился, сказал ему, что понаехали сюда знатоки того, как надо и не надо, а на самом деле вообще ничего здесь не понимают, и только пользуются тем, что русские люди живут иллюзиями и с большим почтением относятся к европейцам. Но ничего! Недолго уже осталось!!! Паскаль говорил, что не надо устраивать «поссор» (то есть ссориться не надо).
В итоге, мы поспорили, я пообещал взять его на встречу с заказчиком. Мне как раз надо было встречаться с Циклом... ну, то есть, с «Алёшей». Я думал: «Пусть посмотрит на реального человека и скажет, можно ему что-то объяснить или нет».
Я был уверен, что Алёша-Цикл не подведёт. Это было неделю назад. Мы поехали с Паскалем смотреть квартиру и чердак, которые я взялся реконструировать и делать там большой ремонт.
Алёша ждал нас, стоя посреди огромного помещения с разбитыми окнами. Стены уже сломали, но обломки ещё не вывезли. Дом был старый, с высокими потолками. Паскаль очень воодушевился, попросил у меня план квартиры и чердака и забегал по дебрям разрушенного жилья. Мы стали обсуждать с земляком детали проекта. Цикл не вникал в эти детали. Ему было как бы всё не очень важно. Он возил меня в дом, где ему нравилось, «как всё сделано». И он просто хотел то же самое, но лучше, и чтобы обязательно была бильярдная. Большая. В том доме было всё по полной программе.
Паскаль убегал на чердак, возвращался, говорил какие-то восторженные слова о том, как и что можно сделать, и как это будет «манификально» и «спектакулярно»... и убегал снова. Цикл, конечно, услышал акцент и иностранное имя, и я представил Паскаля как своего коллегу, но минут через двадцать он спросил: «А кто это?».
Я сказал, что это мой друг, модный парижский архитектор, теперь хочет сделать что-то у нас.
- Конечно, хочет, - сказал Алёша. - Везде сейчас понимают, где реально платят...
Я говорил, что Паскаль романтик, но очень талантливый, хотя делает странные вещи. Паскаль как раз сунул мне свои журналы и фотографии. А я возьми да и скажи:
- Кстати, вот... его работа, - я показал фотографии Паскалевых произведений в архитектурном журнале. Это был какой-то очень решительный объект. Весь из металлоконструкций и стекла. Городская художественная галерея, где-то на севере Франции, в небольшом городке. Паскаль построил её года четыре назад и получил за неё какую-то премию. Я специально показал самый дикий объект, чтобы услышать что-то вроде: «И за это его не посадили?» или «У нас мужики сортиры делают красивее». Но Алёша внимательно посмотрел фотографии, забрал у меня журнал и стал листать. Когда Паскаль вернулся, Цикл пальцем ткнул в фотографию и сказал громко, как будто говорил с глухим человеком:
- Ты сделал?
- Да!!! Но это было давно!
- Молоде-е-ец! - Цикл переглянулся со мной и показал на Паскаля пальцем, так, как если бы тот был какой-нибудь работящий зверёк, типа бобра или енота-полоскуна.
И всё, больше они не разговаривали. Паскаль только на прощание сунул Циклу свою визитную карточку. А Цикл, в свою очередь, прощаясь, спросил меня громким шёпотом: «Модный, значит?» Я сказал, что вполне модный...
И вот - на тебе!
Глаза Паскаля блестели, причём казалось, что левый глаз блестит ярче, чем правый.
- Альёша решил, что Катеррина будет решать, как будет получаться. Мы думаем, как делать мансарду, по-смотрри.
Он стал показывать мне какие-то размашисто исполненные эскизы. Там были его любимые металлоконструкции. То, что он мне продемонстрировал, было почти дикостью... Дикостью, даже в сочетании с Паскалем. Но Катерину в леопардах, и тем более Алёшу-Цикла, я представить себе во всём этом просто не мог...
Паскаль говорил, а я думал, стоит ли то, что сейчас со мной происходит, того, чтобы позвонить Ей, и рассказать об этом. И если об этом стоит рассказать, то как следует эту историю интерпретировать: как эпизод забавный и курьёзный или как историю вероломства и предательства.
- Катеррина, - Паскаль обратился к нашей молчаливой даме, - извините нас, пожалуйста. Мы немного отойдём.
Катя слегка приподняла брови... и всё. Паскаль увлёк меня в сторону.
- Саша, я всё очень хорошо понимаю! - сказал он спокойным и ровным голосом, совсем немного отведя меня от столика. Он говорил, казалось, совершенно без акцента. - Как ты думаешь, сколько я тебе должен за твою помощь?
- Паскаль???! - моё лицо, видимо, отобразило полное смятение и непонимание вопроса.
- Саша! Я должен тебе за твою помощь. Обязательно должен. Сколько? Это же нормально! Ты помог мне найти хороший заказ, и я тебе плачу. Ты хочешь процент или какую-нибудь определённую сумму?
- Паскаль, дорогой!!! - сказал я совершенно спокойно. - Ты где этому научился? Здесь или у себя на родине?
- Саша! Не говори, как моя первая жена, пожалуйста. - Он сказал это с какой-то неподражаемо «нашей» интонацией.
- Поздравляю, дружище! Ты отлично начал! Пока! Я искренне рад за тебя! - я улыбнулся как можно честнее, потом наклонился к Паскалеву уху и громким шёпотом сказал: - Поаккуратнее с Катериной, Алёша может подвесить и поджарить...
Я протянул ему руку, он машинально пожал её. Я развернулся и вышел из кафе. Быстро-быстро подошёл к машине, сел за руль и минут пять думал о произошедшем.
Нужно было срочно разобраться в этом. И я разобрался, как мог. Во-первых, Паскаль как минимум выиграл спор! Во-вторых, хотел я делать этот ремонт для Цикла? Не хотел! Нужна мне эта канитель со всем тем, что хотел Алёша-Цикл получить в итоге нашего сотрудничества? Не нужна! Ловко Паскаль всё обстряпал? Ловко! Влюблён я сейчас или нет? Влюблён!!! Прав Паскаль сейчас? Не прав! Правильно я изобразил обиду? Правильно! Значит, всё очень хорошо!!! Можно спокойно напиться с Максом! И как же хорошо, что мне удалось сохранить вид благородной обиды. Это прекрасно.
Какой же Паскаль молодец-то, а?! Вот так смотришь на этих иностранцев, которые идут по Тверской, не глядя под ноги и замедляя общее движение. Идут, рты чуть-чуть приоткрыты, улыбаются. Кажется, все такие наивные, милые, нежизнеспособные. А тут вон как, оказывается! Молодец!
Я завёл машину и поехал, поехал просто вперед. Нужно было обдумать причину, выдумать повод позвонить Ей. Из-за того, что встреча с Паскалем сократилась практически до минимума - у меня появилось свободное время... И можно было что-нибудь сделать... Например... Позвонить Ей.
5
Я отлично знаю, что звонить, конечно, не нужно. В этом нет решительно никакого смысла! После таких звонков становится только хуже. Причём в любом случае. Например, вот ты не выдержал и позвонил. Предварительно придумал причину, высосал из пальца какой-то предлог и набрал заветный номер... И тебе не ответили! До этого звонка было не здорово, а после... стало просто невыносимо! Почему она не ответила? Не услышала звонка? Опять же почему? Не хочет отвечать? Может быть, у неё определился номер того, кто ей звонит, то есть мой номер, и она не пожелала ответить? Почему? Я надоел? Или она занята? Или она не одна? Почему она не отвечает? Надо бы позвонить с другого, не известного ей номера...
Или она ответила, но коротко сказала: «Извини, не могу сейчас говорить, перезвоню сама», - и отключилась. Почему не может? Уже не рабочее время, а если даже рабочее, зачем же так-то! Она перезвонит! Когда? Ждать невыносимо! Но она уже сказала, что перезвонит сама, и значит, сам я уже перезвонить не могу. Она же сказала!... Вдруг она в больнице у кого-нибудь или на похоронах, мало ли что. А если она позвонит нескоро, как тогда жить? А если вовсе не позвонит сегодня, как спать? Как дожить до завтра? Надо немедленно придумать совсем весомый повод, чтобы как бы не мочь снова не позвонить.
Или я позвонил, а она обрадовалась, мы поговорили, о чем-то договорились даже... И вот прощаемся, я говорю: «Пока, целую», - а она: «Пока-пока». И не сказала «целую». Почему? Почему она не сказала? И я начинаю думать, думать... И понятно, что срочно нужно придумать предлог, чтобы снова позвонить и снять это напряжение, а иначе можно просто сойти с ума.
Или звонишь... и всё хорошо! Поговорили прекрасно, и договорились обо всём, и она «поцеловала» в конце разговора, и попрощались хорошо. И минут десять-пятнадцать после такого разговора - счастье и покой. Но скоро, очень скоро покой улетучивается. А просто после такого прекрасного разговора ты вспоминаешь каждое её слово... У тебя больше ничего нет, кроме этих слов. Ты перебираешь весь разговор, все его детали, как драгоценные камешки, и сначала радуешься... а потом камешки меркнут, их становится НЕДОСТАТОЧНО! И нужно ещё, ещё... И желание позвонить становится ещё сильнее и невыносимее, чем до того последнего звонка... И нужно немедленно найти причину снова набрать её номер.
Или её номер занят, она говорит с кем-то............
То есть, звонить Ей не надо. Ни в коем случае. Это я понимал. Понимал с самого начала.
Я помню, как Она обрадовалась, когда я позвонил ей в первый раз............
Паскаль позвонил мне минут через десять после того, как я отъехал. Голос его был очень, как бы это сказать... значительным.
- Саша! Пррости меня, пожалуйста! Ты должен меня послушать. Я понимаю, как ужасно ты подумал. Прости, но я не такой сволоч, как ты решил. Я тебе всё объясню!!!
- Паскаль, я...
- Я тебе хочу сказать, - он не дал себя перебить, - что если тебе так не нравится, и если ты со мной так не захочешь больше разговаривать, то я откажусь от этого заказа. Я просто откажусь и всё!
«А-а-а!!» - подумал я.
- Паскаль! Я сейчас не могу говорить. Извини. Поговорим позднее. Я сам тебе позвоню.
- Саша, я срочно хочу...
- Потом поговорим! Я чуть позже тебе позвоню. O.K.? Пока! - Я отключился. То-то же! Пускай помучается. Очень хорошо! Только зачем я сказал это «O.K.»? Зачем? Вышло грубо и как-то по-дурацки... Позвоню ему вечером или завтра.
Да! Так вот... Когда я позвонил ей в первый раз, она обрадовалась. Узнала не сразу, но... почти сразу, и обрадовалась. Три дня, которые я непонятно как прожил... Те три дня, после той встречи, когда она дала мне свой телефон, и до того, как я ей позвонил... Казалось - все те три дня я только вдыхал и не выдыхал. А тут она обрадовалась, и я выдохнул. У меня так легко-легко получилось предложить ей встретиться! Она согласилась! Не в тот же день, конечно, а через пару дней.
Мы встретились в кофейне на бульваре... совсем недалеко от Чистых прудов. Я пришёл раньше и видел, как она подходила к кафе. В этот раз я разглядел её очень хорошо и подробно. Оказывается, я каждый раз забывал и забываю её лицо. Не в том смысле, что не помню его. Но в смысле: не могу удерживать его в памяти и воспроизводить. Оно так прекрасно, что мне не хватает памяти на воспроизведение! А её фотографию я не хочу иметь при себе, и вообще не хочу её фотографию... Непонятно, зачем фотография нужна... Хотя, я хотел бы беспрерывно её фотографировать.
Она пришла тогда почти точно вовремя. На ней было лёгкое пальто... У неё прекрасный вкус! Как мне нравится, как она одевается! От неё так пахнет! Мне нравится всё! Я так её люблю!!! Слишком сильно! Невыносимо!
Мы только один раз были в том кафе, а я не могу теперь проезжать мимо него. Я стараюсь этого не делать. Мы просидели тогда в нём не более сорока минут, выпили - она чай, я два кофе. Говорили ни о чём, она смеялась, а я смотрел на неё - и думал о том, как я хочу взять её сейчас за руку и не отпустить никогда. Посидели сорок минут, и это кафе стало для меня «нашим» кафе. Я не могу туда зайти больше, и вид этого кафе ранит меня. И бульвары... все бульвары ранят. И весь город ранит меня беспрерывно. Потому что она здесь. А все те места, где мы встречались, стали просто эпицентрами нестерпимого... волнения, тревоги...
Вот, к примеру, на открытии косметического салона она дала мне номер своего телефона, и теперь все косметические салоны мучают меня и заставляют вздрагивать. Мало того, даже слово «косметика», и то как-то тревожит. И слово «космос»... из-за близости звучания не оставляет шансов быть спокойным хоть иногда.
И вот так со всем! Я узнал, что она работает в туристической фирме и занимается авиаперелётами - теперь для меня все турфирмы стали источниками сильнейших сердечных спазмов... И все офисы всех авиакомпаний тоже.
Всё-всё, что было хоть как-то с ней связано... А с ней было связано ВСЁ. Особенно этот город.
Я ехал и думал: «Уже час дня, а я никак не могу ей позвонить, нет внятной причины, да ещё Макс тут. Надо быть с ним. Куда его девать?!» Ещё нужно было заехать на один объект. Я вёл «стройку». Ну, то есть, делал очередной магазин, и там возникли какие-то проблемы, и нужно было заехать - поругаться. Нужно было привести в чувства бригаду строителей, которые, видимо, расслабились. Ехать туда было рано. Есть я не хотел. С этим в последнее время вообще были проблемы. Я не ел ни черта! Не хотелось. Паскаль даже спросил меня как-то: «Саша! Ты что, не пользуешься едой?!» Ну, не лезло в меня! А что ещё можно делать в Москве в обеденное время в будний день? И вдруг, пришла счастливая мысль. Я обрадовался ей. «Постригусь, - решил я. - Надо постричься».
В школе, в старших классах, я очень хотел иметь длинные волосы, но они не очень росли. Волосы у меня вообще не очень. Никогда мне мои волосы не нравились. Я стригусь нечасто и значения волосам особого не придаю. Но когда мне бывает плохо, не в смысле, заболел или огорчился, а когда долго плохо... мне хочется побрить голову наголо. Я уже делал это. Помогает. Не знаю чем, но помогает. Становится как-то легче, что-то обновляется. И некоторое время каждый подход к зеркалу вызывает удивление и даже улыбку. То есть, после бритья головы моя внешность вызывала у меня улыбку.
