Надо валить из этого города. Срочно. Мое болотце стремительно раззрослось до размеров, несовместимых со мной, а значит уже, блин, очень поздно. Привет, меня зовут Кира, и мне очень одиноко. Ранее обозначенные границы болотца, с этими, напечатанными словами обозначились в *большем*. но от этого блять не лучше

плюс еще немного фиолетового, да

чу и xe

План по синему небу и оранжевым фонарям сегодня выполнен. Привет)

Все, сил лишенные, падайте вон там. Есть свободные места.
Все, любовью ослепленные, любите в углу, я вас просто так, по-человечески, презираю. Для прощения вам места хватит.
Охаосевшие, приблизительные и сумасмердящие - ВОН! там есть еще свободные места
Остальным дорога в раюшку, к боженьке.
Оставшимся привет. Привет)

Ребята, а где можно ощутить дух настоящего соревнования, без узкой специализации. Пощупала, а у меня с этим неразбериха какая-то. Тушуюсь, стопорюсь и стесняюсь в размерах до внутреннего болотца. Хотелось бы либо жесткого "в омут", но лучше методом тренировки, эту штуку проработать.

Отец каждый день доносы переписывает, – продолжала она с тихим отчаянием. – А бумаги, с которых переписывает, все в крови. Ему их в Веселой Башне дают. И зачем ты только меня читать научил? Каждый вечер, каждый вечер... Перепишет пыточную запись – и пьет... Так страшно, так страшно!.. «Вот, – говорит, – Кира, наш сосед-каллиграф учил людей писать. Кто, ты думаешь, он есть? Под пыткой показал, что колдун и ируканский шпион. Кому же, – говорит, – теперь верить? Я, – говорит, – сам у него письму учился». А брат придет из патруля – пьяней пива, руки все в засохшей крови... «Всех, – говорит, – вырежем до двенадцатого потомка...» Отца допрашивает, почему, мол, грамотный... Сегодня с приятелями затащил в дом какого-то человека... Били его, все кровью забрызгали. Он уж и кричать перестал. Не могу я так, не вернусь, лучше убей меня!..

Румата встал возле нее, гладя по волосам. Она смотрела в одну точку блестящими сухими глазами. Что он мог ей сказать? Поднял на руки, отнес на диван, сел рядом и стал рассказывать про хрустальные храмы, про веселые сады на много миль без гнилья, комаров и нечисти, про скатерть-самобранку, про ковры-самолеты, про волшебный город Ленинград, про своих друзей – людей гордых, веселых и добрых, про дивную страну за морями, за горами, которая называется по-странному – Земля... Она слушала тихо и внимательно и только крепче прижималась к нему, когда под окнами на улице – грррум, грррум, грррум – протопывали подкованные сапоги.

грипп

Я помню, как обняла тебя внутри теплого телеграфа города Анапы, где когда-то совершала бегство в теплую квартиру моего всегда любимого. Я люблю тебя. Наш ребенок был бы самым важным, а важным стало совсем другое. Колбасись и выворачивайся, предоставляй свою внутренность, надейся на кого-нибудь. Я буду с тобой всегда. Даже если ты об этом забудешь. И особенно, если ты мне не веришь. Я умею любить не только тебя, но ты это поймешь, если не уже. Кочующая искренность и есть ложь. Мяу кис ми.

Я предаю запечатленности свои воспоминания о тебе, королева радуг и подруга духов, моя сибирская сестричка. Никогда не станем друзьями, хотя я с удовольствием оставлю тебе свой браслет и десяток моих стереотипов. Можем о них поспорить, за чашечкой цикория, в душной предстранной поездке, где вроде бы все нормально, только шарики звенят друг о друга. Наше с тобой сигаретное молчание, расценишь как некачественный бред, я обижусь и поплачусь моим вторичным сестричкам. Люблю тебя.

Я помню, как я обнимала тебя, моя родная. Я помню только начало твоей песни, где только одно слово, остальное звук, в котором так тихо, как, в мучающей меня воспоминаниями, утробе. Я знаю, что когда услышала тебя, успела только начать чувствовать, что я сама утроба. Гордыня созвучна мне, но и тебе тоже. Нас торкает от нашей фундаментальности. Я тащусь от основ и материальности. Благость разливается по мне, когда я представляю себе наши с тобой женские возможности. Я воздерживаюсь, но храню тебя, моя мертвая, дарующая жизнь, Гея. Спи своим оживляющим сном. Спасибо, что сообщила о себе.
гея. Гея. геЯ.

Я помню, как ты рассыпался взглядом и роскошными улыбками. Теребил мою совесть, но совсем не трогал внешнее женское, а внутреннее вообще не трогал и был прав. Пусть шебуршит и полумучается-полумчится. Мои кустарные, по признакам обретенные эмоции, детством наполненные и сомневающиеся, конечно жили там вместе с нами, хотя и так все ясно.

Я помню, как сквозь тернии, без звезд и привилегий, погоняемые чертом, отшлепанные шивой и пропадающим светом от фонарика мы подгоняли друг друга, не забывая радовать тебя и себя вином и морем.

