Великий пост- это время раскаяния, время переоценки каждого всей своей жизни, и не только на поверхности, а именно на глубине – в том пласте нашей души и нашего сознания, где делаем мы наш настоящий выбор, где решаем во имя чего и для чего и как живём.

Так вот, это раскаяние, эта переоценка как бы сформулирована в молитве, которую верующие повторяют ежедневно, по которой они учатся проверять себя и которая, таким образом, является таким духовным и нравственным камертоном.

В прошлых беседах я говорил о первых, так сказать отрицательных прошениях молитвы святого Ефрема Сирина и старался показать, как в каждом из них заключён не просто один из недостатков, но целое измерение, целый пласт зла, постоянно извращающий нашу жизнь.

Сегодня мы перейдём к положительным прошениям. Но для этого напомним всю молитву в целом:

Господи и Владыко живота моего,

Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.

Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми, рабу Твоему.

Ей, Господи, Царю!

Даруй ми зрети моя прегрешения,

И не осуждати брата моего

Яко благословен еси во веки веков.

Аминь.

Мы знаем уже какие, действительно, бездны кроются за этими с виду такими невинными грешками: празднословием, унынием, праздностью, любоначалием. 

Посмотрим теперь, что противопоставляет им молитва Ефрема Сирина, вернее, само христианство, весь христианский замысел о человеке.

Первое, о чём мы просим – это дух целомудрия. Какое это удивительное и прекрасное слово! Обычно оно отождествляется только с понятием половой чистоты. Целомудрие противопоставляется разврату. Но первоначальный настоящий смысл этого слова неизмеримо более глубокий. Оно слагается из двух слов: целый и мудрый.

Может быть, ни одно другое слово не выражается такой полнотой – нечто самое глубокое, самое таинственное и высокое в христианском понимании жизни, как именно это словосочетание.

Целое – это значит противоположное всему частичному, вырванному из целого, отделённому, изолированному от целого - целый, целостный. Да, именно тут в этой жажде, в этом видении целого и целостного – основной пафос христианства.

Всякий грех, всякое зло – суть всегда и, прежде всего, раздрание и нарушение целостности – суть капризный выбор части, чего-то частичного взамен целого.

Всякий грех, всякое зло – это всегда сужение, обеднение, снижение.

Человек, которым владеет страсть, какая бы не была страсть, самые мелкие страстишки до всепоглащающего огня, так называемой большой страсти,  – это человек, потерявший целостность, всего себя, всё своё целое, подчинившее какой-то части, а когда часть заменяет собою целое, становится целым, человек ранен, болен, ущемлён, обеднён.

По христианскому учению о человеке в этом нарушении целостности, в подчинении себя чему-то частичному и состоит падение человека, его грех.

Призыв Христа– это призыв к восстановлению целостности и следование к возврату полной человечности.

Целостность же ведёт к мудрости, и опять нужно понять огромную разницу между умом и мудростью. И преступник, и человек, одержимый страстью, и вообще всякий, сделавший выбор части и частного в ущерб целому, может остаться очень умным человеком.

Говорят даже, что у преступника, всего себя подчинившего злому умыслу, ум действует особенно ясно и отчётливо так же, как и у человека со страшной силой направленного на удовлетворение своей страсти.

 Можно написать очень умную книгу о чепухе и можно быть умным во зле. Но ни во зле, ни в страсти и ни в какой частичности, раздробленности и ущемлённости нельзя быть мудрым.

Мудрость возможна только там, где есть целостность, где ни зрение, ни сердце, ни совесть, ни сознание не отравлены капризом частичного. Целостность поэтому рождает мудрость – целомудрие – целостная мудрость и мудрость целостности.

Вот основа, вот глубинное вдохновение христианского понимания человека и его жизни. Об этой основе, о духе целомудрия мы, поэтому, и молимся в первую очередь, когда от отрицательных прошений великопостной молитвы переводит нас к положительным, ставит лицом к лицу с той полнотой и целостностью человечности, которую мы всё время в себе нарушаем и ущемляем, ущемляем праздностью, унынием, любоначалием и празднословием. Но нужно пойти дальше – к индивидуальной судьбе человека. Нужно понять и почувствовать, что целомудрия мало в жизни вообще или, вернее, что наша общественная и политическая и семейная жизнь тоже отравлена, тоже ущемлены отсутствием целомудрия, т.е. всё той же страстью всё снизить, всё обеднить – всегда и всюду часть выдать за целое и ей, этой части, целое подчинить.

На наших глазах торжествуют идеологии, в самой своей основе отрицающие целомудрие, провозглашающие и навязывающие нам как абсурдную истину, как достижение научного мышления такой частичной, такой безобразно увечный образ человека и человеческой жизни – это свидение человека к материи, к экономике, к производству. Это свидение жизни и истории к борьбе классов, это свидение цели жизни к скучнейшему коллективному, бездушному, безрадостному раю.

Что же всё это, как не отрицание именно целомудрия, как неизменной целостности и мудрости, и потому, как нужен нам этот глубокий вздох о целомудрии, это хотя бы печаль и тоска по нему, это хотя бы всего лишь желание вернуться к нему.

«Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй мне, рабу Твоему», но прежде всего – целомудрия, возможности подняться над всем частным и частичным, над безнадёжной разорванностью всей нашей жизни, над низостью и грязью всех этих унижающих человека идеологий,  над рабством систем и теорий, давно позабывшим о красоте и чистоте, целостности и мудрости.

С этого вздоха начинается раскаяние, с этого ощущения целомудрия, как единственной основе жизни. Тут, в сердце христианского  видения человека, его царского достоинства, призвания.

Протопресвитер Александр Шмеман