Я с радостью побрил бы голову и в этот раз. Но что Она об этом подумает, как Ей это понравится? И если Она спросит: «Зачем ты это сделал?», - я же не смогу ей сказать: «Понимаешь, я слишком сильно тебя люблю, я не могу справиться с этим чувством, я схожу с ума. Вот я и подумал, может быть, будет лучше мне побыть без волос. Может быть, станет легче».
Я не могу так сказать! А что тогда говорить? Всё остальное не будет правдой. А как я могу Ей сказать неправду?! И, кстати, я Ей ещё ни разу не сказал прямым текстом, что люблю её.
Я поехал на Петровку. Там, во дворах, есть одна знакомая парикмахерская, где можно надеяться попасть к хорошему мастеру без записи... в обед, в будний день. Я давно перестал ходить в такие парикмахерские, где приходится сидеть и ждать в живой очереди. Те парикмахерские остались там, в Родном городе. Там в очередях сидят мальчики и пенсионеры. Стригут их одинаково. Там громко работает радио. Толстые парикмахерши говорят ещё громче. Они говорят обо всём-всём, как будто тех, кого они стригут, вовсе не существует. Они говорят, стригут, потом крикнут: «Следующий», берут веник или щетку и, продолжая разговор, плохо подметают у своего рабочего места. «Как будем стричься?» - и опять своё. Если бы мне, как в детстве, подкладывали доску под задницу, чтобы я сидел выше, я бы продолжал ходить в такие парикмахерские. Там меня стригли и хвалили за то, что я такой хороший. И я казался себе очень талантливым и чудесным человеком.
Мне повезло. Оказался свободный мастер. Она охотно согласилась меня постричь. Маленькая, худенькая, можно сказать, костлявая, с очень выразительным острым лицом. «Такая может свести с ума, - подумал я. - И наверняка кого-то уже свела». Мне очень повезло с ней. Она оказалась немногословная, внимательная, и такая, ну... в общем, когда она меня стригла, то от сосредоточенности, ответственности сжимала губы так, что губы белели. Короче, два месяца назад я обязательно взял бы у неё телефон, чтобы, якобы, иметь возможность стричься только у неё.
- Как будем стричься? - глядя на моё отражение в зеркале, спросила она.
- Ну, так... покороче. Сверху уберите чуть-чуть, уши откройте, впереди так... ну-у-у, в общем, чтобы было прибрано, но не прилизано, понимаете? И сзади слишком явной окантовки не делайте, я не офицер.
Она улыбнулась, запустила пальцы мне в волосы, пошевелила ими.
- Понятно. Пойдёмте голову помоем, - сказала она.
- Пойдёмте, хотя я мыл голову утром.
- В порядке у вас волосы, просто с мокрыми волосами легче работать.
Она мне мыла голову, массируя её и поливая тёплой водой. Зачем я так влюбился? Как бы мне было сейчас хорошо, если бы не это.
Как только она стала меня стричь - я начал засыпать. Я видел в зеркале себя, завернутого в... эту... ткань, не знаю точного слова, в общем, в то, во что заворачивают в парикмахерских. Из свёртка торчала голова. Голову стригла женщина. Она внимательно рассматривала мои волосы и стригла их. Она лучше меня знала, как мне будет лучше, какую и где оставить длину волос. Я пришёл сюда, потому что хотел, чтобы обо мне позаботились.
Она касалась моей головы, легонько поворачивала и без усилий наклоняла её. Я засыпал. Было так приятно. Глаза мои закрылись. Я увидел какие-то белые пятна среди темноты. Я думал, но думал ту мысль, которую думал не здешний я, а тот, который находился во сне.
Не могу сказать, что я видел сон. Я же не спал, как спят в постели ночью. Это был другой сон. Сон, который бывает, только когда тебя стригут. Потому что сон в вагоне метро или сон на лекции - это другие сны. В общем, я подумал... И мысль была такая, которую просто так не воспроизвести. Это была не мысль даже, а идея, которая пришла в виде желания, мечты, видения и даже истории. Но пришла и ушла в один миг... как вспышка. Как свет молнии в ночи. Молния освещает мир на миг, но видно всё в деталях. Много-много всего видно! И можно этот миг описывать долго-долго. Так и со мной. Идея пришла в одно мгновение, и целиком, во всех подробностях... Сейчас я расскажу, что мне привиделось.
Я увидел...
Быстро стемнело, и мы зажгли костры. Наш избитый батальон - стрелковый батальон измотанного и обескровленного экспедиционного корпуса - готовился покинуть лагерь. Мы получили приказ срочно отступать. Отступить нужно было ночью, тайно, не привлекая внимания неприятеля. Мне приказано было остаться. Осколки моего взвода и я должны были жечь костры, чтобы враг ничего не заподозрил и думал, что наш батальон на месте. Утром мы встретим неприятеля и постараемся подарить уходящим как можно больше времени. Быстро двигаться они не могли. Было много раненых, да и те, кто остались невредимы, очень страдали от жажды и усталости.
Месяц назад нам удалось прорваться на узком участке, и какое-то время мы успешно наступали. Но потом наше наступление завязло в песках и совсем остановилось. Снабжение сильно отстало. Только некоторым грузовикам удалось проползти через пески и доставить нам немного столь необходимых боеприпасов, еды и воды. Воды сильно не хватало. Последние несколько дней не удавалось думать ни о чём, кроме воды. И вот нам приказали срочно отступить.
Я был возмущён. Два дня назад наши разведчики ушли и до сих пор не вернулись. Их нельзя было лишать шанса вернуться к своим, хотя надежды на их возвращение почти не осталось. Я настаивал, чтобы кто-то остался хотя бы до утра. Вот и оставили меня и мой взвод. Я был рад.
Я прекрасно себя чувствовал. В этом мире не было женщин. Они были где-то далеко. А здесь их даже представить себе было трудно. Батальон уходил тонкой вереницей и сразу исчезал в темноте. Мы прощались быстро и молча. Кому-то пожимал руку, с кем-то обнимался. Не было сил даже на то, чтобы подумать, что мы больше никогда не увидимся. Точно не увидимся! Все так устали, что было не до таких мыслей. Кто-то спешно дописывал письмо, чтобы отдать уходящим. Последние письма! А я не стал писать. А кому?! Я хотел написать только Ей! А что я Ей могу написать? Что я думаю только о Ней. И буду думать до самой смерти... Нет! Я не могу так Ей написать... А если я напишу Ей что-нибудь милое и забавное, Она же всё равно узнает, что со мной случилось. Она поймёт, что я писал Ей это милое и забавное письмо, будучи уже обречённым. Она будет плакать. А я не хочу, чтобы Она плакала. Вот я и не стал ничего писать.
Подул сильный ветер, он поднимал в воздух песок и носил какой-то хлам по опустевшему лагерю. Жуткий зной сразу сменился холодом. Ветер почти срывал пламя с костров. Огонь завывал. На длинном флагштоке громко хлопал наш флаг. Пока мы будем живы - он будет там.
Мне было хорошо. Я так устал, так сильно страдал от жажды и едва стоял на ногах от недосыпа, что просто ничего не чувствовал, кроме сухого языка во рту и тяжёлых век, которые моргали всё медленнее и подымались не выше середины глаз. Всё это притупило остроту мысли о том, как сильно и нестерпимо я Её люблю. Завтра, а точнее уже сегодня, всё кончится. Я чувствовал себя отлично!
Я прошёл, проверил и поправил костры. Потом спрыгнул в неглубокую траншею и добрёл по ней до пулемёта. Пулемёт был обложен мешками с песком. Я погладил пулемёт и пару раз легонько похлопал его ладонью. Потом вынул из кармана плоскую стальную фляжку, встряхнул её. Там было немного виски. Я пошелестел во рту языком, пошевелил губами и даже потрогал потрескавшиеся губы пальцами. Но пить не стал.
Я посмотрел вверх. Звёзд было много-много. Потом посмотрел туда, куда был направлен пулемёт. Там, в темноте, далеко, виднелись костры вражеского лагеря. Туда два дня назад ушёл Макс и пока не вернулся. Я обещал ему, что мы допьём виски вместе. Макс такие обещания не забывает. Я сунул фляжку обратно. Я же остался здесь ждать его. Я не мог уйти, иначе как я буду жить? Что это будет за жизнь, если я уйду?!
Я сел на дно траншеи, прямо у пулемёта. Я не спал последние несколько суток. Бороться со сном было уже невозможно. «Посплю, - подумал я. - Можно поспать чуть-чуть». Сон сначала расслабил мою нижнюю челюсть, потом шейные позвонки, глаза стали закрываться, а нижняя губа отвисла. Но мысль в голове продолжала звучать. Такая ясная и радостная мысль: «Хорошо, что нет никаких сил и переживаний! И ещё хорошо, что Ей нельзя позвонить. Невозможно! А то бы сейчас думал, как Ей позвонить, о чем Ей сказать, нужно звонить или нет?!!! Хорошо мне! Хорошо!»
Шея и челюсть окончательно расслабились, и голова упала на грудь...
Моя голова упала на грудь, и я проснулся. Парикмахерша хихикнула.
- У меня ножницы очень острые. Осторожнее, пожалуйста.
- Скажите, а многие засыпают, когда вы их стрижёте?
- Да все почти, - глядя мне в глаза через зеркало, сказала она. - Да вы спите, только не дёргайтесь. Ещё минуть десять можно поспать.
Какое там! Я совершенно обалдел от увиденного. Там было так хорошо! Там было прекрасно! Господи! Что это со мной?! Мне нужно туда.
Если бы я знал технологию возвращения!!! Возвращения туда, где остатки моего батальона... ну, в общем, туда... Я бы вернулся... только бы меня и видели.
- Интересно, а где вы только что были? Вы так улыбались хорошо, - очень приятным голосом сказала парикмахерша.
- Улыбался?
- Да-а-а! И губами шевелили! Очень мило. Далеко, наверное, слетали только что?
- Очень далеко. Очень!
- Как же холодно-то! Я так устала от зимы. Я бы хотела сейчас куда-нибудь в тёплые края. - Она не улыбалась, просто говорила и продолжала стричь.
- А как вы поняли, что я был в тёплых краях?
- Я ничего не поняла! Просто хочу лета поскорее или в тёплые края. А вы, значит, только что погрелись? - Она продолжала стричь.
- Точно! Погрелся. - Я покивал головой.
- Не надо головой трясти. Ножницы очень острые...
В этот момент я увидел в зеркале человека... Мне было видно, как у меня за спиной какой-то человек с улицы подошёл к большому окну парикмахерской и стал всматриваться внутрь. Окно было замёрзшим, поэтому он приблизил лицо вплотную к стеклу. Я не смог толком рассмотреть его. Пальто, на голове ничего. Он коротко оглядел парикмахерскую и отошёл, вышел из поля моего зрения.
Моя мастер закончила стричь меня. Она вымыла мне голову, потом высушила волосы феном. Горячий ветер трепал волосы и обжигал кожу на голове. «Как в пустыне», - подумал я. Хорошо, что я постригся. Хорошо!
Вот только мелкие отстриженные волосы нападали за воротник. Одно неверное движение при разматывании этой чёртовой мантии... и за воротником оказались колючие волоски. Нужно заехать сменить рубашку и вымыть шею. Но до вечера это вряд ли получится. Я обречён оставшийся день терпеть мучительный зуд и раздражение на шее. Но зато я побывал Там! Ради такого можно потерпеть.
Уходя, я пожал руку женщине, которая почти час заботилась обо мне и дышала совсем-совсем рядом. Почти час! Я был ей искренне благодарен. Очень!
Я вышел из парикмахерской и постоял несколько секунд у двери. Боковым зрением я увидел человека в длинном тёмном пальто, который поспешно сел в автомобиль. Я тут же посмотрел прямо туда, но он уже скрылся за тонированным стеклом машины. Мне показалось, что это был тот же самый мужчина, что заглядывал в окно. Моментально вспомнился свет фар в затылок... Что за ерунда? С какой стати? Кто я такой, чтобы за мной следить? Чепуха!
Машина, в которую сел тот человек, поехала прочь, а вскоре повернула и скрылась. Это был темный и скучный большой «мерседес». Обычный «мерседес», каких в Москве много. Номер я запомнил.
«Да ну, - подумал я, - ерунда!» У меня однажды были неприятности. Меня обвинили в воровстве денег. Заказчики, совсем молодые ребята откуда-то с Урала, рванули где-то денег и решили сделать бильярдный клуб. Я был совсем неопытен. Они дали мне большую сумму и попросили сделать всё «по-человечески». Ещё они сказали, чтобы я их сильно не беспокоил, а когда деньги кончатся - они дадут ещё.
Деньги кончились довольно быстро. Видимо, у них тоже. Они обвинили меня в воровстве. Были какие-то тягучие и дурацкие разговоры, они угрожали, стращали. Я очень переживал. Тогда я только начинал работать в Москве и был щепетилен в вопросах денег, проводил сутки напролёт на стройке... А тут вон как.
Они пугали меня, а я верил. Конечно, я старался не показывать страха, но было неприятно. Они даже изобразили слежку за мной. Короче, получил полезный опыт. Но в последнее время у меня не было подобных ситуаций... так что... «Ерунда», - подумал я.
6
В пятнадцать минут третьего я не выдержал и набрал Её номер. Просто набрал номер, и всё. Никакого повода я так и не придумал. В висках шумно запульсировала кровь... Но голос оператора сообщил о том, что вызываемый абонент временно недоступен. Какой ужасный голос! Как должно быть много проблем у той женщины, которая позволила записать свой голос для этих чёртовых телефонных сообщений.
Эти голоса огорчают всегда! Они спокойны и, как бы, снисходительны, как голоса психиатров. Человек, может быть, погибая, из последних сил, в отчаянии набирает номер, а там, в телефонной трубке, спокойный женский голос - мол, позвоните позже. Какие жуткие проклятия слетают с уст или проносятся в головах тысяч и тысяч людей, которые слышат этот голос. И так происходит постоянно, каждую секунду. И днём, и ночью в адрес этой бедной женщины летят жуткие ругательства, а если не в её адрес, то в связи с тем, что услышали её голос. Как, должно быть, ей непросто живется.
А, скорее всего, получилось всё очень просто. Ей, видимо, предложили записать несколько фраз. Она их наговорила в микрофон, получила немного денег... И вот такие последствия! Наверняка у её мужа или мужчины тоже есть телефон. Сначала они вместе посмеялись над тем, что кому бы он не звонил, получается, что звонит как будто ей. Но постепенно... всё пошло наперекосяк. Её голос стал у него прочно ассоциироваться с чем-то неприятным... И вот они уже ругаются, а он просто не может больше слышать её голос! В итоге, она остаётся одна. И с кем бы не пришлось ей встречаться, все говорят: «Простите, мне ваш голос кажется очень знакомым...» В общем, беда...
