Преступник был человек умный,
бесстрашный, сильный, в летах, Легро по фамилии. Ну вот, я вам говорю,
верьте не верьте, на эшафот всходил - плакал, белый как бумага. Разве это
возможно? Разве не ужас? Ну кто же со страху плачет? Я и не думал, чтоб от
страху можно было заплакать не ребенку, человеку, который никогда не плакал,
человеку в сорок пять лет. Что же с душой в эту минуту делается, до каких
судорог ее доводят? Надругательство над душой, больше ничего! Сказано: "не
убий", так за то, что он убил, и его убивать? Нет, это нельзя. Вот я уж
месяц назад это видел, а до сих пор у меня как пред глазами. Раз пять
снилось.
Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в его бледное
лицо, хотя речь его попрежнему была тихая. Камердинер с сочувствующим
интересом следил за ним, так что оторваться, кажется, не хотелось; может
быть, тоже был человек с воображением и попыткой на мысль.
- Хорошо еще вот, что муки немного, - заметил он. - когда голова
отлетает.
- Знаете ли что? - горячо подхватил князь: - вот вы это заметили, и это
все точно так же замечают, как вы, и машина для того выдумана, гильйотина. А
мне тогда же пришла в голову одна мысль: а что, если это даже и хуже? Вам
это смешно, вам это дико кажется, а при некотором воображении даже и такая
мысль в голову вскочит. Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания
и раны, мука телесная, и, стало быть, все это от душевного страдания
отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А
ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот, что вот знаешь
наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты,
потом теперь, вот сейчас - душа из тела вылетит, и что человеком уж больше
не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову
кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то
четверть секунды всего и страшнее. Знаете ли, что это не моя фантазия, а что
так многие говорили? Я до того этому верю, что прямо вам скажу мое мнение.
Убивать за убийство несоразмерно большее наказание чем самое преступление.
Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот,
кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу или как-нибудь, непременно еще
надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. Примеры бывали, что
уж горло перерезано, а он еще надеется, или бежит, или просит. А тут, всю
эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают
наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то
мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте
солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще все будет
надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума
сойдет или заплачет. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии
вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное,
ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли
приговор, дали помучиться, а потом сказали: "ступай, тебя прощают". Вот
эдакой человек, может быть, мог бы рассказать. Об этой муке и об этом ужасе
и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!

..Есть человеческая логика, а есть
космическая. Притча, которая
очень явно показывает разницу между божественным и человеческим:

"Два ангела молодой и старый спустились с небес. Идут по миру. Заходят в одну деревню.
Вечер, темно, холодно, голодно. Стучатся в дом богатого человека. Тот
открывает и нехотя дает им переночевать в своем подвале. На утро
молодой ангел открывает глаза, а старый заделывает стену в подвале.
Идут они дальше. Прошли сто верст. К вечеру пришли к воротам бедняка.
тот открыл, обрадовался, напоил гостей, накормил чем было. Уложил на
печь. Утром молодой ангел просыпается, а в доме беда. Ночью умерла
единственная кормилица семьи - корова.
Идут молодой и старый ангел молча. И молодой спрашивает: чет я не
пойму, в доме негостеприимного богача, ты стену заделывал, а в доме
бедняка, который отдал нам последнее, ты позволил умереть корове.
"Понимаешь - отвечает старый ангел. - В доме богача, я заделал стену,
за которой лежал клад, а в дом бедного человека ночью приходила смерть
за женой хозяина, и я отдал только корову. Не все так, как кажется".

Я поясню это: эти создания тогда только вторгаются в душу нашу
и прирастают к нашему сердцу, когда мы, родив их, следим за ними с детства, не
разлучаясь, с первой улыбки их, и затем продолжаем родниться взаимно душою
каждый день, каждый час в продолжение всей жизни нашей. Вот это семья, вот это
святыня! Семья ведь тоже созидается, а не дается готовою, и никаких прав и
никаких обязанностей не дается тут готовыми, а все они сами собою, одно из
другого вытекают. Тогда только это и крепко, тогда только это и свято.
Созидается же семья неустанным трудом любви.

