Заголовок мемуаров: "Пятьдесят лет в заднице".

"Я здесь сейчас раздвою чью-то личность" - сказал Роланд, замахиваясь Дюрандалем.

Автокомментарий к "Василий Розанов...":

Допустим, как поэт я не умру,
Зато как человек я умираю.
Г.Иванов

Я стал стесняться собственных слов. Все кажется, что они такие бедные, убогие. Метафоры будто толстой проволокой прикручены к тексту, а предложения то провисают, как придорожные провода без опорного столба, а то, наоборот, задыхаются сельдями в бочке, где каждая судорожно раскрывшая рот рыбья голова похожа на другую.
Вот такой головой – уже не селедочной, своей – побьешься о клавиатуру и пойдешь читать. Господи, как же легко пишет Хаецкая! Слово к слову, образ к образу, шелк течет сквозь пальцы, прохладный, гладкий. А я…
«Поэзия состоит из нигилизма и музыки». Вот музыки-то мне и не хватает, а на одном нигилизме далеко не уедешь – не обратишь в свою веру «друзей-Аркадиев» и сам не спасешься.
Еще в Тарусе, когда пытался записать сны – «на новом месте…» всегда нужно иметь с собой тетрадь, школьную, в двенадцать листов, куда в первые вечера, когда плачешь и все бы отдал, лишь бы только вернуться, судорожно втискиваешь маленькие-маленькие буквы, скорее, скорее, пока клятая тоска не съела – еще в Тарусе (а ведь с надрывом – ох уж этот наш надрыв) записал – из сна: «Встал и гордо и серебряно произнес: «Никогда, слышите, никогда Неревар не предавал своих верных!» Бог с ним, и с Нереваром, и с верными, которые, конечно, плагиат («Мельница»), но ведь до сих пор мучаюсь – а не пошло ли это, а не глупо ли, когда «гордо и серебряно»? Для себя решил все-таки – нет. Так-то для себя…
Поразительно, почему в девятнадцатом веке никто не додумался до простейшей вещи – до розановских отрывков? Не романтических натужных фрагментов, а именно отрывков, мыслей вслух, размышлений для себя (ну, это, конечно, немножко кокетничая, дневник может быть только он-лайн, иначе его замучаешься забывать на столе, текст «для себя» все равно пишешь для Вечности, хоть она и дура). Ведь это же так просто – и куда интереснее многоглавых эпопей. Да и после Розанова, впрочем… Письма – это слишком лично, то есть лично-для-двоих, с только им двоим понятными намеками и словами. Собственно дневник – неизбежный «камер-фурьерский журнал». А вот отрывки – совсем другое. В них человек жив для себя, а значит, для всех. И никто в моей семье никогда не писал ничего подобного. Как это страшно: исчезнуть, не оставив себя – не в зданиях, банках, общественных и прочих устройствах, даже не в романах, где сюжет и композиция убивают автора, – а в будто неважных, будто случайных абзацах. Пеши исчо, пеши, чтобы противостоять «поглощению себя в ничто».
Сфинкс из слов. Рядом с обломками твоей уничтоженной временем пирамиды, на самом берегу озера Мерида, будет красоваться сфинкс из слов.

«Антон Павлович рассказывал, что у него издавна было страшное искушение назвать какого-нибудь бедного захудалого чиновника «Матвей Сортирович».
Из воспоминаний А.В. Бахраха о Бунине

А еще в городе Брума мне поставили памятник. Даже всплакнуть хочется. Приятно...