Скользим попой по грязи, никаких князьев не знаем, желаем друг другу удачи и держимся шума. Справа берег и верная смерть, снизу ночь и заветная твердая тропа, а впереди, помимо озвученного, желание поцеловать тебя в какую-нибудь конечность а потом уж раствориться в наполненности. Хотя носки сушаться теперь на батарее, а свитер уже забыт.

Я помню, как ты, перепутав сцену, уплывал декорацией мальчика-пустыни под живое жующее чмоканье краснодарских МГУшников. Даже мой любимый мим не смог превзойти тебя в пронзительности и захватить мое нетренированное внимание.

" Интересно, а какова тепловместимость нашей планеты?" - спросил мальчик у своей бабушки, хотя уже четырнадцать лет был ей совсем чужим и учеником. Я почти вернулась, потому, что под твоим капюшоном была такая густая (но моя) надежда, что захотелось вырваться, а потом уснуть, ты знаешь. Поезд ехал к морю, а мои попутчики были для меня тогда просто людьми, хотя я, ежедневно, вместе с зубной пастой втирала себе преданность хотя бы к половине из них. Они сдерживали улыбками свою пока несмелую свободу, а мне хотелось в том же порыве плакать, так как я предаю то, за что хочу держаться. Я тогда убегала, догадываясь что дело только в скорости, но сомнения вырывались глупыми шутками и чудовищными мимическими картинками на моем лице.

Поезд конечно же проглотил мое тело, а я старалась помнить о том, что я, это то что проглотило тело, а поезд, это то, что проглотил сначала человек, а потом целая страна.

Эй там, хорош! Хочу на море, боль не люблю, люблю что-нибудь более другое. Чмаки-чмаки

Моя большая теплая мама, где ты?
Ты заканчиваешься прямо за следующим поворотом.
Слез со слез я уже неделю
А ты все заканчиваешься и заканчиваешься

Боюсь.

я тихонечко, по волосам, коснулась так, что он заулыбался хитро. помню.

Сегодня Элизабет посещала своих сводных сестер. Наперебой они толковали о нерожденных яйцах, блуждали в своих записках, искали факты даже в бельевых шкафах. Она слушала, смеясь, даже плакала, подтвержадая свою правдивость. Хохоча, эти странные девочки шебуршали конкретикой, пучили из себя мыльные блестящие пузыри.

- Красивые...

Бети всегда права. Даже в этот вечер она улыбалась. Ее страшная улыбка была знакома всему району, всем авторитетным изумрудникам и даже ГО. Хотя ГО уже третьи сутки сочился неизбежностью и давал себя нюхать только самым хвостатым самцам, с самой пахучей ноткой гордости. Будучи кинестетиком, он узнавал таких же, женатых на запахах, с пятого, а может и с первого раза. Но муками, проникался сразу же. Без первой рюмки и без косточек в виноградинах.

Он схватил меня за горло и потряс немножко. Так мало тишины, каждую ее точку заполнил шум. И мы звеним, сияем и молчим. Мой параметр разрушение, мой параметр опустошение. Снова и снова. Чистильщики вариантов в этот вечер хорошо поработали, и мое пустое ничто ослепилось и перестало быть моим.

Горло, Арина и гречка. Хорошо, что смерть сама заморозилась и припорошилась снегом во время того, как хохот разбивал ее. Ну что, рванем к ГОЛОБОМУ морю?

Нас разбудили только сегодня, хотя не спали мы никогда
Я смотрю на себя и ты плачешь
Давай вместе посмотрим на это
Смеятся над войной можно не только сегодня
Она прекрасна и чиста
Я спала со всеми мужчинами, а ты никогда не был им
Я больше и меньше себя, ты мой и я тебя отпущу
Вали ко всем чертям, возвращайся
И мы вместе посмотрим на это
Я убивала свою мать, а она плакала от счастья
Потому что знает
Грязь целовала нас в губы, как самая сладострасная блядь
А мы ржали и ты тоже, и все они вместе с нами
Все всегда боялось
Все всегда смеялось
Я здесь. Ешь меня, если хочешь. Танцуй со мной, если хочешь
Проваливайся в меня, проваливайся еще глубже
Тут слово свобода становится собой
Как и все остальное, конечно
Они говорят, что не понимают и отворачиваются и ты и я их понимаем
Все приобрело свой особый смысл и от этого сводит челюсть.
Хотя больше всего я люблю смеятся

Ребята, год, несомненно крутейший. Недаром я его прожила под знаком "20+1". Псевдодестракшн на второй план уже ушел, а впереди только мы. Спасибо всем, к кому я смогла прикоснуться. Вы необъятные, милые мои. Да и пусть, каждый день будет днем свободы от забот. Всегда причаливайте и отчаливайте, нигде не задерживайтесь. Сия и встретимся славными новыми по-старому. С проступающим, подступающим и просвечивающим всех вас. Ваша Триш.