Слушайте: мы не должны превозноситься над детьми, мы их хуже.
И если мы учим их чему-нибудь, чтоб сделать их лучшими, то и они нас учат
многому и тоже делают нас лучшими уже одним только нашим соприкосновением с
ними. Они очеловечивают нашу душу одним только своим появлением между нами. А
потому мы их должны уважать и подходить к ним с уважением к их лику ангельскому
(хотя бы и имели их научить чему), к их невинности, даже и при порочной
какой-нибудь в них привычке, - к их безответственности и к трогательной их
беззащитности

Танго - это вертикальное выражение горизонтального желания

Григорий Николаевич Теплов (1717-1779), как и все заметные фигуры Века Просвещения, соединял в себе качества государственного деятеля, философа, музыканта, моралиста, экономиста. Теплов прошел путь от сына истопника до сенатора, советника Академической канцелярии, являя собой не совсем тривиальный пример, человека, обладающего одновременно властью, интеллектом и образованием.
Он родился 20 ноября 1717 г. в Пскове в семье истопника, работавшего в архиепископском доме, вероятно отсюда и фамилия - Теплов. По слухам был сыном Феофана Прокоповича, который принимал самое живейшее участие в его воспитании и образовании. В 1738 г. он и еще два «наиболее способных» выпускника школы Прокоповича были сделаны инструкторами в Александро-Невской семинарии. Вместе с тем, он продолжает свое образование в Академическом университете Петербургской Академии наук. В Петербургском филиале Архива Российской Академии наук хранится его студенческое сочинение по естественным наукам, относящиеся к 1741 году. В 1742 г. он был назначен адъюнктом натуральной истории, год спустя то же назначение получил М.В. Ломоносов. В 1743 г. адъюнкт Г.Н. Теплов был отправлен в Тюбинген и Париж для «усовершенствования в науках», но поехал не просто как «стажер», а в качестве воспитателя младшего брата всесильного фаворита графа А.Г. Разумовского Кирилла Григорьевича.
В 1746 г. подопечный Теплова был назначен президентом Академии наук. Несмотря на высокий пост он не имел в Академии большого влияния. Реальная власть принадлежала его наставнику Теплову, получившему звание асессора в 1746 г. Значение Теплова стремительно росло, и он стал в академической канцелярии второй фигурой после Шумахера. Он служил главным связующим звеном между Академией наук и различными правительственными институтами.
Постоянное противопоставление ему в качестве «белых фигур» Миллера, Ломоносова, Тредиаковского вызывает некоторую настороженность. Не может ли быть такого, что эта фигура намеренно затемнялась исследователями, лепившими «светлые образы» национальных героев? Не связана ли эта оценка с социальной ролью Теплова как крупного администратора в академической системе и традиционного российского негативного отношения к любой администрации? Добросовестно приведенный список его научных работ, куда входят сочинения по философии, музыке, медицине, экономике, ветеринарии показывает, что он был не только администратором, принимавшим «политические» решения, но и таким же энциклопедически образованным, талантливым и творческим человеком, как и прославленные академики. Он был почетным членом Императорской Академии наук и академии художеств, почетным членом Мадридской академии, действительным членом Вольного экономического общества и даже некоторое время преподавал наследнику Павлу Петровичу «политические науки».
Теплов серьезно задумывался о реорганизации системы высшего образования, которую он знал хорошо, как никто другой.
Многообразные таланты Теплова были замечены «сильными мира». Он оказался чрезвычайно важной фигурой во время государственного переворота и воцарения Екатерины II. Теплов составил самые главные документы - манифест о восшествии на престол Екатерины II, текст присяги и текст отречения Петра III. «…Все важнейшие акты, изданные в первые дни царствования Екатерины II, принадлежат перу Теплова: в самый день переворота он составил - и, пожалуй, он один только и мог составить в течение какого-нибудь получаса - манифест о восшествии и формулу присяги, и ему же принадлежит составление текста отречения Петра от престола, - акты, в которых каждое слово должно быть обдумано и взвешено.
За верную службу во время переворота Теплов получил 20 тыс. рублей от Екатерины II. В июле 1762 г. он был сделан ее персональным секретарем и сохранял эту должность в течении последующих шести лет. Главной его функцией было получение петиций на имя императрицы, что сделало его центральной фигурой в ее правительстве.
Теплов получал много наград от Екатерины, в июле 1768 он был представлен ею в Сенат, получил земельное владение в районе Выборга, ордена, а в октябре 1776 - и долгожданное дворянство.
Таким образом, пестрая биография Теплова как общественного деятеля оставила заметный след в истории XVIII столетия, однако Теплов как деятель культуры, Теплов-ученый, а тем более Теплов-философ, остался невыявленным, невостребованным, неоцененным. Вместе с тем, его сочинение "Знания, касающиеся вообще до философии для пользы тех, которые о сей материи чужестранных книг читать не могут" начинает собой не только вторую половину века, но и новую эпоху в российском философствовании.
Он умер в 1779 г. и похоронен в Александро-Невской Лавре, неподалеку от школы, где учился в юности.