Я ехал, думал о чём-то, не об этой бедной женщине, а о чём-то, чего я не помню... Что-то
тревожное и неприятное варилось у меня в голове. Всё вместе: и этот мужчина, который заглядывал в окно парикмахерской, и фары, которые светили мне в затылок, и то, что Она выключила телефон, и ещё миллион всего. Я ехал нормально... поворачивал в нужном месте, показывал повороты, маневрировал, притормаживал, но я не могу вспомнить, как я выехал на Садовое кольцо. И еще... зачем я поехал туда? Я был, как бы... Ну, то есть, бывает, читаешь, читаешь книжку, а потом, вдруг, раз - и понимаешь, что все буквы, слова и знаки препинания я прочитал, но не понял и не запомнил того, что читал, и надо возвращаться назад и перечитывать всё снова. А лучше в такой момент вообще отложить книгу, потому что бесполезно читать.
Я ехал в таком вот состоянии, и вдруг меня вернули... Вернули в мою машину... на Садовое кольцо. Кто-то, какая-то женщина, обгонявшая меня на маленьком жёлтом автомобиле, громко сигналила мне и выразительно жестикулировала, мне же. Я тут же почувствовал, что что-то не так с машиной... Заднее левое колесо спустило, и какое-то время я ехал на спущенном колесе. Оно было изжёвано в хлам. Так захотелось очень громко выругаться, а ещё пнуть и ударить машину... И я тут же всё это сделал... Сразу после этого захотелось всё бросить и выпить, но это нужно было делать уже постепенно.
Запаски у меня не было... просто не было! Я каждый божий день думал, что надо заехать к специалистам, привести запаску в порядок... Я думал об этом каждый раз, как садился в машину... вот уже месяц...
Я выругался еще раз - не помогло совершенно. Колесо было уже не спасти. Я сел в машину и дополз до ближайшей парковки. Метров сто пятьдесят, не больше. И как я мог ехать так до этого и ничего не чувствовать?! Нужно было что-то делать с машиной. Не бросать же её так! И я её тут же бросил. Взял с заднего сидения шарф и перчатки, пожалел, что не надел утром кепку, захлопнул машину и бросил её. Как-нибудь завтра разберусь. «Не могу сейчас этим заниматься! Не могу-у-у!!!»
Я собрал ладонью немного снега... На крыше стоящей рядом машины было много слежавшегося снега... Потом я наклонился и стал протирать этим снегом шею. Шея горела от волосков, которые нападали за воротник. От снега было очень приятно! «Нужно сменить рубашку! Принять душ и сменить рубашку», - эта мысль была ясной и очень конструктивной. «Надо бы поехать домой. Домой!»
Но дом находился ровно в другой стороне, и неблизко. А ещё, я не хотел видеть то место, которое я подразумеваю, когда говорю: «Я пошёл домой». Я не хотел видеть его при дневном свете... Весь этот не доведённый до конца ремонт, который я начал два года назад, а теперь не видел смысла его заканчивать, потому что мои представления о том, что я хочу у себя дома, сильно изменились за эти два года. «Я не хочу туда. Сейчас не хочу!» Я захотел взять себя за голову и тут же сделал это. «Какая маленькая у меня голова, какой это маленький сосуд! И сколько же в ней говна, а?!» Я так и стоял минуту, а потом мне позвонил Макс! «Спасибо! Спасибо, Макс!!!»
- Здорово! Ну как ты? - радостно спросил он.
- Х...во! - очень быстро ответил я.
- Чего так?
- Всё, Макс! Я без машины! Колесо проколол. Труба!
- Отлично!!! Значит, можно выпить немедленно!!!
- Это да! Но маленько погодя... Я на стройку заеду, а ты пока подумай, куда пойдём. Но, Макс, я сильно соответствовать тебе не смогу. У меня должна быть вечером ещё встреча.
- Женщина?
- Макс! Давай я не буду сейчас тебе ничего объяснять, а? Я тут на улице стою, кругом опаздываю, в общем...
- Саня, а ты на метро - и кругом успеешь! Кстати, если ты встречаешься с женщиной, то я не обижусь, а если не с женщиной, то забудь, как меня зовут!
- Макс! Ты бороду сбрил?
- Саня, - Макс перешел на шёпот, - с этим лажа! Тетя от бороды в восторге. Увидела - так обрадовалась. Я при ней сбрить её никак не могу. Попозже сбрею, не переживай! Разберёмся.
- С бородой на глаза ко мне не показывайся! Даже не вздумай! Через час созвон. Бай!
Зачем я сказал этот «бай», что со мной? То «O.K.», то «бай» какой-то...
Надо было выбраться отсюда! Надо ехать на эту чертову стройку. Я поднял руку, машина остановилась. Я заглянул внутрь. В машине было накурено, грязно и жарко. Ещё там за рулём сидел парень в кепке. «Плевать», - подумал я.
- На проспект Вернадского. И я тороплюсь!
Он молча кивнул. Я сел на сиденье, покрытое чехлом, имитирующим шкуру зебры. Белые полоски были серыми, как на тельняшке очень грязного матроса. В машине я увидел пару маленьких икон. Как только мы поехали, парень включил музыку. Ужасную музыку.
- Покажешь, как ехать! - перекрикивая музыку, спросил он.
- Останови, - сразу сказал я.
- Ну ты чё? Я же по-человечески спрашиваю, - очень спокойно сказал парень.
- Останови, говорю!
- Ну-у-у! - он остановился.
Я сразу вышел из машины и сильно хлопнул дверцей.
- По голове себе постучи, - открыв форточку, крикнул он мне.
- Машину вымой и сам помойся! Понял? И карту города...
- Да пошел ты!... - сказал он, не дослушав. Голос у него был сильный и спокойный. Он сорвался с места и уехал. Я ещё чего-то тявкнул ему вслед... И остался, как оплёванный. Как оплёванный чистоплюй. Хуже стало многократно!
Я пошёл к метро. Снег освежил ненадолго. Шея снова дала о себе знать.
«Надо хотя бы снять рубашку и очистить воротник от волос. Нельзя в начале дня ходить в парикмахерскую. Или надо ходить в салон, где научились уже не сыпать волосы за шиворот. Хватит экономить на таких вещах!!! - Было ясно, что нужно что-то сделать. - Рубашку новую купить, что ли?»
Но купить рубашку - это же целое дело. Только кажется, что это легко! На самом деле хороших рубашек так же мало, как... всего хорошего. Это же вещь, которая будет очень близко к телу!...
Оказывается, я давненько не был в метро. Да-а! В метро... Там не прекрасно и не ужасно. Там как в метро... Там как всегда.
Пока спускался по эскалатору, попытался собрать мысли в порядок. Надо было это сделать. А то что-то совсем стало худо. Тревога и раздражение... просто достигли своего предела. Мальчишка, лет пятнадцати, сильно толкнул меня плечом, пробегая мимо по эскалатору, а я схватил его, выругал и обидно отпихнул прочь. Зачем?! Ну, совсем уже нервы были никуда...
И тогда я пустился в размышления. Такие размышления, которые всегда помогали мне в моменты непонятной тревоги. Нужно было найти источник раздражения и просто его локализовать и осознать как таковой. И даже если нет возможности его устранить и исправить, всё равно становилось легче.
Значит, так: «Отчего же меня трясёт? А?! В целом всё более-менее нормально. У меня сейчас два объекта. На одном всё О.К.... Почему опять O.K.? Я что, герой-ковбой что ли?... Надо избавляться от этих океев. Значит, на одном - всё в порядке, а на другом - лажа. С этим понятно! Обеспокоили мужик у окна, машина у подъезда и общее ощущение слежки. Но это просто ерунда. Какая слежка? За кем? Кто я такой, чтобы за мной следили? Хорошо! Теперь Макс. Макс?! А что Макс? Макс как Макс. Все нормально. Машина? Ну а что с машиной? Завтра с утра позвоню, и мне скажут, что делать. Машина как раз таки чепуха! А что не чепуха? То, что дома бардак, и давно? Да! Это неприятно. Я это не люблю». Я люблю, чтобы все было прибрано, чисто и поглажено. Люблю, чтобы машина была вымыта и в ней не накапливался разный хлам, чтобы в багажнике лежали только необходимые вещи, а не было всяких коробок, пакетов, журналов, которые собирался три месяца назад кому-то отдать. Я люблю, когда мои книги и музыка в порядке, рабочий стол не завален, а в ящиках стола почти пусто. Я люблю выбрасывать разный хлам - открытки, которые дарили мне, или же те, что я собирался подарить сам и не подарил, визитные карточки тех, кого я не мог вспомнить, буклеты, газеты, путеводители по разным городам, где я побывал, и прочее, и прочее. Когда я выбрасываю хлам, мне становится легче жить. Когда я помою машину, она начинает лучше ездить, когда привожу в порядок обувь - улучшается здоровье. Но сейчас всё было в состоянии полного беспорядка. Даже в недоделанном ремонте может быть какая-то структура, но сейчас... везде висели рубашки, которые надо было стирать и гладить. Валялись книги, какие-то бумаги... в общем, всё! А ещё пыль... Машина тоже заросла. А в ванной комнате... Короче - ужас!
Я периодически находил тех, кто наводил порядок у меня дома. Это были домработницы или те женщины, что на какое-то время поселялись у меня. Но идеальный порядок мог навести только я сам. Я это делал... очень редко. Если не брил голову наголо, то наводил порядок дома. Сейчас очень хотелось навести порядок! Только сил не было совершенно.
«Хорошо, - подумал я дальше, - с беспорядком сейчас не справиться, это очень неприятно. Но понятно! Нечего так нервничать из-за этого. В любом случае, дело поправимое. Беспокоит ли меня выходка Паскаля? Пожалуй, нет! Паскаль, скорее, мне помог. Я, по совести, не хотел этого заказа! С Паскалем всё в порядке, к тому же он хочет извиниться. Нормально с этим! А отчего же так хреново-то мне?! Рубашка и эти волосы? Да! Это серьёзно. С этим нужно срочно что-то делать. И она выключила телефон! Вот основной источник тревоги!!! Плохо мне! Плохо! Мне нужно услышать Её голос! Скорее! Немедленно!»
Я протолкнулся в вагон метро. Народу было много. «Это ещё и от зимней одежды, - мелькнуло в голове. - Летом будет легче. Летом всегда легче. Но к лету должно что-то измениться, иначе я до лета не доживу». Я прикрыл глаза и даже едва слышно простонал. Потом мои глаза открылись, и я увидел на уровне своих глаз головы людей.
Мы стояли, плотно прижавшись друг к другу. Головы покачивались, поезд быстро бежал по тоннелю. Я видел эти головы. Через окна в конце вагона был виден другой вагон. Там, казалось, люди качаются сильнее. А им, наверное, казалось наоборот. «Вот среди голов мотается моя голова, - подумал я. - А в этой голове творится такое!
Если бы можно было улавливать приборами энергию каких-то переживаний, то мою голову можно было бы отследить из космоса. Её было бы видно даже сквозь землю, на такой глубине, где проложено метро. Мне, наверное, сейчас больнее всех. Не может быть много таких больных голов одновременно в одном месте. Не должно быть! Иначе провода погорят. Господи! Если бы мне удалось Её поцеловать, наверное, где-нибудь в Уругвае или Новой Зеландии взорвалась бы какая-нибудь электростанция. Мне нужно сесть. Немедленно сесть!»
Езды до нужной мне станции было минут двадцать пять без пересадки. Я очень хотел сесть, и когда место рядом освободилось, я решительно двинулся к нему и сел. Я видел, как к этому же месту устремилась пожилая полная женщина в пальто и мохеровом берете, под которым была причёска. В руке она держала большую сумку. Этой сумкой она раздвигала людей. Увидев мой маневр, тётка... (позвольте мне её так назвать) укоризненно покачала головой.
«Наплевать! - твердо решил я. - Не нравится мне эта тётка, не хочу уступать!» Я закрыл глаза, чтобы не видеть... никого чтобы не видеть.
- Как же не стыдно!! Чуть не убил тут всех, так кинулся, - сказала тётка. - И делает вид, что не видит никого. Ни стыда ни совести!
«Да пошла ты, зараза, - очень уверенно и спокойно подумал я. - Обязан я, что ли, тебе уступать место. С детства уступаю. Детство закончилось! К тому же тётка противная. Злобная тётка! Мне нужнее сейчас! Бесполезно! Буду сидеть, и всё!»
Я заставлял себя не думать об этом и не заводиться. Справа от меня стояли три парня. Я услышал их голоса и то, о чём они говорили. Говорили они громко, с сильным московским выговором.
- Не буду я брать машину, какой мне интерес? - говорил один. Видимо, он старался не материться в людном месте, поэтому говорил как-то не бегло. - Толян не хочет мне машину давать просто так. Значит, мне её мыть, а потом вас возить. Вы бухать будете, а я...
- Да ты прикинь, машина нужна по-любому! Завтра утром заедем, купим всё... - говорил другой. - Сколько мы пива на себе унесём? На выходные не хватит! А там, в деревне, где ты будешь за пивом бегать по морозу? Сразу всё возьмем, и всё. Потом заедем за девками и поедем. Туда приехали - и бухай нормально! Весь день. А в воскресенье мы тоже пить не будем...
- Не хочу я у Толяна машину просить. Он ноет, бля...
Как я позавидовал этим парням! Они планируют свои выходные дни. Я позавидовал им не в смысле «побухать» пару дней где-то в деревне. А в смысле, что у них есть выходные дни. У них выходные! Работали неделю, дождались выходных, выпили - не выпили, рыбалка - не рыбалка... неважно. У них выходные! А у меня выходные в последний раз были наверное... в Родном городе. Давно!
А теперь, кто мне даст выходной?! Кто мне даст выходной день от того, что творится у меня голове? Кто мне даст выходной от Неё? Да никто! Даже если бы давали, как его взять?! Я сам взять не смогу.
Надо дозвониться срочно! Если удастся договориться о встрече сегодня - это одно. Если сегодня Она не может, точно скажет, что сегодня не может, тогда сразу после стройки отправлюсь на воссоединение с Максом... и надо выпить!
