X

Заповедь шестая известна всем: не убий.
За нее страдают многие. Даже те, кто в жизни никого не убивал. Потому что на Божьем суде она толкуется как и все прочие - расширительно. Виновным по ней признаются не только те, кто своими руками убивал других людей, обагряя свою душу чужой кровью, но и те, кто вольно или невольно наносил окружающим травмы: физические или душевные, все равно. По этой статье виноваты даже те, кто желал другому смерти. Произнесли вы обиходное: "Чтоб ты сдох!", подумав при этом, что действительно желаете смерти кому-то, пусть даже очень злому и нехорошему человеку, так с вас уже и спросится за это. Правда, не так строго, как если бы вы приставили к виску его пистолет и нажали курок, но все равно спросится. Ибо только бог, дарующий нам жизнь, имеет право ее отнять.
Также поступили и со мной. Я тоже никого не убивал, я даже никого не изувечил за всю свою жизнь. Поскольку не был ни автомобилистом, ни милиционером, ни охотником, ни хулиганом, ни крановщиком, ни врачом, ни кем-то еще, кто может хотя бы случайно нанести травму другому человеку. В этом я был чист. Но я дрался.
Пусть всего несколько раз и те по молодости, но я бил или пытался бить другого человека, пытался нанести ему удар. И здесь на суде не разбирали- прав ли я был, или не прав. Я дышал злобой во время тех драк, и теперь мне это ставилось в вину.
Припомнили мне и другие случаи злости. Когда я желал людям, обидевшим меня, всяческих неприятностей и даже смерти.
Валерий, монотонно зачитавший все эти случаи, спросил у меня, не хочу ли я еще чего добавить.
И я ответил, что полностью признаю свою вину во всех этих эпизодах и единственно опасаюсь, как бы обвинение чего-нибудь не пропустило. И поделился своими сомнениями о двух случаях из своей жизни, когда две разные женщины, в разное время пользуясь доброжелательным моим к ним расположением, просили принести им некоторое химическое вещество с производства, где я работал. Как выяснилось позднее, обе они, зная про его ядовитые свойства, собирались травить им своих ближайших родственников: одна- отца, другая- брата, изводивших их своим беспробудным пьянством. Обеим я, естественно, отказал, отравы не дал, но в то же время, надо признать, не попытался разубедить их в подобных преступных желаниях.
Сказав лишь, что желание их глупо, не объяснив при этом всей полноты ответственности за него. Вот я и хотел бы знать, как Высший суд оценит подобные мои действия.
Валерий молча посмотрел на меня, словно ожидая решения свыше. Но после непродолжительной паузы, поняв, что словесного ответа не будет, сказал:
- Высокий суд, с этим заветом все ясно, и мы переходим к следующему пункту.
Завет седьмой.
По нему мы тоже вынуждены признать нашего подсудимого виновным. Или у него другое мнение?- Валерий вопросительно посмотрел на меня.
- Почему же, я признаю себя виновным и по этому пункту,- после секундного замешательства сказал я.- Это там, в мире живых, как человек, познавший только двух женщин, со второй из которых я к тому же вступил в законный брак, я мог считаться практически безгрешным. А здесь, на суде, где все толкуется немножко шире и немного по-другому, я готов признать и этот грех за собой.
Я понимаю и признаю, что виноват в том, что за свою земную жизнь я не единожды хотел совершить его, этот грех. Я неоднократно оказывал знаки внимания различным женщинам, пытаясь добиться их благосклонности. И однажды, будучи уже женатым, был чрезвычайно близок к окончательному падению- чужая женщина была так близка и доступна, что только неудачное место нашего пребывания в тот момент помешало нам предаться греховной страсти. Так что я, естественно, признаю себя виновным и по этому пункту обвинения.
Ведь ни для Суда, ни для меня самого не будет откровением то обстоятельство, что причиной моего достаточно скромного поведения в прожитой жизни являлось не то, что я вовремя одумывался, вспоминая об этой седьмой заповеди, а то, что я зачастую просто не мог порой добиться желаемого. На самом деле я хотел грешить, и хотел часто. Как всякий нормальный и здоровый мужчина.
