Даже если тёща отличный парень, всё равно она злодей.
Таков закон природы. Это как правописание жи-ши и падение ночной еды маслом вниз.
От тёщи народилась сколопендра, что ходит теперь там и сям нагими ногами. С этими бёдрами по всей квартире легко согласиться, но трудно жить. Я ж не мебель бесчувственный.

Вот ещё о ногах. В классической литературе никогда мытьё посуды не считалось прелюдией. И спину чесать - не знак любви. В литературе улыбнёшься загорело и сразу наступает секс. Неземная Любовь находчиво снимает с себя трусы. Сама.
А в жизни ты полночи точишь ногти о тощий хребет царевны, внезапно находишь её спящей и ещё полночи смотришь телевизор нечеловечески печальными глазами. Можно, конечно, кусить нагую ногу, но это неполноценные отношения.

Маша спросила, кем мне приходится маминой мамы мать. Я вдруг вспомнил, что женщины сами себя родят и где-то у истока должна стоять сколопендра в кубе. Стал орать что никем, что мы чужие, что скорей жи-ши упадут маслом вверх, чем я родня ей.
Маша ответила спокойно:
- Раз мне она прабабушка, тебе она ПРА-тёща.

Сразу сделалось понятно. Это архетип вселенской вредности. Праотцы учат загорелым улыбкам и лампочки крутить, праматери всегда денег одолжат, а пратёщи летают в ночи на перепончатых крыльях, заглядывают в окно, пугают одиноких ходоков к холодильнику. Если в три утра увидишь на дереве пратёщу, или двух, борщ скиснет, лето кончится в июне, новый провайдер окажется выдающимся козлом.

Вне всякой связи с этой ахинеей, прослушайте, пжст, старинную песню про жызнь.

Когда надо Шопеном расцветить чей-нибудь последний путь, в военном оркестре говорят «Играть жмура».

Если оркестр окружной, там в основном сверхсрочники. По призыву берут только на всякие позорные инструменты – тарелки и барабан, который с колотушкой. Барабанщика, причём, выбирают маленького, чтоб издалека он был похож на юную акробатку, беременную от циркового слона. Потому что юмор.
В нашем оркестре был ещё третий срочник, играл на секунде – здоровенная труба, одевается на человека сверху. Её партию в печатном виде не пересказать – этакое «пук-пук» сиплым баритоном.

Был май. Птицы грохотали позднего Бетховена, трепетные вербы тянули к солнцу зелёные ладошки и не обмыть такую даль и синь казалось преступлением. И вроде не с чего, обычный красный вермут, и музыканты все опытные – но все полегли. Как дети, ей-богу. Даже самогон, вареный на стиральном порошке не давал такого эффекта.

Начало церемонии ещё отстояли, шалашиком. А как процессия поехала, стали падать. Путь за катафалком пестрел трубами, фаготами и телами горестных оркестрантов, будто огромный мальчик-с-пальчик помечал дорогу к дому набором «юный Композитор».

Дольше прочих держался кларнет. Падая, он удачно зацепился инструментом за хлястик барабанщика и так доехал почти до нужной могилы. Рухнул в ста метрах каких-то.
Трубач потом вспоминал, что остановился продуть мундштук, тут на него прыгнуло дерево и заслонило белый свет.
Сильной личностью оказался валторнист. Он маршировал со всеми по дороге, как вдруг обнаружил себя посреди природы, в каких-то праздничных кустах. Где-то за ветвями отдувались и падали друзья, а тут сгрудились трепетные вербы и ещё птицы, со своим Бетховеном. Пробиться к товарищам было нереально. Валторнист лёг в укрытие и стал исполнять военный долг лёжа.
- Как красиво играет в лесу валторна – сказал чуткий к прекрасному барабанщик.

Звук военного оркестра, поначалу сочный и породистый, мутировал в еврейскую свадьбу с солирующей ритм-секцией – срочникам не наливали, соответственно, до кладбища доползли только трезвые тарелки, барабан и секунда, которая «пук-пук».
После всех слов, после прощального салюта им предстояло играть Гимн. Втроём.
Тыща офицеров в праздничном убранстве взяли под козырёк, командующий сделал патриотическое лицо, остальные зажмурились.
- Бдых! – сказал барабан.
- Апчхи! – удивились тарелки.
- Пук-пук – застеснялась секунда.

Потом ещё играли торжественный марш, но после Гимна совсем не сложно оказалось.

Это я не к тому намекаю, что напиться или там 23-го февраля замутить, просто весны, весны охота.

Смотрел передачу про суд. Плакал от торжества справедивости. Там один мальчик мерзко себя вёл с детства, курил табак, плевал где люди ходят, пел матерные песни. А учился так плохо, что после школы всем серебряные, золотые, а ему пластилиновую медаль дали, с надписью «чтоб ты сдох, проклятый двоечник».
Мальчик добывал гормоны роста из окорочков, распух что твой диплодок, стал асоциальным элементом. Поставил под окно БМВ и поехал в Египет загорать. Так делают все асоциальные элементы. Поэтому, кстати, египтяне нас боятся и никогда не нападут. Они думают, тут вся страна такая, хари не влазят в фотоаппарат, сплошь асоциальные, на БМВ, с пластилиновыми медалями за образование.

