Полдень
[...]
И вот нынче, после полудня, проглядывая старые комплекты "Бувильского
сатирика" -- газетки, не брезговавшей шантажом, владелец которой в годы
войны был обвинен в государственной измене, я вдруг начал понимать, в чем
дело. Я тут же из библиотеки отправился в музей.
Я быстро миновал сумрачный вестибюль, бесшумно ступая по черно-белым
плиткам пола.[...]
Над входом в большой зал (или зал Бордюрена -- Ренода), как видно,
совсем недавно повесили большое полотно, которого я еще не видел. Оно было
подписано Ришаром Севераном и называлось "Смерть холостяка". Картина была
получена в дар от государства.
Голый до пояса, с зеленоватым, как это и положено мертвецу, торсом,
холостяк лежал на смятой постели. Скомканные простыни и одеяла
свидетельствовали о долгой агонии. [...]
Этот человек жил только для себя. Его постигла суровая и заслуженная
кара -- никто не пришел закрыть ему глаза на его смертном одре. Эта картина
была мне последним предупреждением -- еще не поздно, я еще могу вернуться.
Но если, не внемля предостережению, я продолжу свой путь, да будет мне
известно: в салоне, куда я сейчас войду, на стенах висит полтораста с лишним
портретов; если не считать нескольких молодых людей, безвременно отнятых у
семьи, и монахини, начальницы сиротского приюта, ни один из тех, кто
изображен на этих портретах не умер холостяком, ни один не умер бездетным,
не оставив завещания, не приняв последнего причастия. В этот день, как и в
прочие дни, соблюдая все приличия по отношению к Богу и к ближним, эти люди
тихонько отбыли в страну смерти, чтобы потребовать там свою долю вечного
блаженства, на которое имели право.
Потому что они имели право на все: на жизнь, на работу, на богатство,
на власть, на уважение и в конечном итоге -- на бессмертие.
Я внутренне подобрался и вошел.[...]
Мужчины и женщины, составлявшие бувильскую элиту между 1875 и 1910
годами, все до одного были представлены здесь, тщательно выписанные Ренода
или Бордюреном.
Мужчины построили храм Святой Цецилии Морской. Основали в 1882 году
Союз судовладельцев и коммерсантов Бувиля, "дабы слить в единую мощную силу
все проявления доброй воли, содействовать делу национального обновления и
противостоять партиям беспорядка..."[...]
Женщины, достойные подруги этих борцов, основали большую часть
патронажей, детских яслей, благотворительных кружков. Но прежде всего они
были супругами и матерями. Они воспитали прекрасных детей, научили их
понимать, в чем состоит их долг и их права, понимать, что такое вера и
уважение к традициям, которые создали Францию.
Все портреты были написаны в темно-коричневых тонах. Живые краски были
изгнаны из соображений приличия.[...] с почетного места в центре
стены на меня устремил ясный взгляд коммерсант Паком.
Он стоял, слегка откинув голову, держа в одной руке цилиндр и перчатки,
которые прижимал к жемчужно-серым панталонам. Я не мог удержаться от
известной доли восхищения [...] Он был просто
красив.
Я отказался от мысли обнаружить в нем какой-нибудь изьян. Но он меня не
отпускал. Я прочел в его глазах спокойный и неумолимый приговор.
И тут я понял, что нас разделяет; мое мнение о нем его нисколько не
затрагивало -- для него это была жалкая психология, вроде той, что разводят
в романах. Но его суждение пронзало меня насквозь как меч, оно ставило под
сомнение самое мое существование. И он был прав, я всегда это сознавал: я не
имел права на существование. Я появился на свет случайно, я существовал как
камень, как растение, как микроб. Моя жизнь развивалась стихийно, в самых
разных направлениях. Иногда она посылала мне невнятные сигналы, в других
случаях я слышал только смутный, ничего не значащий шум.
А для этого безупречного красавца, ныне покойного Жана Пакома, сына
Пакома из Комитета Национальной обороны, все было по-другому: биение его
сердца и глухие шумы всех его прочих органов являлись ему в форме
сиюминутных, отчетливых прав. В течение шестидесяти лет он неуклонно
осуществлял свое право на жизнь. [...]
На стенах висели и другие начальники, и только они. Вот этот
серо-зеленый громадный старик в кресле -- начальник. [...]
Но, готовясь
перейти в бессмертие, они вверили себя именитым художникам, чтобы те
деликатно подвергли их лица тому же углублению, бурению, ирригации,
посредством которых сами они изменили море и поля вокруг Бувиля. Так с
помощью Ренода и Бордюрена они подчинили Природу -- вовне и в самих себе. На
этих темных полотнах передо мной представал человек, переосмысленный
человеком, и в качестве единственного его украшения -- лучшее завоевание
человечества: букет Прав Человека и Гражданина. Без всякой задней мысли я
восхищался царством человеческим.
[...]
Я неторопливо шел по длинной галерее, на ходу приветствуя почтенные
лица, выступавшие из темноты: мсье Боссуар, председатель коммерческого суда;
мсье Фаби, председатель административного совета самоуправления порта
Бувиль; коммерсант мсье Буланж со своим семейством; мэр Бувиля, мсье
Раннекен; уроженец Бувиля мсье де Люсьен -- французский посол в Соединенных
Штатах и поэт; неизвестный в форме префекта, преподобная Мария-Луиза,
начальница Большого Сиротского Приюта; мсье и мадам Терезон, мсье Тибу-Гурон
-- генеральный президент экспертного совета; мсье Бобо -- главный
управляющий военно-морского ведомства, мсье Брион, Минетт, Грело, Лефебр,
доктор Пен и его супруга, сам Бордюрен, написанный его сыном Пьером
Бордюреном. Ясные, невозмутимые взгляды, тонкие черты, узкие рты: громадный
и терпеливый мсье Буланж, преподобная Мария-Луиза -- воплощение
предприимчивого благочестия. Мсье Тибу-Гурон был суров к себе и к другим.
Мадам Терезон стойко боролась с тяжелым недугом. Бесконечно усталое
выражение губ выдавало ее страдания. Но ни разу эта благочестивая женщина не
сказала: "Мне плохо". Она побеждала болезнь; она составляла меню
благотворительных обедов и председательствовала на них. Иногда посредине
какой-нибудь фразы она медленно закрывала глаза, и лицо ее становилось
безжизненным. Но эта слабость длилась не более секунды; мадам Терезон
открывала глаза и продолжала начатую фразу. И в благотворительных кружках
шептались: "Бедная мадам Терезон! Она никогда не жалуется".
Я прошел от начала до конца весь длинный зал Бордюрена-Ренода. Потом
обернулся. Прощайте, прекрасные, изысканные лилии, покоящиеся в маленьких
живописных святилищах, прощайте, прекрасные лилии, наша гордость и
оправдание нашего бытия. Прощайте, Подонки.
(c)
вот он майнд фаг **
хи каааамс :0
ps я наизусть даже выучил vV
***
я тщетно трахаю планшет :\\\\\