Но пусть Суд не считает, что последней фразой я хочу прикрыться от обвинения несовершенством человеческой натуры и ее животными, физиологическими инстинктами. Я в любом случае признаю себя виновным и готов нести соответствующее наказание.
Да уж, хоть я и не помнил своих предыдущих судебных заседаний, тем не менее, я просто нутром чувствовал, что на этом суде бесполезно защищаться и искать себе какие-то оправдания за сделанное на Земле. Здесь нужно каяться. И чем искреннее ты это делаешь, тем больше шансов, что тебя простят. Да и по тому, как внимательно смотрел на меня в этот момент Валерий, я понимал, что тактика моя верная.
И именно в этот момент, когда я чуть было не расслабился, божественное правосудие нанесло мне неожиданный удар. Это был тот самый случай, о котором перед входом в этот зал меня предупреждал Валерий.
- А что подсудимый скажет по поводу Ротмистровой Марины Владимировны?- спросил мой строгий прокурор.
Я молчал.
Я судорожно вспоминал женщину с такой фамилией. Не вспомнил. Попытался вспомнить всех Марин, с которыми был знаком. В памяти всплыло трое. Все они были моими сотрудницами в разное время и в разных организациях. Но насколько я помнил, ни одна из них не носила такой фамилии. Да и две из этих Марин были не краше атомной войны и вряд ли могли вызвать какие-либо желания из тех, за которые меня здесь судили. Ну а с третьей дальше обычного девичьего кокетства с ее стороны и дежурных комплиментов с моей ничего вроде предосудительного не происходило. Поэтому я впервые неуверенно спросил:
- А кто это?
Валерий довольно усмехнулся и сделал какое-то движение пальцами, словно попытался распахнуть ладонь. И в этот момент передо мной появилось изображение в круглом окошке. Я словно глядел в какую-то трубу. Там я увидел женщину в белом халате, видимо врача, которая, сидя за столом, что-то писала. Я смотрел на нее чуть сверху и не видел ее лица. Это продолжалось несколько секунд. Потом женщина, отложила ручку, поднялась и вот тут-то я ее узнал.
Изображение тут же исчезло.
- А я и не знал, что ее фамилия Ротмистрова, - сказал я.- Но, насколько я помню, наши взаимоотношения с ней никогда не переходили черты приличий. В общем-то, их и не было, этих взаимоотношений, мы с ней даже ни о чем ни разу не разговаривали. Двумя словами не перекинулись.
- А хотелось поговорить?- заинтересованно спросил Валерий.
- Да, она мне сразу понравилась, как только я ее увидел,- признался я.
- Вот о том-то и речь,- произнес мой прокурор с довольным видом и отвернулся от меня.
Дальнейшая его речь была уже обращена не ко мне.
- Высокий суд,- начал он,- согласно книге судеб наш подсудимый и упомянутая мной Марина Владимировна Ротмистрова, которая является избранной второй категории, должны были встретиться, и в результате этой встречи должен был родиться новый избранный. И, возможно, не один. Тем не менее подсудимый не проявил никакой инициативы, чтобы это предопределение произошло.
Вот это новость для меня! Я только что не подпрыгнул на месте. Оказывается, эта милая и обаятельная женщина тоже такая же как я, и наша встреча была предопределена свыше. Надо же! А еще она должна была родить от меня ребенка! Потрясно!
Но у меня был контраргумент.
- Высокий суд, я прошу слова,- произнес я, едва Валерий сделал паузу.
Начальник смены посмотрел на меня с неудовольствием.
Но тихий голос свыше произнес: "Говорите".
И я сказал:
- Может, я что-то не понимаю, но мне кажется, что я встретился с этой женщиной слишком поздно. В первый раз я увидел ее в санатории "Сосновое", когда со старшим сыном приехал туда отдыхать и лечиться. Мне было уже сорок, я был уже много лет как женат, и если бы я завел с ней интрижку, да еще и с такими последствиями, как рождение ребенка, то разве бы я не совершил именно тот грех, за который меня сейчас судят. Или для избранных другие законы и связи между ними не являются нарушением завета?