Пока мальчик прививал бедуинам уважение к России, его авто не скучало. Анонимный Робин Гуд бахнул люк монтировкой и влил в салон полтора куба прекрасного бетона. За всё. За непереведённых через дорогу старушек, за сожранный с двойками в шестом классе дневник и за ночные серенады, за неумение отличить кошку от угонщика. Накопилось у кого-то
Бетон с машиной слились в единое, вышла очень крепкая конструкция, хотя и малопригодная для поездки с женщинами на озеро. Много гастарбайтеров должны были неделю махать перфораторами, чтоб пробиться хотя бы к замку зажигания. Диплодок ходил по Родине загорелый и расстроенный. Он не был совсем бесчувственным, в его сердце жила любовь к технике. Движимый любовью, он живо нашёл капитана разбойничей бетономешалки, что в тот день развозила бетон для нужд мстителей микрорайона. Капитану дали почувствовать себя свадебным бубном, постучали в него, постучали, потом в суд привели. Стали объяснять про частную собственность.

И тут бетономешалкин адвокат, красивенная тётка, солярием прожаренная до хрустящей корочки, достала из сумочки старушку-соседку. Соседкина жизнь состояла из фонедоскопа, тетрадки и массы свободного времени, пенсионерия через стенку всё слышала, её протоколов хватило бы на на тысячу лет тюрьмы диплодокам Москвы и области.

Прокурор, конечно, орал что не надо нам старушек, что подслушивать нехорошо, но там все были живые люди, было интересно.
- Валяй! – сказал народ старушке.
Так вот, у диплодока оказалась невеста и ещё любовница, а у любовницы полюбовник, он-то и устроил акцию, пока капитан бетономешалки пописать отошёл. Вроде бы он. Судья сказала, её это не касается. Главное – капитан не виноват.
Приговор такой:
Капитану бетономешалки впредь велели писать, не выходя из салона.
Бабушке наказали больше не подслушивать и подмигнули двусмысленно.
Полюбовнику пожелали богатырского здоровья и крепости в области бубна.
Только диплодоку судья ничего не сказала, просто посмотрела, как обычно бетономешалки смотрят на БМВ.

Очень хорошая передача. В ней правое дело торжествует над баварским автопромом. В ней человек дороже механических монстров. Особенно спящий человек. А к той сволочи, что всю ночь у меня под окнами бибикала и сверкала праздничными огнями, я нынче приеду на бетономешалке. Спрошу, чего ей не спится.

У синьора Мальдини глаза пожилого бассета. И в перстнях золота больше, чем во всём бюджете Молдавии. Возле его кровати, наверное, ведро стоит, синьор Мальдини туда ссыпает скромную мужскую красоту на ночь. Потому что спать с гирями на пальцах неудобно.
Нас предупредили: он - театральный художник, а не то, на что похож. Такая версия всем понравилась. Никто теперь не боится, что это мафиозный босс на пенсии, чудной старик, ставит по миру пьессы из жизни простых неаполитанцев.

Синьор Мальдини лично подбирал мне костюм. Называл меня «сынок». Просил не обращаться синьором, просто Чезаре.
- В первом акте ты будешь в белой майке, сынок. В Неаполе летом очень жарко.
И посмотрел вдаль, за шкаф, где примерно Неаполь, Моника Белуччи, папа Бенедикт и прочие равиоли.
Я спросить хотел – А пистолет? – но понял по красным отвисшим векам, как не переношу насилие. Мы, итальянские музыканты, как в Индии коровы, гуляем в майках безоружные и спим поперёк дороги, никто не прогоняет нас метким выстрелом. Самое большее, палкой спросят, нельзя ли тут пройти, осторожненько.

А мандалинист Жора у нас страшно нервный, он двадцать лет грустил по консерваториям, хотел от скрипочки детей родить. Но скрипачей в Латвии больше, чем в Неаполе воров, приходится калымить мандалинистом, хоть название у профессии неприятное и даже двусмысленное.
Мы писали Любимую Тарантеллу синьора Мальдини. Там надо сыграть тройной форшлаг. У Жоры, кроме страшно полезного для жизни образования, ларингит, развод и собака родила 15 щенков. Он не в силах исполнить тройной на мандалине. Может тремоло, трель или четверной. Но шерстистые уши синьора Мальдини хотят чтоб тарантелла была тарантеллой, а не огрызком из Шостаковича. А час записи в симфонической студии дороже, чем родить, вырастить и покрошить в лазанью целый хор мандалинистов. Очень тогда переволновались за нашего. Оператор потом резал форшлаг из всякой мандалинной требухи, спасал.

Я согласился на майку. А Жора встал в третью позицию, сказал, что привык в смокинге.
- Синьор Мальдини спрашивает, есть ли у вас отец – перевела хриплое итальянское недоумение переводчица Нина, толстая и красивая.
- Есть, а что? - ответил Жора голосом буревестника.
По безумию в глазах музыканта стало понятно про ларингит, жену и плодовитую собаку. Как бы делясь пониманимаем, неаполитанец улыбнулся костюмерше. Костюмерша в ответ описалась, но притворилась находчиво, будто из уважения.
- Синьор Мальдини предлагает вам согласиться на белую рубашку с закатанными рукавами – перевела Нина поднятую бровь синьора художника.
- Или что, мне оденут белыя тапки, в чисто неаполитанской традиции? – горестно хмыкнул Георгий. – Впрочем, этого не переводите.
- Молодец – вдруг сказал синьор Мальдини по-русски, без всяких акцентов; цокнул перстнем и вышел.