Как же хорошо выпивать с Максом. Особенно раньше! Тогда, когда я расстался с женой, мы частенько выпивали. Очень здорово! Сначала я не мог соответствовать Максовым затеям, а потом... даже превзошёл его по многим показателям. Сначала мешало странное чувство, что НАДО ДОМОЙ. То есть, в какой-то момент срабатывал внутренний тормоз, исчезало ощущение свободы и радости. Нужно было говорить самому себе: «Нету у тебя дома, где тебя ждут, где нужно кому-то что-то говорить, где кто-то что-то будет говорить тебе. Нет дома, куда надо обязательно вернуться, по возможности, до полуночи. Нет тех, кто ждёт и волнуется или сердится. НЕТУ! Можно веселиться!» Но веселье как-то само собой ослабевало. И подступала тоска или что-то вроде тоски. Так длилось долго. Потом это прошло! Но если быть точным, выходные были у меня, пока я был женат. Тогда были выходные!
Мне так нравилось как-нибудь в пятницу вечером, не планируя ничего, неожиданно напиться с Максом. Всегда всё развивалось одинаково. Мы начинали выпивать пиво, потом ели, потом я собирался ехать домой, но... как-то не удавалось мне это сделать. Потом мы перемещались куда-то. В начале двенадцатого я обязательно звонил домой.
- Милая, я уже еду. Мы с Максимом тут засиделись. У Сергея сегодня день рождения, но... - я старался говорить как можно быстрее, пока не перебили. И мне казалось, говорил я совершенно трезвым голосом.
В ответ я всегда слышал либо: «Не трудись!», или «Всё понятно!», или просто тишину, а потом гудки. В любом случае, вторую реплику мне сказать не удавалось никогда. Тогда я обижался и выпивал уже без тормозов. Приходил домой часика в три, прокрадывался, сшибая стулья, на диван. Утром мне было худо. Со мной не разговаривали. Я болел, звонил Максу. Ему было ещё хуже. Мы немного болтали по телефону, договаривались встретиться поскорее в маленьком прокуренном ресторане, где было всё какое-то коричневое, и по вечерам там пел и играл музыкант, известный городу под прозвищем «Бемоль». Этот ресторан находился в аккурат на полпути от моего дома до дома Макса. В Родном городе всё близко. Когда я приходил, Макс уже сидел с пивом.
Особенно хороши были выходные летом, когда возле ресторана можно было сидеть под

Ответить С цитатой В цитатник

alan_alexander_meyer обратиться по имени Суббота, 19 Марта 2005 г. 20:00 (ссылка)

- Да-да, извините. Конечно! Так вот, в последнее время, а особенно последние несколько дней, он просто совсем стал сам не свой. Не ест ничего, почти не спит. Вчера плакал в ванной. Ничего мне не говорит. А сегодня, час назад, пришёл домой, я накрыла на стол, он сел, посидел молча, ни к чему не притронулся. Потом сказал, что он страшно вас подвёл, что он ни на что не годится, что непонятно, как и зачем вы его терпите... Потом он сказал, что вы сегодня разобрались с ситуацией, которую он не мог решить и не мог с ней справиться... Что он пытался справиться целую неделю, но ничего не смог, а только всё испортил. А вы пришли, всё поняли и всё исправили за пять минут. Он сказал ещё, что он вам не нужен, что только вам мешает, а вы его терпите из жалости. Потом он оделся и ушёл из дома. Знаете, Александр, он снова плакал. Вы поверьте, он очень вас ценит и очень старается. Если у него не получается, то это не нарочно и не от лени или невнимания. Поверьте мне, он очень хороший, я так переживаю. Вот куда он сейчас пошёл? Я услышал, что молодая женщина заплакала.
- Марина! Мариночка! Не волнуйтесь. Я Гришу очень ценю. Он отличный специалист, ответственный работник и прекрасный товарищ. Я без него совершенно не справился бы. Я его очень уважаю. Вы можете им гордиться. Скажите, он ушёл из дома... Телефон он с собой взял?
- Я не знаю, - сказала она, всхлипывая, - сейчас посмотрю. - Я услышал шаги и какие-то звуки. Она искала телефон. - Не видно. Я ему позвоню и узнаю.
- Не вздумайте ему сейчас звонить! Я ему сам позвоню. А потом позвоню вам. В любом случае позвоню. Подождите немножко и не волнуйтесь. Спасибо, что позвонили. - Я отключился.
«Господи! - подумал я. - Детский сад какой-то!» Мне сразу вспомнились совершенно отчаянное выражение глаз Гриши, его ссутулившаяся, почти сгорбленная фигура, его попытки чего-то сказать... Оказывается, там вон что! Оказывается, ему там так плохо! И из-за чего? Из-за кого?! Из-за моей любви, из-за меня? Бедный Гриша!
Он же не знает ещё, что то, что мы с ним делаем - это фигня. Что таких, как мы... полным-полно. Мы, конечно, не самые плохие, но есть и лучше, намного лучше. Только в этом огромном городе, сколько тысяч бригад, больших и малых, строят, ремонтируют, переделывают. А сколько таких как я, архитекторов, ядрёна мать! Таких же точно, как я: суетливых, эгоистичных, амбициозных, компромиссных, недобрых... Кто я такой!?
А он-то бедный думает, что делает важное дело, боится меня подвести, не оправдать моего доверия, ответственности. Для него нет ничего важнее этого. Бедняга! Бедняга!
Я быстро нашёл и набрал его номер... «Только бы он ответил!» Я не мог ещё и этот груз таскать сегодня. Надо было поскорее с этим разобраться.
Я помню, как в школе, сидя в столовой, я подумал... Мне было лет 13-14. Я подумал, глядя на поварих, которые работали на кухне... Я стал прикидывать, сколько в нашем городе школ? Наверное, не меньше восьмидесяти. В каждой школе есть столовая, и там работает минимум четыре повара. А сколько у нас разных предприятий, каких-нибудь фабрик, заводов, сколько больших контор, больниц, автобаз и прочее, и прочее. И везде есть столовые, буфеты, какие-то маленькие кафе. И везде там работают люди, которые всю жизнь готовят невкусную еду.
Они плохие повара! А когда-то же они были детьми, такими, как я (мне было тогда 13-14 лет, я уже говорил). И они не думали, что станут поварами. У них есть имена, фамилии... они отдельные люди. Неповторимые! А работают плохими поварами. И, значит, кто они? Они - ПЛОХИЕ ПОВАРА! И всё! И больше ничего. А как же жизнь?
Я помню, я гордился своей фамилией. Она казалась мне гордой, редкой и благозвучной. Я полагал, что у меня должна быть особенная судьба! Когда я играл в футбол во дворе, мне всегда казалось, что обязательно должен мимо пройти какой-нибудь футбольный тренер. Он остановится, посмотрит на меня и на то, как я играю, и подумает: «Вот отличный парень, настоящий талант...» А потом он спросит кого-нибудь из мальчишек: «А кто этот парень? Тот, который... вон тот, в синей майке?» Я понимал, что моя фамилия должна прозвучать. Я не могу так же, как те люди, которые стали поварами, раствориться... Нет!
И мне казалось, что я не растворился. Я работаю в Москве. В Москве!!! Что может быть дальше? Это предел! Я здесь работаю! Я молодец! Я пишу свою фамилию на моих проектах... И что?! Я построил один хороший дом, на одной из маленьких улиц одного из подмосковных поселков. Всё!!! А в основном я, как жук-короед, точу и точу какие-то ответвления бесконечного московского лабиринта. Таких, как я, в Москве больше, чем поваров в моём Родном городе! Только бы Гриша ответил.........
Гриша ответил.
- Алло. Я вас слушаю, - спокойным солидным голосом сказал Гриша.
- Гриша! Хорошо, что я до вас дозвонился. Это я, Александр. Ваш шеф. -Я старался говорить весело и непринужденно. - Ну-у-у? Как ваши дела, как настроение?!
- Всё нормально. Я уехал с объекта в семь. С мусором ребята почти закончили. Настроение у всех хорошее. С завтрашнего дня будем менять...
- Да Бог с ним, с объектом! Григорий, я заметил, что вы очень устали...
- Нет-нет! Я совершенно не устал! Вы простите меня, я совершенно... - сразу перебил меня он.
Я, конечно, зря сказал про усталость, не надо было ему об этом говорить.
- Нет, Гриша, это вы меня простите. Я не то хотел сказать! У меня остался неприятный осадок после сегодняшней нашей встречи...
- Я так виноват. Я, просто, не знал, как вам сообщить...
- Гриша-а-а! Не перебивайте меня, пожалуйста. Если кто-то и виноват, так только не вы. Это я запустил дела в последнее время. Это я обленился совершенно! Знайте, если бы не вы, Гриша, то всё бы уже рухнуло. Я очень рад, что вы со мной работаете. Я всецело вам доверяю, и, простите меня, очень злоупотребляю вашей ответственностью и порядочностью. Я вам хотел это сказать ещё раньше, но при рабочих нельзя, а в другое время как-то не получалось. Нам надо пообщаться вне работы! Как вы думаете? Вы женаты, Гриша?
- Да-а... У меня жена Маша... Ой! Марина.
- Во-о-от! Отлично! Давайте как-нибудь куда-нибудь сходим. В кино. Я тоже приглашу мою знакомую... одну. Сходим в кино, потом поужинаем. Как вы, Гриша, смотрите на такое предложение?
- Я не знаю, я спрошу у Марины.
- Бросьте, Гриша! Не стесняйтесь. Завтра же и договоримся. Познакомьте меня с вашей женой. O.K.?!
- Ладно, - сказал Гриша растерянно, но по-хорошему растерянно. Как надо растерянно. - Спасибо!
- Потом спасибо скажешь! Давай! Завтра созвонимся и договоримся! Держись! Передай привет супруге! И не бери в голову. Всё хорошо, а ты молодец! Пока! - Я чуть не сказал: «Иди домой!»
- До свиданья. Спасибо большое! Я Марине передам, - он совсем замялся. - До свиданья!
Как приятно видеть и слышать счастливых людей. Как легко их иногда осчастливить, хотя бы ненадолго. «Сейчас ещё одну осчастливлю», - подумал я и позвонил Гришиной жене.........
Она обрадовалась и благодарила меня без умолку, пока я не прервал разговор.
Меня же мог спасти только один звонок и только один голос в мире. Но Она не позвонит, я знал это.
14
Пока Эрик рассказывал мне свою историю про шейный платок, пока я разговаривал с Гришиной женой и самим Гришей, кафе совершенно заполнилось. Во Москва! Даже самое неинтересное кафе, с самым скучным интерьером и стандартным набором напитков и какой-то еды, всё равно забито... вечером в пятницу. Становилось накурено и шумно. Эрик мне что-то периодически говорил, я не слушал и только кивал в ответ и улыбался, когда видел, что он закончил очередную шутку или окончательно выразил какую-то мысль. Макс должен был подъехать вот-вот.
Я услышал, что дверь за спиной в очередной раз распахнулась. Я оглянулся - зашла весёлая молодая пара. На улице, видимо, пошёл снег. На шапках и плечах у женщины и мужчины были небольшие сугробы. Они весело и шумно отряхнулись, потопали ногами, оббивая снег с обуви, потом осмотрелись, увидели, что мест свободных нет, и так же весело вышли на улицу. Я всё это видел боковым зрением. Моё внимание привлёк довольно крупный мужчина, который сидел за тем столиком, за которым раньше сидел я. Высокий, широкоплечий, волосы с заметной сединой, зачёсаны наверх и назад. Тёмно-серый свитер с глухим горлом. Хорошее, выразительное лицо. Ухоженное. Мне его лицо показалось знакомым и весьма, но я не мог вспомнить откуда. Он сидел, перед ним стояла чашка кофе, минеральная вода и пепельница. Он смотрел на стол и о чём-то напряженно думал. Я поостерёгся привлекать его внимание и не стал его рассматривать.
Помню, когда я только приехал в Москву, в одном ресторане я увидел знакомого мне человека... Я уже был подвыпивший, обрадовался, подошёл к нему, хлопнул его по плечу, поздоровался... Он выразил полное своё недоумение... Я ему - мол, ну как же?... Оказалось, что он ведёт новости на втором канале телевидения. А я просто ещё не привык к тому, что можно встретить вот так, в жизни, людей из телевизора. В Родном городе, если знакомое лицо - значит знакомый... А тут-то Москва!!! Нужно быть поделикатнее.
Лицо этого мужчины было знакомым. Такое породистое лицо. Вполне могло случиться, что он актёр или писатель...
Я отвернулся... В смысле, повернулся обратно к стойке, слегка озадаченный. Нужно было поскорее выпить чего-нибудь. «Макс! Макс! Ну где же ты?!», - как заклинание, беззвучно сказал я.
Из-за того, что я резко повернул голову в сторону двери, а потом повернул её обратно, я почувствовал, что стены и стойка качнулись и ушли куда-то вбок. Необходимо было хоть что-нибудь съесть.
Я смотрел на свои руки, они лежали на стойке. Небольшие такие руки, ногти аккуратно подстрижены... Руки как руки. Мои руки. Я для них покупал полтора месяца назад перчатки, теперь надо покупать новые. Из-за любви, из-за усталости и рассеянности, из-за того, что чесалась и раздражала шея, из-за радости обретения синего платка я забыл в такси перчатки. Я предал свои руки. Они бессильно лежали передо мной. Да, силы в них было немного. «Не жалею я свой организм», - подумал я. Вот придёт Макс, начнём мы с ним выпивать, руки будут наливать и подносить рюмку или бокал ко рту. И я сам, и мои руки... мы знаем, что потом будет только хуже. Что лучше всего было бы поехать домой, принять душ, лечь спать и выспаться. А утром позавтракать и... сделать что-нибудь полезное для себя... Но нет. Руки мне не воспротивятся... Они нальют...
Мне такое счастье доставляло моё тело, когда я был маленьким. Оно было таким, как будто его и вовсе не было. Я тогда не думал, что можно есть, а чего нельзя, в смысле, как то, что я съел, отразится на моей фигуре или на здоровье. Моё тело могло бегать, прыгать без усталости, купаться в речке до посинения и не замерзать, засыпать в любом положении. А когда я спал, моё тело можно было носить, класть куда угодно, одевать и раздевать - я не просыпался. Оно постоянно радовало меня тем, что запросто обучалось ездить на велосипеде, кататься на коньках. .. И ещё оно росло!!! Оно вырастало из обуви, из штанов и курток. Я гордился им. Я любил его. А теперь я его только мучаю.
Мои руки... и весь мой организм мог спросить меня сейчас: «Ну чего ты нас мучаешь? Мы-то чем виноваты? Нам нужно от тебя немного. Нам нужно нормальное питание, регулярный сон, хотя бы иногда свежий воздух. Неплохо бы какое-нибудь подобие спорта, ну или, хотя бы, прогулки. Пешком надо иногда ходить! Ходить, не спеша куда-то, а ходить, чтобы... ходить. Ведь мы, твои органы, всё делаем, стараемся, вырабатываем волосы, ногти, пот, слюну и другие жизненные соки. Нам трудно! Мы устали от тебя. Мы не понимаем, не можем выяснить, какой орган отвечает за то, что с тобой происходит. Сердце? Нет! Оно само уже не радо! Оно, конечно, у нас, тьфу-тьфу-тьфу, крепкое... Ну всё же объясни нам... Что случилось? Что случилось-то?»
