Кто однажды поймет и продумает это, тот перестанет делить людей — на живущих “с верой” и живущих “без веры”, или, во всяком случае, тот перестанет придавать этому условному и неточному делению прежнее значе­ние; и благодаря этому он избавится от многих мнимых проблем, от целого ряда бесполезных парадоксов.

На­против, он поставит новый и чрезвычайно поучительный вопрос: во что же, собственно говоря, верят так называ­емые “неверы”?

И если он сам причислял себя доселе к “неверам”, к “безрелигиозным” или “безбожникам”, то во что же он сам при этом все-таки верил?

Верят все: и тепло-прохладный “свободо­мыслящий”, и воинствующий безбожник, и ожесточенный материалист; верят и социалисты, и коммунисты, и гони­тели христианства...

Но во что же верят те люди, которые верят не в Бога и потому считают себя “неверами” вообще или “безбож­никами”? Они верят во всевозможные небожественные силы и обстояния.

Большинство верит, по-видимому, в наслаждения  или особливо в чувственные наслаждения, во все, что к ним ведет и с ними связано; это для них — важнейшее в жизни; это их цель, это их путь; этому они служат, ради этого они жертвуют всем остальным; здесь у них критерий, по которому они отличают “хорошее” от “дурного”; здесь их “сокровище” их сердце.

Есть такие люди, которые признают и выговаривают это открыто:

- “я хочу земного счастья, наслаждения и спокойствия, ибо это главное в жизни” (гедонизм);

- “я ищу в жизни денег и власти” (мамонизм); “главное в том, чтобы все люди несли одинаковую работу и имели одинаковые права, ибо только тогда они смогут одинаково наслаждаться жизнью, быть равно счастливыми” (социализм);

- “все дело в том, чтобы дерзновенно завладеть земными блага­ми и безоглядно наслаждаться ими” (большевизм);

- “главное в том, чтобы дать массам земные блага и удоб­ства, а для этого надо у всех все отнять (всеобщая пролетаризация) и всех подчинить монопольному работо­дателю (всеобщее хозяйственное и политическое порабо­щение, коммунизм)” и т. д.

Однако наряду с этими течениями есть немало таких людей, которые не выговаривают вслух своей веры и не признаются, в чем же она, собственно, состоит:

- одни из них просто избегают касаться этих вопросов; другие скромно ссылаются на свою внутреннюю неуверенность;

- третьи выдвигают теорию, в силу которой человек вообще не может иметь никакого “достоверного знания” (агно­стицизм);

- иные ссылаются на свое неотъемлемое право — оставаться “безразличными” и на свою обязанность — относиться терпимо ко всякому чужому верованию;

- иные же отступают в сферу проблематического “свободо­мыслия”...

В известном смысле они правы: верить можно только искренно и свободно, а свобода требует веро­терпимости; нельзя принудить человека к той или иной вере; и никто не обязан рассказывать другим людям вслух, во что именно и как именно он верит...

Но нельзя человеку не иметь определенной жизненной цели и жизненной ценности, в которые он верит и которым он служит.

Если бы удалось однажды пронизать все человеческие сердца без исключения таинственным лучом света так, чтобы у всех выступила и въяве обнаружилась главная ценность жизни, составляющая предмет веры, то очень возможно, что все мы просто ужаснулись бы...

Потому что, вероятно, оказалось бы, что большинство людей верит в нечто такое, что не только не обещает им ни блага, ни спасения, но что прямо ведет их к погибели.

Люди живут и верят очень часто в слепоте и беспомощности, и не знают, и не догадываются о том, что человеку над­лежит строить свою веру, а не предоставлять ей расти наподобие полевой травы, и вследствие этого люди очень часто верят, т. е. прилепляются своим мнением, сердцем, волею и делами, служе­нием и жертвенностью к таким жизненным содержаниям, служить которым и идти на жертвы ради которых по­истине нет никакого смысла...

Вот ключ к современному духовному кризису, охваты­вающему все человечество. И овладев этим ключом, и поняв, что происходит в мире, мы не можем не подивиться тому, что современному человечеству, в общем и целом, живется все еще так хорошо и слишком хорошо по срав­нению с теми бедами и страданиями, которые могут воз­никнуть из этого кризиса.

Есть некий духовный закон, владеющий человеческой жизнью; согласно этому закону, человек сам постепенно уподобляется тому, во что он верит.

Чем сильнее и цель­нее его вера, тем явственнее и убедительнее обнаружива­ется этот закон.

Это нетрудно понять: душа человека пленяется тем, во что она верит, и оказывается в плену; это содержание начинает господствовать в душе чело­века, как бы поглощает ее силы и заполняет ее объем.

Веря во что-нибудь, человек постоянно ищет этого предмета, предпочитает его, занимается им и явно, и втайне; человек воображает себе этот предмет, вступает с ним в самые прочные отношения, желает его; этот предмет как бы занимает и поглощает его внимание, его сосредоточенность, его душевные силы.