Я что хотел сказать, 19-го у нас премьера, приходите, если делать нечего. Там слева, в майке, буду я.

У меня в машине январь, мороз и полнолуние. Элекричество замёрзло. Или вытекло всё, не знаю. Подвозил до дома одну талантливую женщину с красивой попой и трудной судьбой, эта трудная судьба, наверное, заразна, передалась генератору.
- Я вам тут не Днепрогес – сказал генератор и повесил трубку.
Его товарищ аккумулятор вначале был прям огурец, клялся дотянуть до леса и дальше, потом тоже соскучился. Сперва потемнели приборы, печка дышала, дышала, потом всё. Последними погасли глаза. Докатился в темноте, используя накопленную инерцию и угрозы небесям в матерной форме. Воткнул лошадь в сугроб мордой, сегодня ходил смотреть, они срослись там в одну Джомолунгму.

Осваиваю общ.транспорт. Очень интересно. Оказывается, в Риге живёт полно людей с красивыми женскими попами. Они медленно ездят в трамвае, долго болтают по телефону и не думают, что за полтора часа можно успеть чего-то построить, посадить и вырастить. Буддистки, видимо.
А у меня две недели репетиций в театре, я сантехнику на гвоздь повесил, буду ездить к обеду - бренчать, болтать, курить и, там, в театральном буфете, ещё такие пироги с капустой, очень психотерапевтические. Чистый парадиз намечается, ей-богу.
Потом, конечно, пойду, раскопаю ледяной гроб, поцелую спящую засранку в лоб, в бампер и куда там ещё она попросит. Потому что карма.
А вообще, надо что-то менять.

В Ленинграде не хватает Надь на всех желающих. А желающие прут и прут, со всей России. Особенно под Новый год.
- «Ты забыл свой веник» - шепчет одиноким алкоголикам ночная паранойя. И просыпаются сердешные, вскидываются по пояс в слезах о той невстреченной, что зимует в Ленинграде, эротично не умеет готовить заливное и млеет от пьяных нахалов с московской пропиской.

Каждый год, 31-го декбря, Петров ездил в аэропорт с берёзовым веником и брал в буфете пять по сто. Всё согласно инструкции по пользованию Барбарами Брыльскими. Петров хотел себе счастья в дом.
Четыре года он просыпался в районном вытрезвителе без денег и с девичьей фамилией. В первый заезд бог прислал Петрову фонарь под глаз, тугой и чёрный, как полезное в пути растение баклажан.
- Наверное, это народный синяк, автор его никому не известен. – объяснил Петров зеркалу.
На следующий год мордобоя не было, зато к груди оказалась приколота вывеска - «Мне в Ленинград». Судя по вычурной «Л», объявление писала непутёвая, но добрая женщна в красных туфлях на голое тело.

Четыре года Петров не мог пройти первый уровень, «Аэропорт и Вытрезвитель». Не хватало опыта, здоровья и патронов. Потом знакомый токарь, знающий дорогу из пьянства в ЗАГС, научил: за пять минут до регистрации глотаешь два стакана спирта. И всё. На контроле ты ещё Алёша Попович, а до самолёта уже донесут. Не в лесу ведь живём. Вокруг такие же как мы, Поповичи.

Сам токарь этим способом с работы возвращается. На его заводе спирт никак иначе не вынести, только внутри туловища. А не ходить домой, жить рядом с бочкой директор не велит. Нечего, говорит, валяться тут. Валяйтесь пожалуйста там, вне территории. Потому перед проходной пролетарии принимают по 0,3, в дрерях все как один Поповичи, а сразу за воротами начинается дорога в глубокий приятный астрал.

В пятый Новый год алкоголик Петров разлепил левое веко и понял – получилось. Вокруг был не вытрезвитель и к лицу склонилась женщина вполне ленинградской наружности.
- Здравствуй, Надя, это я – сказал Петров голосом полевой ромашки. – Ничего, что я к тебе в жилище проник?
- Я не Надя, я Жора – ответила Надя голосом типичного Жоры и сильно ударила Петрова чем-то негостеприимным, судя по низкому звону в голове - сковородой. И потом ещё ударила, невыносимо твёрдой ногой, прямо в район бермудского треугольника. Петров чуть не сделался Фаринелли от такой вдохновенной прелюдии.
В общем, не сложилось у них. Как-то не заладилось с самого начала. И тексты «если у вас нету тёти» и «вагончик тронется» не пригодились, хоть у Петрова было выучено.

Это я не к тому рассказал, что искусство далеко от жизни. Просто у меня, например, есть отличная Галя. С такой Галей весь Аэрофлот с его Надями не манит, хоть ты его с хреном подай, хоть с майонезом. Особенно, после истории с Петровым. Сидите лучше дома, товарищи, жуйте дачные заготовки.
С Новым годом вас.

Ёлку купили короткошерстную, небывалой кучерявости. Туловища не разглядеть за причёской, такая выхухоль.
На углу перекрёстка неопознанный латышский крестьянин выгрузил их целый сеновал. Понатыкал вокруг тайгу, заходишь – тут заросли, бурелом и валежник, там пуща, сям роща, только чёрные совы из чащи на людей свои очи таращат. И в овраге за горою волки бешеные воют. Шишкин, ей-богу.