Действительно, а что случилось? Она не смогла прийти?! Значит, действительно не смогла! Она потом всё объяснит. Она же не издевается надо мной. Нет! Она всегда очень внимательна. Она что, не чувствует, как я Её люблю? Конечно чувствует. Такая женщина! Конечно Она чувствует! Да Она просто знает это!
«А вдруг Она меня тоже любит!!!» - эта простая мысль так поразила меня. Я просто окаменел от такой мысли. До этой секунды я думал, что мне не важно, любит она меня или нет, что моя любовь от этого не зависит. И тут, вдруг, я понял, что может быть и Ей не просто сейчас. Может быть, Она тоже живёт последние недели в каком-то своём невыносимом состоянии, а я тут... Эгоист! Эгоист!!! Дурак, блядь! «Ну конечно, Она меня любит! Ей, может быть, хуже, чем мне. И Ей точно сложнее сейчас! А я тут...»
От этой мысли вдруг захотелось подскочить и мчаться куда-то... А куда??? К Ней, конечно!!! Но куда? От этой мысли всё внутри задрожало... Но стало легче. Стало намного легче!!!!!!!!! Какая же я сволочь! Я догадался, что ей трудно и, может быть, хуже, чем мне... И мне стало от этого радостно...
Чья-то рука легла мне на плечо. Кто-то сзади положил руку на моё плечо! Кто-то прервал мой диалог с собственным организмом и череду моих революционных мыслей и открытий. Я оглянулся. Макс приехал!
15
Я был так рад! Я чуть было не сказал Максу, что борода ему очень к лицу. Я был готов обнять и расцеловать его! Но он не понял бы меня. Он же не знал, какая невероятная мысль пришла мне в голову, какая догадка снизошла на меня за миг до его появления.
- Ты чего тут так веселишься? - спросил Макс, отряхивая свою шапку от снега. - Я думал, тебя тут пытают. А ты тут уже развлекаешься? Не мог меня подождать?
- Макс, да ты что?! Какое веселье?
- Саня! Ты уже напился тут без меня?! Как не стыдно! Я бы так...
- Макс, перестань, - прервал я его. - Эрик, извините, скажите ему, - я указал на Макса пальцем, - что я не пил ничего...
- Кроме колы со льдом и лимоном, - быстро сказал Эрик. - Это я вам объяснял, как надо ехать? Хорошо, что вы приехали. Ваш друг тут чуть в обморок не упал. Очень грустный сидит. Я его маленько развлекаю, истории рассказываю. Теперь вы им занимайтесь. Мне его развеселить не удалось. И он пить отказывается, - Эрик подмигнул Максу и заулыбался.
- Последнее мы сейчас исправим, - моментально отреагировал Макс и подтолкнул меня под локоть. - Что будешь пить?
Перед тем как выпить, я взглянул на часы. Было десять минут десятого! Мы наконец-то выпиваем с Максом! Я думал об этом уже много часов подряд, и вот... мы выпили! Выпили коньяку! Залпом! По пятьдесят!
Коньяк пролился внутрь меня, скользнул по языку и горлу... Как я хотел этого! Я ждал облегчения. Я опрокинул коньяк и выпил его с таким чувством, что где-то далеко-далеко флагман Британского Королевского флота отсалютовал, входя на базу во главе усталой после долгого похода эскадры.
Я почувствовал, что мой организм тоже рад. Коньяк, конечно, не здоровый сон, не регулярное питание и свежий воздух. Но тоже... вариант.
16
Мы выпили по пятьдесят коньяку и сразу засобирались уходить. Я больше не хотел здесь оставаться ни минуты. Макс был со мной согласен. Он ворчал, был недоволен тем, что я заставил его ехать ко мне, непонятно зачем терять драгоценное московское вечернее время, только чтобы выпить дешёвого коньяка в бессмысленном кафе. Мы препирались с Максом, когда сбоку от нас к стойке подошёл тот высокий мужчина, который сидел за столиком у входа.
- Эрик, возьмите, пожалуйста, здесь достаточно. Спасибо! - сказал он и положил на стойку деньги.
- На здоровье! Всего хорошего! - улыбаясь, сказал бармен.
Мужчина кивнул, стал разворачиваться и встретил на себе мой взгляд. Было видно, что он меня тоже узнал, удивился и растерянно кивнул мне, здороваясь. Я тоже кивнул. Он поспешно отошёл...
От Макса не укрылись наши приветствия, он тут же прижался ко мне и, косясь на высокого седого мужчину, спросил меня:
- Это что, артист какой-то известный? - зашептал он. Мне хотелось оглянуться и ещё раз посмотреть на этого человека, но Макс и так глазел на него. Было неудобно.
- Саня, познакомь меня с известными артистами! Ты же обещал. Вот кто этот мужик? - В этот момент я услышал, как дверь за спиной хлопнула. - Артист?
- Не знаю я. Не могу вспомнить, где мы встречались. Может быть, и артист. Погоди... - я чуть повысил голос. - Эрик, мне показалось, что вы знаете того человека, который только что вышел.
- Вот этого? - Эрик ткнул пальцем в деньги, которые оставил на стойке ушедший мужчина. Я кивнул. - Не-е-ет! Я его не знаю. Он часто заходит - может, работает рядом. А меня здесь все знают, - он ткнул пальцем в табличку с надписью «Эрик» на груди.
- Понятно... - сказал и кивнул головой я.
Мы расплатились. В этот раз Макс позволил заплатить мне. Он хотел ехать в какое-нибудь многолюдное место. Ему хотелось, как он говорил, «движения». Я называл разные названия разных мест, а он спрашивал: «Сань, а это модное место?» или «Саня, а там есть запах порока?». Так и не решив, куда ехать, мы вышли на улицу. Снег шёл большими хлопьями. Падал отвесно и густо. Мы вышли, и меня накрыло первой тёплой волной. Коньяк! Коньяк подействовал. Пустой желудок и усталость ускорили и усилили эту волну. Снег! Свежесть и чистота...
Москва сразу стала светлее. Окна, фонари, огни вывесок и рекламы отразились в низком небе и в каждой снежинке. В каждой летящей и уже упавшей снежинке... «Она любит меня, - догадался я. - Я хороший человек. Меня можно любить. Господи... Я хороший».
Я хороший... Я смогу... Мне надо поехать домой, к родителям... Приехать к ним не московским гостем, не на пару вечеров, а приехать на весь август, пожить с ними на даче. Посидеть с отцом в бане. Беседовать, беседовать... Ходить с сыном на речку... Навестить бабушку, постараться не раздражаться на неё, попить с ней чаю, всё выслушать, посмотреть фотографии... Надо сходить к деду на кладбище... Не для того даже, чтобы постоять на могиле, а для того, чтобы попробовать отчётливо подумать о нём. Я не любил, когда он меня маленького ловил и тискал... Надо встретиться со всеми друзьями, сказать, что мне плохо без них...
Думая так, я достал телефон и набрал номер...
- Алё, Паскаль? Привет, это Саша, - сказал я в трубку.
- Саша! Как хорошо, что ты позвонил. Я очень не люблю, как мы с тобой расстались. Я не правильно говорю по-русски, ты знаешь, я не успел тебе ничего объяснить. Но я понимаю, что ты не правильно смог понять ...
- Паскаль! Всё в порядке. Я не обижаюсь. Наплюй! Я сам хотел тебе сказать спасибо. Ты мне очень помог. Я совершенно не справлялся в последнее время с делами, а от предложения Алёши просто не мог отказаться. Так что всё очень хорошо! Забудь!
- Саша, это правда? Но я думаю, что ты обиделся, и правильно...
- Паскаль! Извини, давай завтра встретимся и, если хочешь, поговорим об этом. Но я думаю, что говорить больше не о чем. Всё хорошо! Будем лучше говорить о чём-нибудь другом.
- Прекрасно! Завтра, конечно...
- Всё! Я тут спешу, пока, всего хорошего!
- Пока! - Паскаль нерешительно отключился. Макс ловил машину. Вот такси остановилось...
- Саня, куда ехать? Водитель спрашивает, куда поедем? - крикнул он мне.
- Макс, я сейчас, погоди минуту, не отпускай его, - крикнул я в ответ. Я стоял неподвижно, держал телефон в руке и набирал Её номер. Она ответила...
- Прости, я понимаю, что не должен был тебе звонить, - удивительно спокойным голосом сказал я. - Но я не смог не позвонить. Мне показалось, что мне нужно позвонить прямо сейчас, немедленно... - Она молчала. - Я очень сильно тебя люблю!!! Я не могу без тебя!.. Вот.
- Я знаю, - сказала Она.
Она сказала это... И повисла тишина. Где-то в Альпах сошло несколько снежных лавин.
- Я не знаю, что ещё говорить, - ровно, как будто одним словом, сказал я.
Она сказала, что она тоже не знает, что говорить. Сказала, что ждала... И ещё Она сказала, что теперь легче будет дождаться завтра, и попросила меня позвонить ей утром.
- Обязательно! Я целую тебя! - сказал я.
Она сказала, что она тоже... меня целует. Потом я услышал короткие гудки. Оглохший совершенно и контуженный, я шёл к такси и Максу. Снег падал отвесно...
17
Когда я подошёл к такси, я обратил внимание на машину, которая стояла припаркованная немного слева от нас. То есть, слева от Макса, меня и такси. Это была большая машина, вся засыпанная снегом. Вдруг «дворники» совершили обычный полукруг и обратно. Показалось, что автомобиль открыл глаза. Это был тот самый Мерседес. Странно, мне никогда морды «мерседесов» не казались зловещими. Самодовольными, надменными, высокомерными, сытыми, скучными и сонными казались, но зловещими никогда. По количеству снега на нём было ясно, что он стоит здесь какое-то время.
Да и пусть, решил я, наплевать, мне бояться нечего. Я решительно сел в такси. Мы будем напиваться, а он пусть себе сидит там в своём Мерседесе, как дурак.
- На Мясницкую, - сказал я водителю.
Макс сел вперёд, я сзади. Мне было хорошо и спокойно. Я знал заранее, что это спокойствие ненадолго, и что оно неожиданно сменится отчаянием и тоской. Но не сейчас! Не сейчас! Она сказала, что знает, что я Её люблю. Сказала, что ждала, когда я ей это скажу, попросила позвонить ей завтра! Может быть, Она сейчас не могла говорить. Да и я не мог. Всё хорошо! Всё хорошо... Мы ехали медленно. Макс обсуждал с таксистом московскую погоду и рассказывал о том, какая зима и какие морозы у нас в родных краях... «Там зима - так зима!» - говорил он...
Меня разбудил дозорный. Он потряс меня за плечо, и я проснулся. Я так и спал на дне неглубокой траншеи. Песок надуло во все складки одежды... На губах тоже был песок. Молодой солдат что-то говорил, а я даже не сразу сообразил, где я и что происходит. Потом я опёрся рукой о пулемёт, встал, отряхнул с себя песок и выслушал дозорного.
Он сказал, что разведчики вернулись. Вернулись только трое... Я весь напрягся и почувствовал, что могу раскрошить собственные зубы, так сильно я их сжал... Неужели Макс!!...
Уходили семь человек. Макс вёл их. Четыре разведчика и три диверсанта. Вернулись трое... Далее солдат сказал, что один сержант ранен, что лейтенант и уцелевший рядовой тащили его на себе. Ещё они принесли какие-то важные документы...
- Лейтенант вернулся? - спросил я.
Лейтенант вернулся невредимым! Макс вернулся! Я бросился к штабной палатке. Там, на брошенном прямо на песок брезенте, лежал раненый. Его бинтовали свежими бинтами. За столом сидели Макс и ещё один разведчик. Их обступили человек десять из моего взвода. На столе ярко горел газовый фонарь, лежали папки, тетради и открытый планшет с картой.
- А-а-а-а! Бродяга! Ты знал, что я без гостинца не вернусь, - сказал мне Макс. - Смотри, что было в коробке с этим барахлом.
Под барахлом подразумевались папки и документы, которые он, с огромным трудом, риском и ценой жизни четырёх человек доставил сюда... Макс достал из мешка коробку сигар. Белая с жёлтыми углами и гранями коробка. .. Это аппетитнее, чем коробка конфет. Сигары!
- Макс, давай отойдём, нужно поговорить.
Мы отошли, и я как можно короче объяснил ему ситуацию. Макс очень устал и весь как-то высох за те два дня, пока его не было. Я был счастлив! Во-первых, Макс вернулся, во-вторых, я оказался прав и не зря настаивал на том, что кто-то должен остаться, в-третьих, Макс добыл какие-то важные сведения, а значит, мой взвод будет утром погибать не зря. Теперь нужно было решить, как доставить документы, карту и раненого... Точнее, как догнать отступающий батальон.
- Нет, дружище, я сейчас об этом думать не могу. Мне нужно чего-то съесть и поспать, хотя бы часок, - сказал Макс.
- Не получится. Тебе нужно выйти немедленно, до рассвета не больше полутора часов. Вам нужно успеть...
- А кто тебе сказал, что я собираюсь куда-то идти? Я доставил то, что добыл, дальше ваше дело, что с этим делать. Я устал. Мне нужно поспать.
- Макс, ты должен...
- Ты командуешь стрелковым взводом, вот и командуй! - перебил меня он. - А я - разведка. Я пошёл спать. Я устал как собака, пока ты тут прохлаждался. Я посплю, а ты пока отправь бумажки и раненого... Потом разбудишь меня, покурим сигары. Если ты не выпил свой хвалёный виски - выпьем, потом повоюем. Но теперь спать! Спать!
Он пошёл обратно к палатке, а я остался стоять. Я стоял, смотрел ему вслед и улыбался.
Машин было всё ещё много. Пятница, вечер, Москва... Все ищут, ищут чего-то!...
Стёкла в машине запотели, «дворники» работали в максимальном режиме. Я оглядывался назад и пытался найти глазами знакомые мне фары. Нет! Ничего определённого я не увидел, но почему-то был совершенно уверен, что мой преследователь едет за нами.
- Да-а! Когда минус сорок пять, это лучше, чем вот такая слякоть, как здесь, - рассказывал таксисту Макс. - Сухо, холодно! Все бациллы, вирусы вымерзли. Никакого гриппа. Красота!...