- Закон один для всех,- произнес невидимый судья,- но мы сейчас во всем разберемся. Для этого мы и собрались. Итак, я бы хотел разобраться с самого начала.
Валерий хмыкнул и начал свой рассказ, сверяясь с той самой папочкой, в которой заключалась вся моя жизнь.
Я же вспоминал, как летом 2001 года я встретился с Мариной. Я увидел ее, когда пришел на лечебные грязи, она вышла из дверей служебного коридора и склонилась над столом регистрации, спрашивая о чем-то у дежурной медсестры. У нее была изящная фигурка, темные волосы красиво обрамляли симпатичное личико, и нет ничего удивительного в том, что она привлекла мое внимание. А потом наши взгляды встретились...
Я не знаю, заметила она меня или нет, но мне вдруг стало грустно. Грустно от того, что с этой красивой женщиной у меня ничего не будет. Ничего и никогда. Обидно. Женщина нравится, а познакомится с ней нельзя. Потом я еще не раз встречал ее и в лечебном корпусе, и просто на территории санатория. Мне даже стало казаться, что и Марина тоже стала меня замечать, а, может, тому виной был просто мой пристальный взгляд, которым я ее всегда провожал? Не знаю.
А Валерий тем временем рассказывал о Марине. Оказывается, она была на восемь лет младше меня, закончила Миасское медицинское училище, работала массажисткой в санатории "Сосновое" и на момент нашей встречи была замужем и имела, как и я, двоих детей.
После того, как он все это объяснил, я впервые услышал интонации удивления в голосе судьи. Он поинтересовался у Валерия, не напутало ли чего обвинение, заявляя, что эта встреча двух избранных была предопределена, да еще и с такими интересными последствиями.
Валерий пожал плечами и попросил возможности все уточнить.
После того, как ему это разрешили, в зале появилась та же самая красавица, что приходила к нему в кабинет. В руках она держала пластиковый файлик желтого цвета. Мне никто ничего не объяснил, но я понял, что это- моя страничка из книги судеб.
Мой обвинитель посмотрел ее, вернул красавице, исчезнувшей после этого в темноте, и все нам объяснил. Оказывается, наша встреча с Мариной запоздала. На самом деле она должна была состояться на пятнадцать лет раньше - осенью 1986 года. И не встретились мы тогда по моей вине...
В тот год, в апреле, произошла катастрофа на Чернобыльской АЭС. А уже в мае по всей стране мобилизовали тысячи мужчин, обрядили их в военную форму и отправили беззащитных голыми руками убирать и захоранивать разлетевшуюся радиоактивную грязь. Получил такую повестку и я. И вот, согласно книге судеб, я тоже должен был попасть на развороченную АЭС, нахватать там доз, и уже осенью того же года получить путевку в санаторий "Сосновое", где реабилитировали ветеранов Чернобыля. И там-то я и должен был познакомиться с юной медсестрой Мариной. Тогда все могло быть по-другому, ведь мы оба были свободны...
Но мне не хотелось ехать на аварию. В сентябре у меня был намечен отпуск, я взял путевку в круиз по республикам Средней Азии, а в декабре меня ждал Таллин с его узкими улочками Старого города, где в течение месяца я должен был повышать свою квалификацию на курсах новой техники. И все это, такие замечательные экскурсии, променять на радиоактивную пыль и потерянное здоровье?
Вот уж нет! Я сумел отвертеться от этой опасной командировки и уклонился от поездки на АЭС, тем самым изменив свою судьбу.
Вообще-то, Книга Судеб- не закон. И человек волен менять свою жизнь в ту или иную сторону, принимать самостоятельные решения. Но вот за все те изменения, что произошли при этом, отвечать ему придется по полной программе. Потому с меня и спрашивали за не родившегося избранного. Избранных мало. Их трудно сводить друг с другом. Наша встреча с Мариной была запланирована, а я сумел уклониться от нее. Именно это мне ставилось в вину. Именно это имел в виду Валерий, когда говорил, что с таких, как я, спрашивают еще и за то, что они могли, но не сделали.
Пришлось признать свою вину и за это.
Стрелка весов моих заметно отклонилась влево.