Раньше на том углу огородные кикиморы всяким укропом торговали с табуреток, потом бомжи черникой и лисичками, а при Штирлице бочка с квасом стояла.
Теперь вот ёлки. В основном бухгалтерского типа, верх худой, задницу не обозреть без бинокля. В честь таких сибиряки зовут своих бухгалтерш – «настоящее таёжное страшилище».
Были также измождённые, кто любит туберкулёзниц а ля Иван Тургенев, могли себе присмотреть. Были плешивые, для тёмных помещений, покусанные, для жалостливых покупателей, кракозябровой породы, уж не знаю для кого. В подарок, наверное. Ещё однобокие, какие в угол удобно задвигать.
И, как водится на филфаке, среди целой дискотеки дефективных студенток скучала одна Елена Офигенная. В неё-то я и вцепился.

Она была гений чистой еловой красоты. Фигура, улыбка, душевный трепет – всё как у Чулпан Хаматовой.
- Она прекрасна – вздохнула Маша. – Давай назовём её Эсмеральда. (Из всех имён Маша умеет выбрать самое нелепое).
- Я буду спать с ёлочкой – сказала Ляля, которой её собственная кровать всё ещё кажется бескрайней.
- Называй её Эсмеральда – поправила Маша.
- Сама ты Эсмеральда, я буду спать с ёлочкой.
Девочки мои очень разные. Общего у них только родители и способность в три предложения сойти от прераснодушия к изощрённому детскому хамству.
- А ты козявка из носа.
- А ты обжора, Карлик-Рот.
- А ты белая кобыла.
- А ты рыжая вонючка.
Обычный человек от таких оскорблений умер бы, не сходя со стула, а эти – ничего. Иммунитет, наверное.
Я сказал детям гав-гав, они стали дружить против меня.

Крестьянин же, нет бы торговать, ушёл кофе пить. У крестьян дурная привычка, когда на них намерзает слой льда толще пяти сантиметров, они всё бросают – трактора, картошку, продажу ёлок – и идут кофе пить. А в тайгу набежали всякие Ипполиты в бобровых шапках и ну вожделеть наш выбор. Ходят кругами, притворяются, что в сторону, сами на нас косятся. Мы оборону заняли, крестьянина ждём. У меня есть противо-Ипполитное средство: плюнуть в глаз жёваным трамвайным талоном. Теоретически, череп Ипполита можно проплюнуть насквозь, надо только разогнать талон до 3 км/с.
Стоим, держимся за кристмаз три. Я боевой талон жую, Лялька врагам язык показывает, Машка шепчет страшные заклятия из Гарри Поттера. Крестьянин вдали кофе глыжжет, Ипполиты сужают круги.

И когда самый наглый Ипполит уже пошёл на нас, разинув наглый кошелёк, когда Лялькин язык посинел от демонстраций, а у Машки кончились заклятия и надежда покинула нас, когда решился я бежать, не заплатив за красоту, прискакал крестьянин, сказал что все ёлки по три и по пять, а эта по десять.
Чтобы умыть Ипполита, десять латов совершенно не деньги, я считаю. Принесли ёлку домой, повесили стописят лампочек, шариков три ведра и один пластмассовый персик. За этот персик три дня уже бой идёт: кто его сопрёт с ёлки, тот и царь. Всё это и ещё мандарины у русских называется Новым годом.

Самое трудное в соревнованиях батутистов – стащить с батута начинающих спортсменов.
Вот вчера. Стартовали сравнительно пристойно. Выходили бывалые пятилетки, исполняли танец пёрышка, подброшенного струёй из пылесоса. Родители им хлопали, пятилетки уходили. Ляля слышать не хотела про очередь. Она рвалась к снаряду с упорством бомжа на бесплатной раздаче тёплых панталон. Она творила хазарские набеги, заходила с тылу, пробовала влезть по батутным опорам, перепрыгнуть на сетку с подоконника, а лучше – с занавесок. Незнакомые дылды в трико ловили Лялю и уносили прочь, совсем как поросёнка.

По драматическому накалу сафари на Лялю затмевало односложные колебания прыгунов. Народ внимтельно следил как энтузиастка в зелёном купальнике ищет бреши в обороне батута. До соревнований, собственно, никому дела уже не было. Зритель болел за молодость и задор. Так в детстве симпатизируют пиратам, хоть те сплошь девиантные личности.

Мой пра-пра-дедушка был турецким пиратом и обаятельным мерзавцем. А пра-пра-бабушка служила тихой болгарской медсестрой. Вот я – в бабушку. В жизни прыгал только по дивану и ещё раз, с четвёртого этажа, когда одна женщина смутила меня своим напором. В целом же, я тихий и милосердный.
А Ляля пошла по пиратской линии. Обязательные упражнения на батуте она выполняет с криками «И-эх» и «Йо-хо-хо».

Сальто Ляля ещё не умеет. Ей задано было прибатутиться на попу и опять взлететь, толкнувшись как бы ягодицами. После восьми подряд показов этого этюда зал скандировал «Ля-ля, хва-тит!» На родительское шипение Ляля отвечала
- Ничего, я ещё могу.
А поймать её за ногу с земли – это надо иметь раздвижные телескопические руки. Батут высокий, огромный. Петляя по нему, можно от погонь уходить неделями.