- Макс, кончай заливать, а! - вступил в разговор я. - Сколько раз за прошлую зиму было минус сорок пять? Тоже мне полярник! Не слушайте его! Вот здесь остановите, пожалуйста...
За такси заплатил я, но Макс, кажется, тоже сунул водителю денежку. Мы вышли из машины. Возле заведения было битком дорогих автомобилей. У дверей стояли люди, запорошенные снегом. Значит, мест не было. Я огляделся - длинная вереница машин медленно ползла по заснеженной улице. Моего Мерседеса я не увидел.
- А это модное место? - спросил Макс.
- Довольно модное, сам не видишь, что ли? Народ на улице стоит.
- А известные артисты сюда ходят?
- Бывает. - Познакомишь?
- Ма-а-кс!!!
- А как мы туда попадём? А?!?
- По блату, - сказал я и стал отыскивать в бумажнике клубную карточку этого заведения.
- А порок здесь есть? - продолжал Макс.
- Вот сейчас войдём, и появится, - ответил я. Хотя я знал, что Максу там не очень понравится. Нет-нет, Макс не любитель цыганщины и шансона. Просто мы шли в модное, а стало быть, довольно скучное заведение. Но выпить хотелось скорее! И неважно где. А Макс хотел «модного». Пожалуйста!...
Мы протиснулись между ожидающими возможности войти. Я показал карточку большому охраннику. Он внимательно посмотрел на меня, на Макса и... впустил нас. Лицо его не изменилось, он просто перестал на нас смотреть. Внутри нас встретил такой же парень... «Интересно, где для них шьют такие плохие пиджаки?» - подумал я.
Людей было не так много, как могло показаться с улицы. Звучала индийская музыка, официанты были все одеты в стилизованные индийские костюмы. У гардероба стояли и ждали очереди поменять одежду на номерок три очень красивые женщины. Макс уставился на них.
- Отлично! - сказал Макс. - Мы с тобой уже Эрнесты или просто пописать зашли?
- Не знаю, посмотрим. Но я боюсь, что меня на Эрнеста сегодня не хватит. Макс, сегодня пятница, все вышли с надеждой. Сегодня у многих есть намерение держаться до утра. Я столько не прохемингуэю.
- А тут порок найти можно?
- Ищи, Макс! Ты этот запах чувствуешь лучше меня.
Мы разделись, получили номерки. Мне достался номер 27. Он мне понравился. Я остался доволен. Хороший номер. А Максу дали номер 46 - ерунда какая-то.
Вскоре нас посадили за столик. Столик был не самый лучший, зато открывался хороший обзор.
- Видал? Саня, смотри! - Макс выпучил глаза и указал куда-то мне за спину. Я оглянулся, увидел нескольких лощеных мужчин и пару таких же женщин.
- Кого? - спросил я.
- Вот этот, в сером костюме. Это же известный... как его... Экономист, кажется... Да! Экономист или политолог.
- Макс, Бог с ними! Их много, известных.
- Не-е! Здорово! Здорово! Просто приятно знать, что мы в таком месте, куда ходят известные люди. А что мы будем пить? Давай, здесь ты заказывай.
- Хорошо, Макс. Я знаю, что заказать!
- Саня, закажи что-нибудь модное!
- Сначала крепкое, а потом модное, хорошо?
- Отлично! - Макс потирал руками колени и смотрел по сторонам блестящим взглядом.
Мы моментально выпили по 50 текилы и я ещё заказал по два больших мохито <Название коктейля: Мохито (mojito (исп.) - комар). Тип коктейля: Аперитив. Long drink. Рецепт коктейля: 50 г кубинского рома, 1 барная ложка сахара, 1 веточка мяты, 20 мл сока сладкого лайма и кожуры. В стакане для лоигдринка раздавить веточку мяты с сахаром. Руками выжать в стакан сладкий лайм, кожуру положить в стакан. Наполнить стакан толчёным льдом, влить ром и перемешивать, пока стакан не запотеет. Долить содовой воды, украсить мятой и подать к столу с соломинкой. Существует миф, который вполне может быть правдой, что мохито был любимым напитком Хемингуэя. - Примеч. автора>.
- А что это, мохито? - поинтересовался Макс. - Это модно?
- Модно. И давно. Тебе понравится, - успокоил я его.
Вскоре Макс разглядел за соседними столиками пару известных бизнесменов, какого-то спортсмена и актрису из телесериала. Я обменялся приветствиями с парой знакомых. Макс был доволен. Музыка звучала громко, но не Очень... Я был не то чтобы спокоен, а как бы находился между всем. То есть как бы немного отдельно от всего. Я старался заставить себя не думать, не анализировать Её последние слова.
Макс лениво листал меню. Индийские блюда и их названия веселили его. Он читал вслух странные и, в общем-то, ничего не говорящие о содержании блюд названия и смеялся. «Как старик», - подумал я про него.
- А давай курить сигары, - вдруг предложил Макс.
Я так удивился! Мне вспомнилось моё последнее видение; я уже перестал им удивляться... «Ну надо же», - подумал я.
- А цены ты видел, Макс? Мы только начинаем нашу вечеринку.
- Саня, ты опять про деньги?! Я угощаю! Вот приедешь в родные края, там будешь угощать всех, а сегодня я барин. Давай сигары покурим.
Я люблю курить сигары. Просто курить... ну... сигареты мне удалось бросить давно. Я покурил в армии, а потом бросил. На спор. Тогда я серьёзно относился к спорам. В двадцать пять лет! Конечно! А сигары стал курить недавно, уже в Москве. Не часто! Фанатом сигар я не стал, но иногда... с удовольствием...
- Давай покурим. Почему нет?
Я тут же попросил принести нам сигары.
Нам принесли хюмидор (это ящик для хранения сигар).
Вот какой разговор у нас состоялся по поводу сигар.
Макс: Саня, а какую мне взять? Я в них не понимаю ни черта.
Я: Бери ту, которая нравится.
Макс: Мне никакие не нравятся, я же говорю, не разбираюсь я в них.
Я : Не-ет! Нравится, в смысле, внешне... ну, на вид. Та, которая улыбается тебе, ту и хватай.
Макс: А там, кубинская, не кубинская - это что, не важно, что ли?
Я: Конечно, важно. Всё важно! Но это такие дебри! В это лучше не углубляться. Одних книг про сигары столько!... Так что бери ту, которая нравится внешне, и не ошибёшься.
Макс: Вот эта. (Макс ткнул пальцем в самую толстую и самую длинную сигару.) Хорошая, по-моему! {Девушка, которая держала сигары, заулыбалась.)
Я (тоже усмехнулся): Хорошая. Но ты сдохнешь от неё. Ты её за час не выкуришь.
Макс: Вот и отлично. Куда торопиться.
Я: Это самая крепкая сигара. Возьми лучше вот эту.
Макс: Ну вот! Сначала говоришь, мол, давай, выбирай сам, а потом, как всегда, сам всё мне подсовываешь. Нет уж, я возьму свою.
Я: Макс, не упрямься...
Макс: Хватит! Я беру ту, что мне понравилась. И пусть мне будет хуже.
Я: Здесь сейчас всем будет хуже от дыма... Хотя-а! (Я махнул рукой.) Тебе бесполезно что-либо говорить...
Макс: Вот именно! Бесполезно! Дай мне отдохнуть, пожалуйста! Саня... А ты какую выбрал?
Я (я выбрал среднего размера и крепости сигару): Вот эту.
Макс: А почему?
Я: Просто... Она мне нравится. (Я отпустил девушку с сигарами.)
Макс: На вид?
Я: Ну... Мне нравится именно эта сигара. Я уже курил такую... И мне понравилось.
Макс: А какая разница?...
Я: Разница большая! Я же говорю, тут дебри. Если всерьёз заниматься этим вопросом... В общем, целое дело.
Макс: Нет, ты просто объясни, чем она тебе нравится. Вкусная что ли?
Я: Ну-у... Вкусная. Да, пожалуй, вкусная.
Макс: А моя, что, невкусная?
Я: Макс, да они все вкусные. Только разные... Это же понятно. Они все из разного табака, по-разному скручены, из разных мест, разной формы. Я тоже не знаток. Если всерьёз во всё это вникать... Короче, я сказал тебе - это целое дело!
Макс: А как... вот это мне сделать? (Макс пытался обрезать сигару.)
Я: Давай-ка я сам сделаю. (Я забрал у Макса гильотину для обрезания сигар.) Знаешь, эти сигары, в основном, просто приятные и недешёвые игрушки. И всё, что с ними связано, - тоже приятные и дорогие мужские игрушки. Вот! (Я показал Максу гильотину.) Их же чёртова уйма всяких разных. Есть и такие, и сякие, и золотые... Кстати, вот ящики для сигар...
Макс: Как-то они смешно называются?
Я: Хюмидор.
Макс: Как?
Я: Хюмидор. Не путай с помидором. Они тоже бывают такие дорогие! В них должна поддерживаться определённая влажность, даже специальный прибор устанавливают для этого... Разные сигары в одном ящике хранить не рекомендуют... и прочее и прочее. И всё дорого...
Макс: Вот чёрт! (Макс закашлялся.)
Я: Не затягивайся.
Макс: Да знаю я! Только не получается. Машинально затягиваюсь как-то (кашляет). Ядрёная!
Я: А я говорил!
Макс: Саня, а вот эту бумажку (Макс показал на красивое бумажное кольцо, опоясывающее сигару) нужно снимать?
Я: Вот этого я точно не знаю. Я то снимаю, то не снимаю. Делай, как нравится.
Макс: Как нравится?! (Макс аккуратно снял с сигары бумажное колечко и сразу надел себе на палец. Потом вытянул руку и полюбовался тем, как получилось.)
Я (после небольшой паузы): Сигары - это всё-таки вкусно!
Макс: А я не понимаю. По-моему, чистый понт. Хотя, конечно, красиво! (Он выпустил изо рта целое облако дыма.)
Я: Не-е-е! Неправильно. Хорошая сигара в правильной обстановке... Это вкусно! Эффект от неё, знаешь... ну... как от хорошей порции коньяка или виски... Конечно, не совсем так, но ощутимо.
Макс: Тогда какая разница? Выпил коньяку и всё... И быстрее и вернее.
Я: Погоди! Макс! Если так рассуждать... Тогда зачем пить коньяк? Можно выпить просто водки - те же сорок градусов. А всё остальное - понт!
Макс: Конечно, понт! Только приятный такой, не дешевый понт! Саня, всё - понт!!! Но мне нравится. Надо будет разобраться в сигарах.
Я: Да брось ты! Зачем тебе разбираться в сигарах? Ты что, их будешь постоянно курить? Что я, что ты... Мы с этими сигарами, как карикатуры... на самих себя. Да сколько бы ты ни прочёл этих книг про сигары, как бы ни стал в них разбираться... Ну посмотри на себя с сигарой.
Эта борода, сигара... Так в индийских фильмах изображают плохих американцев...
Макс: Да? А мне всё равно! Я бы ещё шляпу себе купил...
Я: Сомбреро себе купи лучше! Ещё смелее и бескомпромисснее...
Макс: Дурак! Мне шляпы идут, между прочим...
Я: А кому они не идут? Я сам хотел бы носить шляпу. Но это не то чтобы вызывающе или странно, а просто... как сказать?... Просто шляпы сейчас практически не носят... и значит, это будет... не нескромно, а ... ну, как бы больше, чем просто носить шляпу. Больше, чем просто так! А я хочу просто носить шляпу и не думать при этом, что я в шляпе.
Макс: Как же у тебя в башке-то всё понакручено! Что ты за человек. Кошмар! (Макс покачал головой.) А шейные платки, значит, все носят?
Я: Платок - это подарок! И он у меня на шее вследствие обстоятельств, так...
Макс: Подарок? Тогда ты мне шляпу подари! Буду её носить и говорить, что ты подарил. И все претензии сразу не ко мне. Кстати (Макс прищурился), как мой фонарик? Ей понравился?
Я: Нет, Макс... То есть, я ей его ещё не подарил. Вот он, забери. (Я положил фонарик на стол.)
Макс: Да брось ты! Я порадовался, когда его покупал. Достаточно! (Макс как-то заметно погрустнел, или, точнее, перестал быть весел.)
Вот так мы поговорили про сигары.
- Ты меня позвал, ну... туда, - Макс махнул рукой в неопределенном направлении, подразумевая маленькое кафе на проспекте Мира, - потому что она не пришла?
- Да, Макс. Точно.
Он покивал головой. Тут принесли мохито. Макс явно удивился, увидев то, что перед ним поставили на стол. Он сунул трубочку в рот и сделал несколько глотков.
- Вкусно, - сказал он. - Без дураков, вкусно! Мне нравится, - он помолчал немного. - А ты, значит, сильно влюбился? Везёт тебе! Как ты думаешь, вон с теми можно сыграть сегодня? Давай немножко похемингуэим, а?
Макс указал на тех трёх красавиц, которых мы видели у гардероба. Это были красотки, безо всяких... Теперь они сидели втроём за столиком и очень весело что-то обсуждали.
- Саня, скажи мне, пожалуйста, почему все девушки, когда приходят вечером куда-нибудь... ведут себя вот так? - он показал на них пальцем. - Они же нарядно одевались, крутились у зеркала... не друг для друга же?!
Они же пришли сюда познакомиться... Так? А какого чёрта они всегда сидят и делают вид, что им никто не нужен, и что им и так ужасно весело. Почему, Саня?
- Макс, вопрос риторический. А с этими барышнями мы в Эрнестов играть не будем. Ничего не выйдет.
- Почему это? Я с бородой, с сигарой! Саня, если ты не хочешь, я один попробую.
- Даже не пробуй! Будет неприятно вспоминать. Эти девки ждут, и ждут не тебя. Они видели, на чём мы приехали, они сканировали, как ты одет, как себя ведёшь, как держишь сигару, за какой столик нас посадили... У тебя будет шанс с ними поболтать только если они никого не дождутся часиков до двух. После двух - давай, пробуй.
- Саня, зря ты так. Они не профессионалки. Ты чего...
- А кто говорит, что они профессионалки?! Конечно нет! Макс, всё не так примитивно, но и не очень запутанно. Эти девки, просто... статусные такие девки... А у тебя не тот статус, и всё!
- Ерунда! Я весёлый, приятный и добрый человек. Этого уже достаточно, чтобы...
- Зато они, Макс, скучные, невесёлые и недобрые. И нечего на них тратить время, силы и деньги. Да-да! И деньги! Они не оценят. Они привыкли. Меня от них тошнит...
Зазвонил мой телефон. Я вздрогнул и пролил немного коктейля себе на грудь. Но я не выругался, я судорожно искал телефон в кармане пиджака... Позвонил Паскаль.