Когда я еще бродил по Обливиону (а сегодня ночью его последние врата были закрыты раз и навсегда), то поражался тамошнему владыке Мехрун Дагону – не путать с финикийским или лавкрафтовским Дагоном. Мой ГГ глядел на кроваво-красные пейзажи под небом в нарывах дымных облаков, живописно увешанные полуразложившимися телами (к ним подходишь, а тебе пишут: «Тело», – и предлагают взять кости на память). Глядел на окровавленные (или просто покрашенные?) хищные когти, разрывающие иссушенную почву, болезненно-толстые перемычки между скал, напоминающие дряблую старческую кожу, наконец, просто на агрессивную флору, цепляющуюся за жизнь в лице прохожего. Поначалу к создателю этого мира подобралось слово «маньяк». Но потом, когда исхожены были многие и многие склоны над лавовыми озерами, оно заменилось на презрительное «эстет», а в последние разы (местность уже приелась, да и ГГ стал, считай, полубогом и мог игнорировать агрессивную среду) иного слова, кроме как «пошляк», Дагон и не заслуживал.
В кульминационный же момент в Имперском городе, когда этот бог районного разлива придумал устроить свое пришествие, вышло уж и совсем как-то неприлично. Громадная неповоротливая клыкастая четырехрукая (и это все о нем…) махина злобно скалилась с высоты четырехэтажного дома и неуклюже топталась краснокожими задубелыми ногами по брусчатке мостовой. Она была совсем не страшной, а именно пошлой. Удивительно ли, что локальный конец света провалился? (Мой ГГ такому финалу, правда, сильно поспособствовал.)
Это я все к чему? – А так, просто… Просто вспоминаются всевозможные недавние «Омены», черные мессы гюисмансовского «Без дна» и тэ дэ и тэ пэ – и как-то ни на грош не верится, что настоящее зло, знаете такое зло-зло, с большой, просто огромной буквы может существовать. Не верится ни в Жиля де Рэ, ни в какого-нибудь закадычного врага Бэтмена. В таком качественном отстоявшемся зле должны сосуществовать – да как органично! – три взаимоисключающих черты. Первая – феноменальная жестокость, за которой, впрочем, дело не постоит, и Мехрун Дагон в миниатюре вполне может отрывать хвосты всем соседским кошкам. Вторая – все- (ну, или почти все-) могущество, чтобы подняться от кошек на уровень хотя бы комет…
На хвост комете наступаем мы всегда,
Ведь все на свете суета и ерунда!
А третье условие «sine qua non» – это феноменальная, просто патологическая тупость. Потому как искренне и с любовью посвятить всю жизнь отрыванию хвостов – это, знаете ли, как-то даже с трудом представляется. Если же наш носитель Зла еще и бессмертен, то, как говорится, «па-а-азвольте не поверить». У бессмертных одна судьба – в компанию к эльфам Шимурэдского леса. Пожалуй, выход из этой неразрешимой ситуации (ну ведь должен же с кем-то сражаться идеальный ГГ, рефлексирующий Демон для него явно не объект) нашел только Брэм Стокер, который не зря у нас «гениальный писатель-фантаст». Его Дракула при относительном соблюдении всех трех условий (туп, злобен и могущ) был вполне жизнен, потому что, по Стокеру, вампиризм, давая всякие приятности и бонусы, сильно ограничивал интеллект. Но! Даже Дракула со временем мудел и хужал, пусть даже думая одну мысль и не минуты, а часы. Так что, сдается, мне, если бы не усилия доблестного Ван Хелсинга со товарищи, было бы у шимурэдских эльфов одним собутыльником больше. (Кстати, и Дракулу – в отличие от Омена – можно оправдать: он кушать хотел, так что, как няня Прокофьевна в «Недоросле», был вполне драматическим персонажем.)
И снова вернемся к Мехрун Дагону и Обливиону. Ну не верю я в божественную злобную обезьяну. Тут что-нибудь одно: либо божественность (а значит, ум, хотя бы и без чести и совести), либо злобность. Потому что настоящему богу она надоест уже в первые полсотни лет (да и то, если бог тормознутый попадется). За гранью добра и зла – вот это вполне реально, потому что карамельная доброта надоест еще быстрее. В конце концов, я остаюсь, Эл, при своем мнении, что рай на земле устроить довольно легко, и мироздание можно улучшить на раз. Улучшишь – а что делать дальше?
И напоследок. Проходить главную сюжетную линию Обливиона я по хорошей традиции закончил в четыре часа ночи (так мы заканчиваем все любимые РПГ). И несмотря на то, что обиженное «Не верю!» сорвалось с уст Летума при взгляде на воплощение мирового зла, он все-таки был очаровн нездешним. Понимаете, зло там, не зло, а спасать мир, видя, как он дрожит на твоих ладонях, чувствуя, что ты ему нужен (мотив еще не поднадоел?), что тебя любят и за тобой идут – и в болото ваше предназначение – ради этого стоит прокачивать свое нетренированное тело, без отдыха кастовать заклинания и ломать отмычки. Жалко вот только, что черненькими нас полюбить все равно никто не хочет, всем квесты подавай…

Через давнюю ссылку из дневника Четверты_Влады зашел на яндексовский сайт он-лайн пресс-конференции Путина. Шут с ним, с Гарантом, но искренне порадовал вопрос «Как вы относитесь к пробуждению Ктулху?», набравший целых семнадцать тысяч голосов. Во-первых, это говорит о том, что в своей любви к сюру и Лавкрафту, Лавкрафту и сюру я не одинок, и стремление превратить любое помпезное мероприятие если не в мистерию, то в фарс стучит не только в мое сердце. А во-вторых (нехорошо оглядываясь по сторонам)… МЕНЯ ЭТО ТОЖЕ БЕСПОКОИТ! КТУЛХУ! Р’ЛАЙХ!