Вследствие этого душа вживается в этот предмет, а самый предмет, в который она верит, проникает в душу до самой ее глубины. Возникает некое подлинное и живое тождество: душа и предмет вступают в особое единение, образуют новое живое единство. И тогда мы видим, как в глазах у человека сияет и сверкает предмет его веры; то, во что ты веришь, сжимает трепетом твое сердце, напрягает в минуту поступка твои мускулы, направляет твои шаги, прорывается в словах и осуществляется в по­ступках...

Так обстоит всегда.

Если человек верит только в чув­ственные наслаждения, принимая их за главнейшее в жизни, их любя, им служа и предаваясь, то он сам пре­вращается постепенно в чувственное существо, в искателя земных удовольствий, в наслаждающееся животное; и это будет выражаться в его лице и в его походке, смотреть из его глаз и управлять его поступками.

Если человек верит в деньги и власть, то душа его постепенно высох­нет в голодной жадности, в холодной жажде власти; и опытный наблюдатель прочтет все это в его взоре, услышит в его речи и не ошибется, ожидая от него со­ответствующих поступков.

Если он поверит в классовую борьбу и завистливое равенство, то он сам скоро станет профессиональным завистником и ненавистником, и в глазах его отразится черствая злоба, а в поступках— политическое ожесточение и т. д.

Однако тот же самый закон обнаруживается и на благих путях, но с тем различием, что человек будет не “верить”, а “веровать”, и это придаст его вере особую силу и глубину.

Замечательно, что русский язык придает идее “веры” два различных значения: одно связывает веру с потреб­ностью верить, а другое — со способностью веровать.

Верят— все люди, сознательно или бессознательно, злобно или добродушно, сильно или слабо. Веруют же— далеко не все: ибо верование предполагает в человеке способность прилепиться душою (сердцем и волею, и дела­ми) к тому, что действительно заслуживает веры, что дается людям в духовном опыте, что открывает им некий “путь ко спасению”.

В карты, в сны, в гадание, в астро­логические гороскопы — верят; но в Бога и во все боже­ственное — веруют.

В суеверия “верят”, верят от страха и боятся от своей веры; и чем больше боятся, тем сильнее верят, и обратно. Но в то, что подлинно есть, — “веруют”, и от этой верующей веры получают спокойствие и перестают бояться.

“Веря­щие” люди чаще всего не имеют единого и общего им всем духовного предмета, и потому их вера разъединяет их, не создавая ни религии, ни церкви.

Но “верующие” люди имеют единый и общий им всем духовный Предмет; они вступают в творческое единение с Ним, а через это объединяются между собою: слагается религия и церковь.

Важно отметить, что оба эти оттенка, передаваемые глагольной формой, сливаются и как бы исчезают в суще­ствительном “вера”. Вера живет и в том, кто “верит”, и в том, кто “верует”. Она выражает у обоих склонность души видеть в чем-то жизненно главное и руководящее и прилепляться к нему своим доверием и преклонением. Но эта приверженность души поднимает человека на настоящую высоту только тогда, когда она находит себе высший и достойный предмет.

И вот, если закон “отождествления через веру” об­наруживается уже на низших ступенях жизни и веры, то настоящей силы и полноты он достигает именно у верующих людей.

Если человек верует в Бога или хотя бы в божест­венное начало, проявляющееся в земных явлениях и обстояниях, то божественные содержания становятся для него жизненным центром и в созерцаниях, и в поступ­ках, чем-то важнейшим и главнейшим, любимым, иско­мым, желанным и уже в силу одного этого — всегда при­сутствующим в душе обстоянием. 

Узреть с очевидностью лучшее и не восхотеть его, и не осуществить его — почти невозможно для человека; но также невозможно для него осуществить это лучшее и не стать самому лучшим, чем был раньше.

Веровать в Бога значит стремиться к со­зерцанию Его, стре­миться к осуществлению Его воли и Его закона; от этого возрастает и усиливается божественный огонь в самом человеке; он очищает его душу и насыщает его поступки.

На высших ступенях такой жизни возникает то живое и таинственное единение между человеком и Богом, о кото­ром так вдохновенно и ясновидчески писал Макарий Великий : душа становится “вся — светом, вся — оком, вся — радо­стью, вся — упоением, вся — любовью, вся — мило­сердием, вся — благостью и добротою”^*... Естественно, что от такого перерождения души изменяется и внешний вид человека, о чем он сам может и не знать, но что другим людям бывает трудно не заметить.

Кто во что верует, тот тем и живет, и обратно: скажи мне, чем ты живешь как самым важным для тебя, и я скажу тебе, во что ты веришь или веруешь. Ибо человек есть не что иное, как живая целокупность того, чем он живет и что он осуществляет, и притом именно потому, что он это любит и в это верит. Вот почему: “по плодам их узнаете их” (Мтф. 7, 16 и 20).

Русский мыслитель Иван Ильин

Серия сообщений "О вере":
Часть 1 - Мы все верим
Часть 2 - Вера и жизнь
Часть 3 - Не всё заслуживает веры
Часть 4 - Знание и вера
Часть 5 - Источник веры