- Саша-а-а! А я тебе звоню, потому что я тебя люблю! - слышно было, что Паскаль звонит из очень шумного места. Он кричал в трубку и был откровенно пьян. - Приезжай к нам, пожалуйста!
- Паскаль! Как ты быстро напился, ещё час...
- Саша! Я не слышу, - кричал он.
- Сейчас, - крикнул я в трубку. - Извини, Макс, я сейчас, - сказал я уже Максу.
Я встал из-за стола и отошёл ко входу, где музыка была тише и я никому не мешал.
- Саша! Приезжай скорее, если ты хочешь меня увидеть и хочешь, чтобы я тебя смог узнавать, приезжай. У нас здесь весело!
- Паскаль, как ты быстро уже готов! Молодец!
- Да! Я молодец! Саша, я тебя люблю! Я такой сволоч, а ты мой друг! Мы тут разговариваем только про тебя.
- Дружище, если ты там с Катей, будь осторожнее. Аккуратнее... Постарайся не оставаться с ней без свидетелей.
- Я понял, я стараюсь... Я поэтому пью! Приезжай скорее!
- Не-е, Паскаль! Давай завтра созвонимся. Веселись без меня.
- Хорошо! Я понял! Никому не нужен старый пьяный французский человек. Пока!
- Аккуратнее там!... Пока!
Я стоял у окна. Снег шёл уже не так густо и не хлопьями. Снежинки летели, каждая по отдельности. Возле окна ветер странным образом завихрялся, и снег летел вверх. Я минуту смотрел на это. Потом бросил взгляд просто на улицу. Знакомый Мерседес стоял на другой стороне. У него горели габариты и из выхлопной трубы шёл дым, а в салоне было темно. Сидящий или сидящие внутри грелись. «Надо это обсудить с Максом, у него мозги в этом смысле лучше соображают», - решил я и пошёл к столику.
Макса там не было. Я огляделся и увидел его возле углового столика. Он как раз целовал руку худой женщине с очень выразительным лицом и длинной сильной шеей. Она хохотала и что-то говорила Максу. Её спутник, лысый мужчина в белом обтягивающем свитере, сильно смеялся. Макс раскланялся, что-то ещё сказал, попятился, игриво помахал рукой и вернулся за столик, сияя улыбкой.
- Вот! - сказал он и положил на стол листочек бумаги, вырванный из блокнота. - Если ты не хочешь знакомить меня с известными людьми, я сам буду знакомиться.
- Что это? - спросил я, указывая на листок.
- Автограф! Я сказал, что я её поклонник. Я просил подарить мне ещё какую-нибудь личную вещь. Вот, она подарила! - он показал дешёвую пластмассовую зажигалку.
Я взял листок и прочёл: «Гоша! Всего Вам самого хорошего! Вам и Вашим друзьям!». Дальше была очень непростая подпись.
- Гоша? Это кто? Это ты, что ли, Гоша? - поинтересовался я.
- Нет! Гоша - это ты! - Макс говорил заговорщицким громким шёпотом. - Мы приехали с тобой издалека, у нас в городе есть её фан-клуб. А ты так любишь её творчество, что сам не решился к ней подойти и даже ушёл от волнения. Поэтому, возьми бумажку. Это тебе.
- Дурак, - спокойно сказал я, взял бумажку, повернулся к тому столику, где сидела актриса, нашёл её взгляд, церемонно поцеловал листок и положил его во внутренний карман пиджака. Она засмеялась.
- Молодец, - похвалил меня Макс, вынул трубочку из своего стакана, взглядом приказал мне сделать то же самое, чокнулся со мной и выпил остатки коктейля, процеживая жидкость через лёд, которого в стакане было ещё много. Я повторил за ним всё в точности.
- Саня, ты пиджачок-то застегни, а то видок у тебя, как у спившегося аристократа, - шёпотом сказал Макс.
Я взглянул на свою рубашку. На ней высыхало пятно от мохито. Коктейль, конечно, был прозрачным... но всё равно неприятно. На груди виднелось тёмное коричневое пятно. Небольшое, но заметное. Наверное, я посадил его, когда сидел, прижимаясь к стойке грудью... там... в том кафе. Я застегнул пиджак. Спрятал коричневое пятно.
- Да-а-а! Обляпался, ваше благородие! - сказал я сам себе.
18
Я рассказал Максу про Мерседес. Он сразу посерьёзнел и внимательно выспросил у меня все детали. Потом мы сходили и посмотрели в окно. Мерседес стоял так же и там же. Макс подумал минуты две. Мы вернулись за столик, и он заказал ещё два мохито.
- Саня, это здорово! Приключение, мать его! Отлично! - Макс действительно был рад. - Эх! Если бы мы были дома, в смысле, на малой родине, я сейчас бы позвонил ребятам, они пробили бы его номер... Мы бы через десять минут знали, чья это машина. Но в Москве, кому звонить?...
- Главное, Макс, а как они могли найти меня на проспекте Вернадского? Я ехал туда на метро. За мной что, сто человек следят, что ли? Пойми! Кто я такой?....
- Это просто! Узнать, где у тебя объекты и сколько их - проще пареной репы. Заехать на один, другой, третий...
- У меня их два...
- Тем более!... И что значит: «Кто я такой?» Конечно, ты не враг государства и не украл деньги мафии. Если бы ты это сделал, тебя искали бы по-другому. Ты бы этого не заметил. А тут ездят на одной и той же машине и сильно не скрываются. На то, что тебя пугают, тоже не похоже. Скорее ревнивый муж.
- Она не замужем...
- Значит мужик... Какой-то мужик. Всё просто! А вот чей мужик, этого я знать не могу.
То, что говорил Макс, было логично, но странно. Мы встречались всего четыре раза. Всегда... в какое-то дневное время... В общем, не поздно и неподолгу. Может быть, Она сказала про меня... Но вряд ли. Она не стала бы сообщать моё имя, мой адрес и место работы. Если бы Она так поступила, то, наверняка, предупредила бы меня. Я поделился с Максом своими сомнениями, но признал, что его гипотеза самая продуктивная. Не зря, как только я увидел этот Мерседес, я сразу встревожился именно за Неё.
- Разберёмся, Саня! Всё хорошо! Мы сидим с тобой в модном месте, среди известных артисток, пьём! А он там курит в машине. Так ему и надо! Ему хуже, чем нам. Не бойся, сегодня всё выясним, ещё и повеселимся. Какой ты молодец! Конечно!! Модный человек, успешный, и ещё так влюбился, что за ним следят! Это супер!
- Макс, а Ей всё это ничем не угрожает?
Макс скривил губы, прищурился и подумал секунд пятнадцать.
- Да вряд ли, - наконец сказал он. - Если бы она знала или чувствовала что-то подобное, она бы предупредила тебя, ты сам сказал. И ты бы что-то уже почувствовал, если бы что-то было не так. - Макс прищурился и заулыбался. - А ты здорово влюбился, Саня! Расскажи про неё. Знаешь, как мне интересно!
- Ма-а-кс! Я ещё выпью и расскажу, а сейчас...
- Да перестань ты! Мне она сама не сильно-то интересна. Мне она заочно не очень-то нравится. Я с ней знакомиться, ну-у, фактически знакомиться, вообще не хочу. Я её твоими глазами увидеть-то не смогу. Ну что?! Увижу женщину, от которой моего друга трясёт, из-за которой он мучается. Зачем мне её видеть? Лучше ты мне про неё расскажи. Это интереснее. Мне ты интереснее! А та, которая тебя мучает, совершенно...
- Ты что? Мучает?! - не выдержал я. - Да ко мне никто и никогда с таким вниманием не относился. Она настоящая! Она такая настоящая...
- Саня, ты не понял меня! Настоящая, настоящая! Заладил! Мне настоящего не надо. - Макс говорил более чем серьёзно. - Я знаю, что такое «настоящее». И я про это слушать не хочу. Вот смотри... сижу я три дня назад на кухне. Ночью. Выпили за ужином немного. С мужиками выпили... Немного! Приехал домой, сижу на кухне один, пью чай, трезвею. И вдруг чувствую, неожиданно и очень сильно чувствую, что жизнь-то реальна, понимаешь! Жизнь - реальная штука! - Я редко видел Макса таким серьёзным. - То есть я сижу на кухне, пью чай. Вот кухонная мебель, плита, холодильник, окно, за окном темно, там ночь. Мне уже больше тридцати лет. Я реальный!!! Мне нужно утром, к десяти, поехать на встречу, обсудить цены на бетонные блоки. Мне их надо много, буду просить отдать мне их дешевле. Бетонные блоки, блядь! Понимаешь?! Они реальные. Не плохие, не хорошие, а реальные. А я сижу на кухне, пью чай. Пью кипячёную воду с сухими листьями... Саня, жизнь реальна! Я это понял и так... обломился!.. Потому что... Ну не ради ЭТОГО же всё?! Ты только не упрощай то, что я тебе сейчас сказал. Я сказал тебе, что жизнь реальна! Это не значит, что жизнь бессмысленна, что всё ерунда и мы занимаемся всякой фигнёй. Нет, Саня! Это слишком просто! А вот то, что жизнь реальна... РЕАЛЬНА! Это страшнее... Вот я и приехал... А у тебя тут слежка, любовь, Москва!!! Саня, ты даже не знаешь, какой ты счастливый.
- Я счастливый?! А жизнь реальна?! - Я сказал это вполне спокойным голосом. - Макс, почему это звучит у тебя, как упрёк мне? Я почему-то даже захотел тебе сначала возразить, что, дескать, я не счастливый. Почему-то если кто-то говорит, что, мол, ты счастливый, нужно обязательно оправдываться. Что нет, я не счастливый, или счастливый, но у меня на самом деле то и сё, и ещё чего-нибудь болит. А если мне ответят, что у них тоже болит, то я скажу, что у меня болит всё равно сильнее...
В этот момент нам принесли мохито. Мы чокнулись, кивнули друг другу и выпили по несколько глотков.
- Ну, продолжай... давай... - поторопил меня Макс.
- Так вот! Я не знаю, счастлив я или нет. Даже когда мне бывает очень хорошо, я же не знаю, счастье это или нет. Может быть, это оно самое и есть. Но я-то этого не знаю! Мне-то кажется, что, может быть, бывает ещё намного лучше. А так мне хорошо, но как-то конкретно.
Разве это счастье? Я не помню вообще, чтобы я был счастлив. Мне бывало очень хорошо, и даже очень, очень, очень хорошо. Но счастлив?.. Я помню, как я поступил в институт. Я сдавал экзамены, волновался, а до этого ходил в институт, смотрел, потом подавал документы и думал: «Неужели я буду студентом, таким же, как вот эти чудесные люди, которые сидят в аудиториях и курят в коридорах!» Мне не верилось! И вот я читаю свою фамилию в списке поступивших. Наступило такое облегчение! Я позвонил, обрадовал родителей, вышел из института на улицу и пошёл. Было лето, я купил мороженое. Я шёл, в моей жизни кончился большой этап. А впереди!... Свобода, интересные дела и люди, прекрасная жизнь! Я шёл, и мне было очень-очень-очень хорошо! Но если бы я тогда мог знать, что лучше мне в жизни уже не будет, то, может быть, я тогда мог бы быть счастлив? И теперь мог бы сказать, что я знаю как это и что это такое.
Макс слушал очень серьёзно и внимательно. Если бы не дурацкая бородка, можно было бы сказать, что он прекрасен, такое внимательное и острое было у него лицо... в этот момент... Наши сигары погасли и мы, не сговариваясь, стали их раскуривать снова.
- Макс, вот ты говоришь, что жизнь реальна? Конечно!!! Жизнь гиперреальна! Вот я влюбился, но когда я смотрю на Неё, я же вижу Её реально. Мой взгляд не замутнён, я не как в тумане. Я вижу Её реальнее, чем кто-либо. Она очень красивая! Она такая красивая, что я даже не знаю, чего я хочу. Я Её так люблю, что ничего не могу хотеть. Но я шёл на встречу с Ней в прошлый раз и думал: «Если бы можно было держать Её за руку и разговаривать с Ней - всё! Мне больше ничего не надо. Я больше ничего не хочу. Потому что, а что может быть больше, чем сидеть рядом с Ней и держать Её за руку?» И вот мы встречаемся, сидим друг напротив друга. От моих глаз до Её глаз сантиметров пятьдесят-шестьдесят, не больше. Вот Её руки на столе... Мои тоже на столе. И, вдруг, Она касается моей руки, а потом я кладу свою руку на её руку... И мы так сидим!!! Но как только это произошло, как только моя рука легла на её руку... Прямо в эту секунду мне ЭТОГО стало недостаточно. Сразу! Видишь, ни одной секунды счастья! И стало только ещё труднее и больнее...
- Это потому, что ты влюбился, Саня! По-настоящему... А я вот не влюбляюсь, Саня! Вообще!!!
Я знал Макса уже больше десяти лет. Мы познакомились, когда я уже заканчивал институт, а он учился на третьем курсе. Нет! Он учился не со мной в одном институте. Он учился вместе с моей тогда будущей, а теперь бывшей, женой. Они учились на экономическом. Он уже успел отслужить в армии, как и я. Мы подружились сразу и сильно... Макс влюблялся постоянно и совершал в связи с этим массу экстравагантных поступков, всегда талантливых.
Вдруг к нам подошёл менеджер заведения и указал на человека, который стоял у входа в зал. Он был одет в цветную кофту и джинсы, которые были заправлены в короткие зимние сапоги.
- Господа, - сказал менеджер, - у того господина, - он указал на человека в кофте, - для вас что-то есть. Он хочет вам что-то отдать. К сожалению, он так одет, что мы попросили его подождать у вхо...
- О-о-о! - неожиданно громко сказал Макс. - Ну надо же!
Макс бросился к этому человеку, подбежал к нему, радостно пожал ему руку и увёл из поля моего зрения. Через минуту он вернулся, неся в руке свой новый портфель.
- Саня! Это таксист, который нас вёз сюда. Представляешь, я-то портфель кинул на заднее сидение и забыл. С тебя толку нет, ты сейчас можешь голову где-нибудь забыть, невменяемый... А он увидел, и, видишь, вернулся. Денег взять не захотел. Кое-как я его уговорил. Во какие люди бывают! Смотри, какой мужик! Хотя коренной москвич! А ты говоришь...
19
Удивительно! Как же так? Максу портфель вернули. Что он за человек такой? А мне перчатки не вернули. Симпатичный и очень приятный таксист, он видел, где я вышел. И ясно было, что шёл я в ресторан. Он мог бы завезти мне перчатки. Нет! А Максу портфель привезли. В чём тут дело?
