Привычка приходит как странник, остается как гость и потом сама становится хозяином

Женщины как яблоки. Самые вкусные висят на самой макушке дерева.
Мужчины не хотят лезть на дерево за вкусными яблоками, потому что они боятся упасть и удариться. Вместо этого они собирают упавшие яблоки с земли, которые не так хороши, но зато доступны. Поэтому яблоки на макушке думают, что с ними что-то не так, хотя, на самом деле, ОНИ ВЕЛИКОЛЕПНЫ. Им просто нужно дождаться того человека, который не побоится залезть на макушку дерева.

"Я люблю свою работу. Она очаровывает меня. Я могу сидеть и смотреть на нее часами"

Бурденко улица, 16, офис 21, метро Смоленская

246-54-90


Описание: С 1915 года и в течение долгого времени в этом доме жила семья Флоренских. В шестидесятую годовщину со дня смерти отца Павла в квартире Флоренских создан музей, а на стене дома открыта и освящена памятная доска.
В экспозицию музея-квартиры вошли уникальные фотографии из семейного архива Флоренских, запечатлевшие отца Павла в разные периоды его жизни, начиная с раннего детства. Здесь же представлены и личные вещи Флоренского, среди которых его первое Евангелие, наперсный крест, служебник, молитвослов. В музее также собраны предметы, иллюстрирующие научные интересы отца Павла: его минералогическая коллекция, лабораторные приборы, а также один из первых в России фотоаппаратов, которым он пользовался. Необычным экспонатом музея является трость со специальной лопаточкой на конце: увлекавшийся биологией священник брал ее с собой на прогулку, выкапывал заинтересовавшие его растения, затем пересаживал их в свой сад и изучал. В музее-квартире собраны книги отца Павла, а также журналы и сборники, где опубликованы его научные и философские работы. В экспозиции имеются также предметы, рассказывающие о жизни отца Павла в заключении: фотография Флоренского, сделанная при аресте, фотографии лагерных бараков в Сковородино, куда первоначально был отправлен священник, и Соловецкой тюрьмы, где он находился долгое время. Хранится в фондах музея и фотокопия акта о расстреле Павла Флоренского 8 декабря 1937 года.
Информация: Посещение по предварительным заявкам.

"С душевной усталостью можно и должно бороться. Непременно читай, что-нибудь хорошее, слушай музыку, смотри картины, рисунки. Вообще делай свою жизнь заполненной предметами более достойными. Нельзя опускаться и распускаться, нельзя суживать свой кругозор на одних мелочах жизни"

«Я — романтик. Худой Дон Кихот, который верит в любовь, в честность и верность. Взамен я редко что-нибудь получаю».

Православно думать легко, но для того, чтобы православно жить, необходим труд.

Любила ты, и так, как ты, любить -
Нет, никому ещё не удавалось!
О господи!.. и это пережить…
И сердце на клочки не разорвалось…