Поймали, конечно. Старшие товарищи впрыгнули, окружили, загнали и повязали. Но в своей группе – пятое место и диплом, за волю и спортивный дух. Завидуйте, о вы, депрессивные лежебоки!


Фото: Ляля после награждения

Рассказывая про гостевание у ненцев, всегда отмечала с удовольствием, что время в тундре - понятие хоть и линейное, но скорей пространственно-условное, нежели как его там. Опять же, пространство измеряется показателями времени, которое - см. выше - является характеристикой пространства. "Сколько километров до ближайшего стойбища?" - "Три часа на оленях, если погода". Ненецкое расстояние существенно увеличится (потому что время растянется в длину), если погода будет хреновой: три часа на оленях - это нечто вроде эталона, помещенного в идеально-благоприятные условия солнечного безветренного дня и твёрдого наста. Еще одна тундровая формула измерения времени вполне смыкается с нашей, "цивилизованной": "Когда это было?" - "Когда Нэй в Тарко-Сале на вертолёте летал" (для сравнения: привычное нам "до дефолта", "сразу после войны", "Брежнев уже тогда умер" и тд).

Кстати, я пыталась перевести три часа на оленях в километры: итог был гораздо более фиговым, нежели тот, к которому приходят граждане, пытающиеся осмыслить, с какой скоростью надо двигаться судну, чтобы сделать 14 узлов.*

14 узлов=14 узлам
Три часа на оленях=трём часам на оленях

Я хочу подумать обо всём этом более подробно, углубленно и систематизированно только потому, что вчера вечером на вопрос Ветеринара "Не помнишь, когда мы покупали собачий корм?" - я уверенно ответила: "90 литров солярки назад".

_________
* Сперва написала: "сколько ему понадобится времени, чтобы сделать 14 узлов", но нечаянно попыталась понять сказанное и едва не свихнулась. Вариант со скоростью в данном контексте гораздо более ошибочно-популярен (хотя он намного хуже); но менять уже ничего не стану, т.к. не желаю даться ёбу.

Вчера приходил тесть. Принёс вкусный напиток «водка». Уже через час я плакал, жаловался на Незабудкину. Что люблю её больше помидорного салата.
И предложи мне корыто тридевятой пробы, столбовою быть дворянкой или Кайли Миноуг на посылках – всё равно хочу её. И это ужасно.
Любить жену такой коллекционной выдержки нелепо и даже аморально. И нечестно по отношению к другим женщинам. А я на днях так размяк, подарил ей розу похабного красного цвета. И однажды ночью целовал её, спящую, куда-то в ухо. Было темно, по ощущениям то было ухо. Надеюсь, что ухо.

Тесть в утешение рассказал случай из психологии. Один доцент за долгую научную жизнь сравнил супругу с пятьюдесятью четырьмя молодыми лаборантками. И всё равно выбрал жену. Пытливый такой человечище попался.

Помолчали. Допили водку.

А ночью, во сне, я её душил. За всё, по совокупности. Горло жены из сна было железным, 176 мм в диаметре. Как магистральный газопровод. Душить женщину за газопровод невероятно трудно, всё равно что крейсер Аврору за ствол революционного орудия. Я знаю два удушающих приёма из дзю-до, ни один не сработал. Удушаемая позёвывала и спрашивала раздражённо, сколько будет длиться этот балаган.

Проснулся разбитым, глубоко непонимающим смысл бытия. Похмелиться нечем. Пойду, заработаю денег, куплю ей серёжки что ли..

З.ы. Вам не приходило в голову, что все рифмы к Кайли Миоуг имеют эротический подтекст? Вот смотрите:
Стог, между ног, не смог, рог, носорог (фаллический символ) и пр.

Ходил к астрологу Татьяне. Отличная тётька. Она всё мне объяснила. Это Плутон виноват. Тупой скот, он забрался во второй мой дом и нагадил по углам. Теперь вся жизнь - одна большая фекалия. Уран тоже, но урановые какашки маленькие, аккуратные и к лушему. Уран гадит как бы чистым мумиё. После него всё на свете расцветает. И я тоже расцвету. Вот только Плутон отбомбится, сразу пущу побег и два цветочка.

Конечно, я не спрашивал о низменном – где мои миллионы.
Нет. Я задал мега-вопрос, глобальный, как потепление, глубоко выстраданный и вымотавший мне душу вопрос:
- «Какого хрена!?»
По-моему, именно такая формулировка отражает уныние небес, раннюю темень и зачем начальник такой жлоб, и что поменять бы работу на почище, и что вроде все меня любят, а высморкать печали не в кого.

Тётька показала мне тыщу кракозябр и средь них одну, лицом вылитая какашка, чёрная, с мужской писькой именно там, откуда обычно растут мужские письки.
- Это Лилит – сказала Татьяна и посмотрела в меня глазами, полными созвездий.
- Трансвестит? – догадался я. – Тоже Плутон подложил?
- Нет же – возразила Татьяна. - Это твоя чёрная луна.
И кратенько, за двадцать долларов в час объяснила, что моих доходов на полноценный секс никак не хватит. Только на постыдные глупости.
- Где же мои миллионы? – я не выдержал и скатился к низменному.
За десять процентов плюс ещё двадцатник Татьяна указала время и место. Если прийти туда, закрыть глаза и выставить руки, упадёт мешок с деньгами. Или голая женщина, желающая разнообразных удовольствий. Или три порции шашлыка. Тут звёзды не очень единодушны. Что-то упадёт такое, полезное, не-Плутонианское.