Мы допили мохито, и я наотрез отказался пить ещё. Я просто не хотел больше пить, ну-у... не было жажды. К тому же я понял, что почему-то меня не берёт. Нужно было перейти на крепкие напитки, но здесь не хотелось оставаться. Оставаться смысла не было. Зачем? Вот-вот должны были добавить громкости звука. Заведение заполнялось. Конечно, ещё не подъехали сугубо ночные жители, но какой интерес наблюдать за ними? Люди, которые выходят в ночной московский рейд, очень целенаправленны. Цели, конечно, бывают самые разные, но когда у человека есть цель, он плохой компаньон для двух парней, которым за тридцать и у которых нет определённой цели на эту ночь. Им просто хочется утомить себя так, чтобы уснуть сразу и без сновидений.
- Ну-у-у, так не пойдёт, - сказал Макс и откинулся на спинку стула. - Я один не могу веселиться. Саня, я так рвался к тебе в Москву, думал, как мы тут... - Макс сжал кулаки и потряс ими, - а ты... Философствовать я мог бы и дома. Тут смотри сколько возможностей, а ты сидишь кислый.
- Только не скажи сейчас, что я зажрался, ладно?
- Конечно зажрался. Ты представь себе, сколько людей, если бы они могли сюда попасть, были бы счастливы, что... просто сидят в таком классном месте, среди знаменитых людей. А для тебя это уже так, ничего особенного. Конечно зажрался!
Лет пять назад я отдыхал летом в Сочи. Тогда я только начал зарабатывать и решил провести лето у моря, пригласил бывшую свою жену, чтобы она приехала с сыном. Отдых получился довольно напряжённым, но мы, то есть моя бывшая жена и я, демонстрировали сыну идеальные взаимоотношения. Те, кто наблюдал за нами, могли бы подумать, что мы чудесная неразлучная пара. А мы гордились собственной выдержкой и благородством. Внешне всё было весьма трогательно, но не случилось такого вечера, как в американских фильмах, когда после разрыва мужчина и женщина вновь встречаются, где-нибудь на побережье, проводят длинный день... Вот они где-то весело обедают и игриво бросаются друг в друга скомканными салфетками или листьями салата, потом купаются и резвятся в волнах, вслед за этим катаются на каруселях или стреляют в тире, среди музыки, вечерних огней и радости приморского городка, а потом на закате открывают бутылку шампанского в гостиничном номере, и он спрашивает шепотом, взяв её за плечи: «Тебе не кажется, что нам стоит попробовать ещё раз... всё начать с начала?» Ну а потом... понятно!
Макс тогда приехал ко мне в Сочи. Ничего не сказал и сделал мне сюрприз...
Поздно вечером мы услышали жуткий шум и громогласную возню в коридоре гостиницы. Я сидел у телевизора и дремал, сын спал, моя бывшая лежала с ним рядом и читала. И вдруг крики, шум. Я выскочил из номера и увидел. Макс прорывался через охранников - и прорвался... Видимо, он столкнулся с сопротивлением ещё внизу, но смог пробиться и увлёк охранников за собой. На голове у него был колпак, синий, с блестящими звёздами. В одной руке он держал большую бутылку шампанского, а в другой много воздушных шаров. Шары заполнили собой всё пространство коридора. Они поминутно лопались, и их лохмотья повисали на нитках. Макс был весь красный, пьяный и очень решительный. С ним было несколько пьяных девок. Они хохотали и тоже были с какими-то элементами костюмов. Одна, например, была наряжена Красной Шапочкой. Макс обрадовался, увидев меня, а я его предал. Я отрёкся от него и даже поругал Макса. До сих пор не могу себе этого простить! Хотя меня можно понять. Я целых две недели изображал благородство... в начале августа... в Сочи! А тут влетает комета свободы и необузданности...
- Ну а куда поедем? Чего так сидеть-то? - спросил Макс. - Саня, не кисни! Я сегодня встал, если смотреть по московскому времени, часа в четыре утра. Если такая вечеринка будет и дальше, я усну. Если в Хемингуэев сегодня не играем, то дай мне тогда найти любовь. Не мешай мне. А то ты-то сейчас в угаре, на тебя сегодня надежды нет. Или давай уже пить. Просто пить! Но надо решить, что делаем. Я бы поел чего-нибудь с удовольствием, только не здесь.
Он выкурил свою сигару едва на треть. Мы попросили счёт и ещё по 50 текилы. Выпили, Макс заплатил, аккуратно завернул остаток сигары в салфетку и протянул мне.
- Возьми, Сань, положи в карман пиджака.
- Я твою сигару докуривать не буду.
- А я и не предлагаю. Это моя сигара! Я её до утра буду курить. Положи её к себе в карман, а то я раздавлю её у себя. А ты аккуратный.
- Не положу. От неё весь пиджак провоняет табачищем.
- А мне её что, в руках держать, что ли?
- Макс! А портфель?
Макс хлопнул себя ладонью по лбу, взял портфель, положил сигару туда и встал, чтобы идти.
- Погоди, - остановил я его, - присядь. Давай обсудим, куда идти сейчас. Чем метаться по морозу, давай в тепле наметим маршрут.
- Давай, - Макс сразу сел.
- Чего «давай»? Надо решить, чего ты ещё хочешь.
- Саня, так тоже не пойдёт, - серьёзно сказал Макс. - Если ты вообще ничего не хочешь, давай разбежимся и ляжем спать. А то ты будешь меня сопровождать с кислой рожей, типа собаку выгуливать. Зачем мне такое веселье?
- Правильно, Макс! Извини... Хорошо... Я думаю, просто, куда лучше всего можно заехать. Я бы сам хотел немного ещё выпить. Но немного! Мне утром надо быть в отличной форме. Мы договорились с ней утром созвониться. - Моё сердце скакнуло вверх и так и замерло на пару секунд от радости. Я вспомнил наш разговор по телефону. Она попросила меня позвонить ей! Она знает, что я её люблю! Сердце вернулось на место, и я смог говорить дальше. - Сейчас такое время, что вот-вот всё только начнётся. Можно успеть в какой-нибудь клуб на концерт, можно... туда, где танцуют, но там громко, а я не хочу сорвать голос, перекрикивая музыку. Можно в казино. Можно поиграть в бильярд, в боулинг...
- Саня, сейчас всего этого добра в каждой деревне полно. Казино, бильярд, боулинг! Сказал, тоже мне! Боулинг! Туда же ходят, типа это спорт и типа это полезно. Курят, пьют, а сами думают: «Мы занимаемся спортом и следим за собой». Такие лица у всех серьёзные в боулинге... Стоит какой-нибудь боулингист, жопа и пузо как шары, ещё держит шар, сигарета в зубах, щурится, и такую позу примет, мол, сосредоточился...
- Не нравится боулинг? Наплюй. Давай в баню поедем.
- В баню? Не-е, я там усну сразу.
- Хорошо, пошли на стриптиз.
- Саня, какой стриптиз? Ты за кого меня принимаешь, я не из моря вернулся и не из тюрьмы вышел. Пошли на концерт.
- Пошли, но только немедленно. Встали и пошли.
Мы так и сделали. Было начало двенадцатого - обычное время, когда стартуют концерты в клубах по пятницам вечером. Но чаще всего они немного задерживаются. Народ клубится, ждёт... А потом выходят музыканты...
Хорошо, что Макс выбрал концерт. Я давно не был на концерте. Одно время каждую неделю ходил на какой-нибудь клубный концерт и поражался тому, как много всего происходит в Москве.
Концерт! Это здорово! Я люблю концерты...
Я люблю ходить в кино... Очень люблю, когда начинается фильм, звучит громкая и хорошо знакомая музыка, на экране красивая заставка - визитная карточка кинокомпании, потом тишина, тёмный экран, появляются буквы и звучит голос, например: «Кинокомпания „Парамаунт пикчерс" представляет...» И в зал врывается музыка и краски начинающегося фильма: Нью-Йорк весь в огнях, и летит вертолёт... Радость предвкушения переполняет всё туловище... как в детстве...
Мы подошли к гардеробу и подали номерки. В этот момент нас окликнул менеджер ресторана:
- Господа! Вы тут забыли... - он держал в вытянутой руке бордовый кожаный портфель.
20
Мы вышли на улицу. Мы покинули заведение и на наше место пустили двух молоденьких девиц и парня. Они радостно заскочили с мороза в тепло, а мы пошли по улице. Мерседес двинулся за нами.
- Действительно не скрывается. Дурак какой-то! Пошли, Саня, - сказал Макс, глядя на Мерседес.
Мы прошли ещё немного и поймали машину. Я решил, что вернее всего будет поехать в «16 тонн», старый клуб, где обязательно каждую пятницу и субботу были концерты и где можно было не бояться нарваться на что-то уж совсем юношеское. В смысле на какую-нибудь тинейджерскую музыку.
Мы снова ехали по Москве. За тот час с небольшим, который мы просидели в тепле, морозец слегка усилился, снег лениво и витиевато падал, лениво и не густо. Снегоуборочные машины уже выползли в город... Но город ещё и не думал засыпать. Москва светилась всеми огнями и шевелилась тысячами машин. До Нового года оставалось почти три недели, но уже везде виднелись признаки ожидания этого праздника. В сущности, зима только началась, снег пролежит ещё четыре месяца, а Москва уже устала от зимы... и, быть может, поэтому так отчаянно веселилась...
Мерседес преследовал нас, но я к нему как-то привык, да и Макс был со мной, я чувствовал себя в полной безопасности... спокойно себя чувствовал.
Мы кое-как пробились в клуб. Был концерт какой-то шведской группы с английским названием. Это название мне ничего не сказало, но народу было много, причём народу, который знал, на что идёт. Москва! Здесь всегда найдётся несколько сотен фанатов чего угодно.
На первом этаже клуба сидели немногочисленные любители пива и смотрели какой-то спорт по телевизору.
Все остальные ломились наверх. Мы ещё толкались внизу, когда услышали, что концерт начинается. Сначала раздались громкие крики - видимо, на сцену вышли музыканты, - а потом зазвучала музыка. Мы поспешили.
Мы не стали протискиваться поближе к сцене, а застряли в середине зала, плотно зажатые со всех сторон. На сцене стояли два совсем юных... парня. Худые, с покатыми плечами, сутулые, странные... Они оба стояли за пультами и клавишами, в зал не смотрели, не двигались в такт музыке. Нет! Было видно, что они выполняют сложную и ответственную работу. Музыка была очень мощная.... Первая... (Назвать это песней нельзя. Композиция?.. Тоже как-то не хочется. Вещь? Да какая же это вещь? Скорее произведение!) Первое произведение закончилось, и публика поприветствовала музыкантов очень тепло. Макс проорал мне на ухо, что попробует раздобыть выпивку, и стал пробиваться в сторону бара...
Один из музыкантов отошёл от своего пульта и взял в руки гитару, другой, в камуфляжных штанах, маечке со шведским флагом, с тонкой длинной шеей и маленькой коротко стриженной головой, стал говорить что-то по-английски. Публика понимала, что он говорит. Он два раза, видимо, пошутил, они два раза посмеялись. Я подумал: «Да-а, надо бы подтянуть английский, обязательно надо! А то уже только ленивый этого языка не знает».
Я изучал английский в школе и институте, но... недостаточно. За границей я говорил и даже мог полистать газету... на английском языке. Но шутки я не понял.
Я стоял, плотно зажатый молодыми людьми. В смысле, конечно, я не старый, просто люди вокруг меня были моложе... и музыканты на сцене тоже. Коротко стриженный закончил говорить и началось второе произведение. Очень красивый, мощный и низкий звук ещё сильнее спрессовал публику. Вступление было поразительно впечатляющим. Потом вступила гитара и пронзила меня в самое незащищённое место... следом вступил электронный бас и пошли ударные... «Ни хрена себе, скандинавы!» - подумал я. Мне очень нравилось! Очень сильно!.. И тут парень с длинной шеей запел... У него был слабенький, но чистый голос... Он пел прекрасно... Точнее, он пел как надо! Как мне в тот момент было надо...
Мы нашли судно Макса уже под утро... Ветер снова стал свежим, и нам приходилось работать изо всех сил... Посудина Макса доживала свои последние часы. Она сильно накренилась и просто дрейфовала, вся избитая штормом. От мачты ничего не осталось, стёкла ходовой рубки были разбиты, шлюпки, видимо, сорвало и унесло... Мы три часа, страшно рискуя и замерзая от ветра и брызг, снимали экипаж и всё самое ценное научное оборудование с обречённого судна. Макс, конечно, последним покинул умирающий корабль. У него была забинтована голова, густая борода лопатой с висящими в ней ледышками и... безумно усталые глаза.
Мы спасли всех. Двенадцать человек: восемь моряков, включая Макса, и четырёх учёных. Они были окоченевшими и смертельно уставшими. Моя команда занялась всеми, кроме Макса. Макс, едва держась на ногах, остался на мостике.
Мы легли на обратный курс. Я связался с землёй, сообщил о спасении Макса, наплевал на гордость и запросил помощь сам. С нашей машиной мы имели массу шансов не добраться... никуда. Потом Макс и я спустились в мою каюту, я достал бренди из сейфа и протянул бутылку Максу. Он молча открыл её и стал пить из горлышка. Он сделал пять изрядных глотков. Он пил бренди, как остывший чай, потом оторвался от бутылки, вытер бороду рукавом свитера и протянул бутылку мне...
- Саня, держи, - проорал мне Макс в самое ухо и протянул тяжёлый низкий стеклянный стакан.
- Что это? - спросил я про содержимое стакана.
- Виски! - Макс подмигнул мне и чокнулся со мной своим точно таким же стаканом.
- Саня! Я пойду вниз. Это не моя музыка. Я внизу тебя подожду, может быть кого-нибудь запутаю.
- Хорошо-о! Только для меня никого не путай! - проорал я. Под «запутать кого-нибудь» имелись в виду барышни...
Макс кивнул и исчез, а я вернулся к песне, которая звучала и звучала. Молодой швед пел, а я думал: «Если бы я умел сочинять песни и музыку, я сочинил бы эту песню!... И спел бы...»
Только часов через шесть мы заметили первое судно... Небольшой, но совсем новенький шведский траулер первым обнаружил нас. Мы поговорили с капитаном по радио. Моего английского вполне хватило, чтобы объяснить, что пока мы ползём, что в экстренной помощи никто из спасённых

Ответить С цитатой В цитатник

LiveInternetLiveInternet

-Поиск по дневнику

-Подписка по e-mail

-Интересы

-Постоянные читатели

-Статистика

от нашаты пришёл рассказик. попробую в коменты его