А насчет веры, - начал он, улыбнувшись (видимо не желая так оставлять
Рогожина) и кроме того оживляясь под впечатлением одного внезапного
воспоминания, - насчет веры я, на прошлой неделе, в два дня четыре разные
встречи имел. Утром ехал по одной новой железной дороге и часа четыре с
одним С-м в вагоне проговорил, тут же и познакомился. Я еще прежде о нем
много слыхивал, и между прочим, как об атеисте. Он человек действительно
очень ученый, и я обрадовался, что с настоящим ученым буду говорить. Сверх
того, он на редкость хорошо воспитанный человек, так что со мной говорил
совершенно как с ровным себе, по познаниям и по понятиям. В бога он не
верует. Одно только меня поразило: что он вовсе как будто не про то говорил,
во все время, и потому именно поразило, что и прежде, сколько я ни
встречался с неверующими и сколько ни читал таких книг, все мне казалось,
что и говорят они, и в книгах пишут совсем будто не про то, хотя с виду и
кажется, что про то. Я это ему тогда же и высказал, но, должно быть, неясно,
или не умел выразить, потому что он: ничего не понял... Вечером я
остановился в уездной гостинице переночевать, и в ней только что одно
убийство случилось, в прошлую ночь, так что все об этом говорили, когда я
приехал. Два крестьянина, и в летах, и не пьяные, и знавшие уже давно друг
друга, приятели, напились чаю и хотели вместе в одной каморке, ложиться
спать. Но один у другого подглядел, в последние два дня, часы, серебряные,
на бисерном желтом снурке, которых, видно, не знал у него прежде. Этот
человек был не вор, был даже честный, и, по крестьянскому быту, совсем не
бедный. Но ему до того понравились эти часы и да того соблазнили его, что он
наконец не выдержал: взял нож и, когда приятель отвернулся, подошел к нему
осторожно сзади, наметился, возвел глаза к небу, перекрестился и, проговорив
про себя с горькою молитвой: "Господи, прости ради Христа!" - зарезал
приятеля с одного раза, как барана, и вынул у него часы.
Рогожин покатился со смеху. Он хохотал так, как будто был в каком-то
припадке. Даже странно было смотреть на этот смех после такого мрачного
недавнего настроения.
- Вот это я люблю! Нет, вот это лучше всего! - выкрикивал он
конвульсивно, чуть не задыхаясь: - один совсем в бога не верует, а другой уж
до того верует, что и людей режет по молитве... Нет, этого, брат-князь, не
выдумаешь! Ха-ха-ха! Нет, это лучше всего!..
- На утро я вышел по городу побродить, - продолжал князь, лишь только
приостановился Рогожин, хотя смех все еще судорожно и припадочно вздрагивал
на его губах, - вижу, шатается по деревянному тротуару пьяный солдат, в
совершенно растерзанном виде. Подходит ко мне: "купи, барин, крест
серебряный всего за двугривенный отдаю; серебряный!" Вижу в руке у него
крест и, должно быть, только что снял с себя, на голубой, крепко заношенной
ленточке, но только настоящий оловянный с первого взгляда видно, большого
размера, осьмиконечный полного византийского рисунка. Я вынул двугривенный и
отдал ему, а крест тут же на себя надел, - и по лицу его видно было, как он
доволен, что надул глупого барина, и тотчас же отправился свой крест
пропивать, уж это без сомнения. Я, брат, тогда под самым сильным
впечатлением был всего того, что так и хлынуло на меня на Руси; ничего-то я
в ней прежде не понимал, точно бессловесный рос, и как-то фантастически
вспоминал о ней в эти пять лет за границей. Вот иду я да и думаю: нет, этого
христопродавца подожду еще осуждать. Бог ведь знает, что в этих пьяных и
слабых сердцах заключается. Чрез час, возвращаясь в гостиницу, наткнулся на
бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет.
Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения.
Смотрю, она так набожно, набожно вдруг перекрестилась. "Что ты, говорю,
молодка?" (Я ведь тогда все расспрашивал.) "А вот", говорит: "точно так, как
бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку
заприметит, такая же точно бывает и у бога радость, всякий раз, когда он с
неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву
становится". Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую,
такую тонкую и истинно-религиозную мысль, такую мысль, в которой вся
сущность христианства разом выразилась, то-есть все понятие о боге, как о
нашем родном отце и о радости бога на человека, как отца на свое родное дитя
- главнейшая мысль Христова! Простая баба! Правда, мать... и, кто знает,
может, эта баба женой тому же солдату была.

Но я вам лучше расскажу про другую мою встречу прошлого года с одним
человеком. Тут одно обстоятельство очень странное было, - странное тем
собственно, что случай такой очень редко бывает. Этот человек был раз
взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной
казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать
прочтено было и помилование, и назначена другая степень наказания; но однако
же в промежутке между двумя приговорами, двадцать минут, или по крайней мере
четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько
минут он вдруг умрет. Мне ужасно хотелось слушать, когда он иногда
припоминал свои тогдашние впечатления, и я несколько раз начинал его вновь
расспрашивать. Он помнил все с необыкновенною ясностью и говорил, что
никогда ничего из этих минут не забудет. Шагах в двадцати от эшафота, около
которого стоял народ и солдаты, были врыты три столба, так как преступников
было несколько человек. Троих первых повели к столбам, привязали, надели на
них смертный костюм (белые, длинные балахоны), а на глаза надвинули им белые
колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась
команда из нескольких человек солдат. Мой знакомый стоял восьмым по очереди,
стало быть, ему приходилось идти к столбам в третью очередь. Священник
обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он
говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным
богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней,
Что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще
распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами,
на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать в
последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть. Он
очень хорошо помнил, что сделал именно эти три распоряжения и именно так
рассчитал. Он умирал двадцати семи лет, здоровый и сильный; прощаясь с
товарищами, он помнил, что одному из них задал довольно посторонний вопрос и
даже очень заинтересовался ответом. Потом, когда он простился с товарищами,
настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал
заранее, о чем он будет думать: ему все хотелось представить себе, как можно
скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три
минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, - так кто же? Где же? Все это он
думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина собора с
позолоченною крышей сверкала на ярком солнце, Он помнил, что ужасно упорно
смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от
лучей: ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты
как-нибудь сольется с ними... Неизвестность и отвращение от этого нового,
которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не
было для него в это время тяжело, как беспрерывная мысль: "Что если бы не
умирать! Что если бы воротить жизнь, - какая бесконечность! все это было бы
мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял,
каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!" Он
говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж
хотелось, чтоб его поскорей застрелили.