Если кому интересно где и когда грядут деньги-женщины-еда, можете прислать мне сто баксов, первой тысяче приславших обещаю подробный ответ.

P.S. Деньги пойдут на благо убогих, раненых в голову ретроградным Марсом.

- У меня, между прочим, чёрный пояс по куннилингу. Я могу языком мух ловить. В полёте. Мне хамелеоны завидуют.
Так я сказал ей одними глазами.
- А я тебя всю жизнь ждала – ответила она, тоже одними глазами. И добавила, уже другими глазами:
- Пойдём в парилку?
- Не могу – устоял я. Мне запрещено применять своё страшное искусство против беззащитных секретарш. Тем более в бане.

У шефа новая секретарша. Латышская женщина Иветта. От песен советского кинематографа всё в ней делается горячо и упруго. Я спел «вагончик тронется, вагончик тронется» голосом Барбары Брыльской. Иветта в ответ множественно меня поцеловала, неприцельно. Куда бог пошлёт поцеловала. Стало очевидно: нынче меня ждёт ужасный успех. Ели вы приняли «ужасный успех» за безграмотность и тавтологию, значит вы не видели Иветту.
Она села рядышком, почти на меня, спросила:
- Ничего что я такая некрасивая?
У мужчин принято горячо возражать. Я не был настолько трезв, чтобы врать, но и не настолько был пьян, чтобы обмануться.
И ответил невежливо:
- Ничего, я тоже не Пирс Броснан.
Она сказала, ей нравятся дерзкие. И потрогала меня грудью. И положила руку на плечо. И запела многозначительным басом «ты меня на рассвете разбудишь».

Первый тост говорил шеф. С новогодним пафосом, из положения «стоя».
- Мы, короли дерьма и пара...
Сантехники за столом одобрительно кивнули.

Иванов рассказал историю про Булочкина. Булочкину велели позвонить, успокоить клиента, сказать, что обещаный с утра мастер будет к обеду.
Телефонный Булочкин был учтив.
- Простите – начал он издалека – вы ещё не заебались ждать?

Потом мы пытались создать в бассейне резонансную волну, чтоб выплеснулось и затопило нижний этаж. Для смеху. Ещё сломали душ и оторвали дверь в парилку.
В общем, всё как у людей.

Дорогая моя ненаглядная жена.
На письмо, в котором ты просишь поскорей выкупить тебя и Наташку с рисовой фермы, куда вы устроились рабынями, потому что деньги у вас спёрли и нечем платить за гостиницу, спешу ответить тебе, что погода у нас хорошая. С утра был дождичек, теперь развиднелось, к среде обещают мороз. Машка учится хорошо, только копуха. У Ляльки был насморк, зелёного цвета, уже прошёл. По вечерам, за ужином вспоминаем тебя. Особенно, как однажды в кресле ты смотрела телевизор и на тебя торшер упал. Смешно.
Кстати, о деньгах. Наташку, с её внешностью, можно устроить в антропологический музей. В раздел «ухмылки природы», экспонатом. Это должно быть прибыльно, азиаты любят забавных заморышей.

Целую. Твой кусик.

Заморыша смотреть здесь

Самое трудное в воспитании детей – найти кулёк с физкультурой. Маша сказала, в пределах жилища есть такой мешок, в нём кроссовки и трико.
Я поделил квартиру на секторы, я ходил по ней цепью, как эсесовцы по партизанскому лесу. Я заглядывал в кастрюли, под ванну и, трижды, в ящик с трусами жены. Простукал стены, на предмет пустот. Ворвался в холодильник, застал там голубцы, лосося и холодец. Получается, последние три дня можно было питаться не только чаем, но и едой. Забавно.

Нашёл старые свои туфли, Ллойд, удобные, как кандалы. В деталях помню, как в 2001-м вынес их на помойку. И вот они вернулись. Надо как-то использовать это умение туфель возвращаться с того света. Завтра вложу бумажный оторвыш с вопросами о грядущем и снова выброшу. Может завяжется переписка с каким Наполеоном.

Физкультуру в школе преподаёт опасный монстр. Дети утверждают, это людоед-мужчина. Его зовут Людмила Прокофьевна, но в сознании детей сей казус ничего не меняет. Они говорят: «Людмила Прокофьевна пришёл».
Если до утра не найду кулёк с формой, этот Людмила Прокофьевна меня съест.
На всякий случай, все прощайте.

Говорю ей:
- Ладно, всё забыто. Хочу как вначале, секс трижды в день, на ужин Мозель и даже в магазин - вместе.

Она тараторит:
- Всё О.К., но сейчас у меня Тайланд. С Наташкой, пятнадцать дней. Я же с детства мечтала слоном порулить. Ты знаешь, чем пахнет дикий слон? И что я Наташке скажу, не могу ехать потому что муж спятил? После Тая – телек, надо будет смены отработать. И корпоративки. Декабрь, сам понимаешь. На Новый год, кстати, меня тоже не будет (поднимает вверх колючий палец). Потом, в январе, в Лапландию, уже проплачено. А ты сам отказался, у тебя театр.
Да и не могу я так, ничего-ничего, вдруг - хоп! Люби тебя с утра до ночи.

Вчера прислала СМС-ку:
«Здесь жара. Запускали в небо фонарики, бегали по джунглям, танцевали с местными на дискотеке. Сегодня будут слоны. Целую. Я.»