Любовь проявляется в радостном исполнении желаний того, кого любишь.

Танец - это ведь почти признание в любви....

Один мусульманин сказал: Бог - гора, люди разных исповеданий карабкаются в эту гору своим путем, чтобы достичь вершины.

Женщины! вами вдохновлен этот труд, - проворно писал он, - вам и посвящается! Примите благосклонно. Если его встретит вражда , лукавые толки , недоразумения - вы поймете и оцените, что водило моими чувствами, моей фантазией и пером! Отдаю и свое создание, и себя самого под вашу могущественную защиту и покровительство! От вас только и ожидаю... "наград" - написал он и, зачеркнув, поставил: "снисхождения".

Долго ходил я, как юродивый, между вами, с диогеновским фонарем, - писал он дальше, - отыскивая в вас черты нетленной красоты для своего идеала, для своей статуи! Я одолевал все преграды, переносил все муки (ведь непременно будут преграды и муки - без этого нельзя: "в болезнях имаши родити чадо, сказано", - подумал он) - и все шел своим путем, к своему созданию. Рядом с красотой - видел ваши заблуждения, страсти, падения, падал сам, увлекаясь вами, и вставал опять и все звал вас, на высокую гору, искушая - не дьявольской заманкой, не царством суеты, звал именем другой силы на путь совершенствования самих себя, а с собой и нас: детей, отцов, братьев, мужей и... друзей ваших!

Вдохновляясь вашей лучшей красотой, вашей неодолимой силой - женской любовью - я слабой рукой писал женщину, с надеждой, что вы узнаете в ней хоть бледное отражение - не одних ваших взглядов, улыбок, красоты форм, грации, но и вашей души, ума, сердца - всей прелести ваших лучших сил!

Не манил я вас в глубокую бездну учености, ни на грубый неженский труд, не входил с вами в споры о правах, отдавая вам первенство без спора. Мы не равны : вы выше нас , вы сила, мы ваше орудие. Не отнимайте у нас, говорил я вам, ни сохи, ни заступа, ни меча из рук. Мы взроем вам землю, украсим ее, спустимся в ее бездны, переплывем моря, пересчитаем звезды, - а вы, рождая нас, берегите, как провидение, наше детство и юность, воспитывайте нас честными, учите труду, человечности, добру и той любви, какую творец вложил в ваши сердца, - и мы твердо вынесем битвы жизни и пойдем за вами вслед туда, где все совершенно, где - вечная красота!

Время сняло с вас много оков, наложенных лукавой и грубой тиранией: снимет и остальные, даст простор и свободу вашим великим, соединенным силам ума и сердца - и вы открыто пойдете своим путем и употребите эту свободу лучше, нежели мы употребляем свою!