Приложил телефон поцелуем к щеке – ничего не почувствовал. Понюхал, хотел узнать запах диких слонов. Китайской пластмассой они пахнут, вот что.

Про жену:
Отношения с женой у нас хорошие. Только она редко домой приходит. Со стороны можно подумать даже, что она милицейский капитан дальнего плавания. А я зигзица на забрале.
Вечор сгрёб детей по школам-садикам, приготовил плов, помыл полы, выучил уроки, прочитал Чуковского, всего. Хотел ещё лечь спать в бигуди, для полноты картины, но не нашёл бигуди, только тампоны. Ночевать, слепив на голове кулебяшки из тампонов – это перегиб, я считаю.

Про тампоны:
...Ко мне в гости как-то раз пришёл Иванов. Ой, говорит, какие стали хлопушки делать, маленькие, аккуратные. Давай, говорит, одну бахнем!
- Бахни, говорю. Вставь в ухо и бахни. Только это тампоны, у жены из сумки выпали.
- Ах, вот вы какие! - обрадовался Иванов тампонам.
Дикий человек. Невнимательный к жизни параллельных миров.

Про параллельные миры.
Снился мне вчера детектив про маньяка-с-гантелей. Будто опасно стало на улице наклоняться, подбегает псих и бьёт по кумполу. Мы с соседями решили изловить супостата. Склепали кевларовый шлем, в виде кудрявых волос. Напялили на голову одному, которого не жалко.
Давай, иди, сказали. Будешь приманкой.
И только приманка нагнулся, только из кустов понеслась неясная тень с остро отточеной гантелей – у жениной мобилки случился SMS-припадок. В эпилептической форме аппарат известил спящего меня, что Люсин режиссёр номер семь помнит про мою жену. Стало многое понятно:
во-первых, Люсьен приехала и где-то здесь,
во-вторых, надо вставать и идти. Потому что теперь - бессонница.

Про бессонницу.
Во френд-ленте Горчев рассказал, как ехал плацкартой и всю ночь с верхних полок падали пьяные белорусские гастарбайтеры. Будто яблоки по осени. Глухо стуча головами о столы. Очень лирично, по-моему.
Сразу перестало быть одиноко. Горчев мега-тысячник, а поди ж ты, и ему спать не дают. Это приятно. И я пошёл назад, в люлю.

Опять про жену:
И рухнул почкой на что-то неудобное, похожее на паровоз, если пощупать.
- Ты паровоз? Тебя дети подложили? - догадался я.
- Я Люся, жена твоя – ответил предмет, умело подделываясь голосом под Люсю - ты мне ножку раздавил.
Глупости, подумал я в ответ. У Люси никогда не росли ноги в районе моих почек. Утром разберусь. И ещё подумал, надо будет режиссёров прижечь, чтоб не почковались.
И уснул. А утром – опять никого. Только шкурки мандаринов по полу.

Граждане, если встретите на улице женщину, у которой вбок торчит третья нога, скажите, пусть зайдёт домой. Я тортик купил.

Наш санаторий снаружи – вылитый дворец. А изнутри – брошенный амбар под Пензой. Темно в нём, сыро и одиноко. Лишь шакалит по корридорам индийский миллиардер. Не призрак, живой.
Вот однажды спускается миллиардер в заповедные санаторные подземелья, а там лично я сижу на ведре, курю. Испугал меня, конечно. В чёрном-чёрном подвале вдруг чёрный-причёрный миллиардер, такое не сразу забудешь. Подходит, вежливый весь, спрашивает по-английски:
- М?

В переводе с английского "М" значит:
- Я купил санаторий за два сундука денег. Я мечтал сотворить здесь прохладный рай, чтоб из Индии на лето прилетать с индюшатами. Но в вашей стране никто не делает евроремонтов «под рай», три строительных конторы расфигячили годовой бюджет Камбоджи, а тут по-прежнему пусто и тёмно, как в амбаре под Пензой. Меж тем, ваше правительство сказало мне по телефону:
– Оставишь на зиму памятник без отопления, заставим ещё и тюрьму купить, не сидеть же тебе в государственной. Через час приедет комиссия по насыщению латвийских каторг индийскими миллиардерами, что мы скажем ей, о величайший из сантехников, владеющих искусством курить, сидя на ведре?

Так спросил миллиардер и посморел мокрыми индийскими глазами на меня и на окружающий мороз. И столько было внимания, столько ласки в его «М», что я ответил развёрнуто:
- Я тут развесил семь километров труб и полтыщи радиаторов. Я вдохнул два мешка цемента и теперь меня не берёт кокаин. А в вашем подвале болото по пояс и кто-то плавает в нём, скользкий и неприятно толстый. И варить трубы там очень страшно. Особенно, когда кто-то в темноте осторожно кусает за попу.
Ещё вода в кране пахнет мезозоем и химики компании Липтон не в силах превратить её в чай. Только в чачу. Огромные местные крысы отнимают у нас, что захотят. Даже обрезки труб, говорят, что на зубочистки. Нас они не жрут, потому что сантехники мельче коров и визжим, если укусить.
А ещё, на глазу ячмень и родная жена ушла к режиссёру. У жены шесть знакомых режиссёров и все - Аполлоны, ни одного с ячменём или, хотя бы пузатого. Подозреваю даже, эти режиссёры не какают, такие у них талантливые лица. То есть шансов на любовь у меня – ноль. А я, как назло, в этом году непрочь.
И теперь невроз – моё второе имя. Поэтому, если всякие тут обезьяны будут мне М-ыкать, я возьму ацетиленовую горелку и выжгу на их левой ягодице фас безвременно сбежавшей жены, а на правой - профили всех шести её режиссёров. И будет эта задница чемпион по красоте среди всех миллиардерских задниц.

Так и сказал. Только по-английски:
- Афтер уан оур хера вил би варм эднд бьючифул. И повернул задвижку. Всё было готово, как раз. В общем, душевно так поболтали..

Пьеса. (Из жизни).

Действующие лица:
Нинон. Днём притворяется простой продавщицей колбасы из колбасного магазина. После работы - толстая садистка, домашняя тиран и Ирод. Мучает беззащитного мужа Степана походами в театр. Из всех саблезубых сил ненавидит футбол, потому как жаба, бесчувственная упырь и враг всему прекрасному.

Стёпа. Добрый внутри. Различает в лицо три тысячи футболистов четвёртой лиги. Станиславского считает ацким инопланетянином. Раз в месяц Стёпе снится убийство утюгом Мейерхольда. После этих снов Степан просыпается счастливым.

Толик Фечин. Красавец со всех сторон. Актёр драмтеатра.

Безымянный экзальтированный зритель.

Триста мужчин в ассортименте.

Сцена первая.
Абстрактная в хрущёвке спальня, она же гостиная. Интерьер – пролетарский. За окном вечер четверга, примерно за два часа до матча Англия – Россия.

Нинон, (стоя перед зеркалом, говорит в никуда): - Мерзавец. Всю кровь мне выпил. Если сей момент твоё туловище не будет целиком в костюме, можешь с ним попрощаться. Я его зарою, как ядовитый отход.
Стёпа: (радостно) - Брюки не застёгиваются!
Нинон. - Не верю! (довольно точно цитирует одного инопланетянина)
Стёпа: (всё ещё с надеждой) - Рубашка не глажена!

Нинон поворачивает к мужу лазерный взгляд, из которого Степан узнаёт про себя многое. В том же взгляде без труда читается несветлое Степаново грядущее. Занавес. Крики, грохот, будто кого-то прижали дверью и бьют.

Сцена вторая.
Театр. В зале перемешаны две категории зрителей. В вечерних платьях – толстые садистки, саблезубая угроза цивилизации. В желтых тигриных глазах счастливая уверенность, что Бегхема зовут Викторией. Через одну такую сидят добрые внутри мужчины. Все они в неглаженых свитерах. Многие также в расстёгнутых штанах, наспех стянутых ремнём. Их лица сулят Мейерхольду утюгом по голове. Только что закончились полспектакля, буфет и, где-то в другом измерении, матч по футболу Англия – Россия. Четверг. Октябрь. Вечереет.

На сцену выходит Толик Фечин. Походка его выдаёт радостное смятение. После некоторых метаний, вместо нужной фразы «донна Розилда, вы стали бабушкой», Толик достаёт телефон и, якобы, звонит:
- Алло, Педро? Как сыграли наши? Что? Два-Один? Англия продула? Спасибо, Педро!
Наступает такая немая сцена, что всем слышно, как Стёпа хлопает ресницами - бдынь-бдынь.

Степан: (робко, на весь зал) - Это ж сегодня!

Экзальтированный зритель: (встаёт) - Ура!

Триста мужчин в ассортименте: - Браво! Браво! (Массово прощают Мейерхольда).

Если вы надумали стать гитаристом с большой буквы Г, вам обязательно скажут, что Ваша правая рука – как сырое яйцо, а пальцы левой - молоточки.
Так говорят всем, кто решил наделать в музыке по-большому, а не просто йестердей в подъезде, чтобы Светка познала оргазм.

Первые полгода учИтесь правильной позе – представьте, что вы краб и желаете от гитары детей. Левая нога изящно прижата к подмышке, лицо одухотворённо-идиотское. Касаться грифа нельзя, пока праворучная аппликатура не созрела. Только когда ночью, упав с кровати, руку привычно сделаешь сырым яйцом – тогда станет можно.

Три года будешь тошнить на пюпитр этюдами Карулли, Каркасси и Джулиани. Под струны подкладывать батистовую простынку. Маникюрный набор купишь из двадцати шести предметов, на зависть секретаршам всей Земли. Потому что безногтёвый щипок - это аццкое фуфло, быть надо дельным гитаристом и думать о красе ногтей.

Через пять лет, когда правые пальцы сотрутся до шеи, а левые разрастутса в ласту, преподаватель спросит, вдруг посмотрев в окно, на осень и зонты:
- А слышал ли ты игру Сергея Орехова?
Ты прослушаешь пластинку, щелкнешь застёжками кофра, сбросишь батист со струн, перехватишь инструмент за гриф и, на выдохе Гы-кнув, расхерачишь об угол.
И пойдёшь в сантехники.

Потому что Сергей Орехов – санитар гитарного леса, вычищает слабых, больных и с нестойкой психикой гитарАстов.

Вот. Сами смотрите. Что интересно, у маэстро артрит, его суставы не работают и болят. Как бы.

upd: хромоногий Валин ресурс опять глючит.
Ходите сюда.