Настроение сейчас - спокойное

Жизнь по законам «save-load». Юноша (нервный, со взором горящим) перед роковой площадью (с часами, фонтаном, памятником, мостом – на выбор): «Save»! И – ах! – Ира/Маша/Света не поняли слов, не те слова не в то время и не в том месте. – «Load»! И так, закаляясь раз от разу в бесплодных попытках, юноша становится усталым циником, который если и верит во что, так только в стиль. «Помнится, в двадцать четвертый раз мы цитировали «На путях зеленых и земных». Что ж, повторим с другой интонацией и добавим пару строк из Мандельштама». Очевидно, что дело не в словах – наш юноша прошел и превзошел, дорос до потолка своей риторики – а в чем-то еще, но это что-то в самом верном рецепте по получению золота потерялось, затерлось на сгибе и выцвело. И снова: «save-load». По привычке и для удовольствия, легкого эротического возбуждения.
Юноша еще студент. На экзаменах он пользуется волшебным «главным меню» не для себя – для «ан масс», как, вероятно, сказал бы профессор Выбегало. За день save, после провала своих невезучих друзей – load. Костя, Костя, пятый билет с краю в верхнем ряду, учи Вордсворта! (Причем скажет он это обязательно с ударением на второй слог.)
А вот работу юноша уже никогда не будет сохранять. Прожил день – и ладно. Иное дело – отдых. В некоторых днях можно зависать снова и снова, они наполнены только сумраком грозовых туч и заветным dolce far niente, «блаженным ничегонеделаньем». В нервном ожидании Дела – именно так, с большой буквы – как хорошо лежать на диване и знать, что это может длиться вечно.
Конечно, юноша прослывет очень злым острословом – ведь все те слова, которые приходят после баталий, будут приходить – волшебным образом! – сразу. И не беда, если что-то пойдет не так, регулярный save войдет в привычку. Может быть, захочется даже разбогатеть, играя на какой-нибудь бирже – правда, вряд ли. Не пристало богам (а ощущать себя юноша будет чем-то вроде, хотя и с большими комплексами) обжигать горшки.
А вот финал… Конечно, можно было бы прожить удивительно долгую жизнь, сэйвясь от каждого инфаркта, но гораздо легче будет однажды чудесным летним утром, глядя, как пылинки в полном соответствии с законами конвекции поднимаются вверх в луче солнечного света, пробившемся через как всегда плотно задернутые шторы, гораздо легче будет реши… реши… Ну же, решитьс… Загрузить какой-нибудь ранний детский сэйв и начать игру сначала. Quit мы всегда успеем.

Сидишь ночью за компьютером, за день честно уработался до седьмого пота, вскрыл тайную ячейку даэдропоклонников в Обливионе – и горд собою. Тихо сидишь, только клавиши шуршат да процессор гудит. Сидишь, а в это время за окном все проходит. Нет, даже не так: а в это время за окном ВСЕ проходит. Тяжелой бесшумной поступью. Звезды в темном небе вдруг мутнеют, слабо вспыхивают и исчезают – чтобы через секунду загореться опять: ВСЕ прошло. И не поймешь, то ли оно их просто заслонило, то ли это они так, на всякий случай потухли, от греха подальше. А на утро на улице останутся только большие лужи. Прохожие (они тоже проходят, не зная, кому подражают) удивятся: был дождь? А мы и не слышали. Но те, для кого номера проезжающих машин, узор листьев на асфальте и опечатки в книгах рассказывают свои истории – или поют свои песни, протяжные, нескончаемые, звучащие от века, те поймут, чьи следы появились на мостовой.
Что может быть страшнее – и что более завораживает, чем вот эти ночные бдения, когда кресло превращается в Башню из слоновой кости, колесики прорастают корнями в пол, спинка вытягивается шпилем, а подлокотники крыльями обнимают питомца, торжествующего внутри: не достанете, не достанете! Даже если ВСЕ остановится – представляете, не пройдет мимо, оглушая тишиной, по своим всяческим делам, а остановится и заглянет в окно – ну и что, что шестой этаж, любопытный глаз, вдруг вырастающий между веток алоэ – так вот, даже тогда уже не будет страшно, я в Башне! Не найдешь-не поймаешь! И сладко-трепетно сжимаешься внутри своего нового кокона – не заманите на Этну, нет! А ВСЕ ворочается там, в заоконной тьме, пока наконец не пробьется на горизонте первый луч, и оно вдруг вспомнит о своих делах и убежит, роняя впопыхах части и смыслы. Теперь можно и отдохнуть, пойти спать, ты выдержал этот бой, выиграл (хорошо, пусть, просто не проиграл) этот поединок.

Аутонекрофил

Если постоянный читатель - то пчелка. А если просто пользователь ЖЖ - то жужелица?

Я жив!
Прости, дорогой ЖЖ, и вы простите, любезные френды, что забросил я вас и из норки не выглядываю, на предложения выйти поговорить не откликаюсь. Что причиной тому? – Во-первых, грешная Таруса. Неделю провел я в ней, от достижений цивилизации отторгнутый, по ресторанам питаясь, книжки читая, да сны спя. Позволю себе заняться автоплагиатом: «А был я в славном городе Таруса, где, как известно, «бьется колокол старинный на околице», и больше ничего не происходит. Галки разве еще кричат (или грачи? – плохой я орнитолог…). Есть, читать и спать – вполне растительное существование на протяжении целой недели, которое странные люди называют отдыхом, и от которого устаешь больше, чем от штудирования иных монографий. Там ведь, в Тарусе этой, делать ну вот совсем нечего: один компьютер на весь город, четыре главных улицы (Ленина, Луначарского, Либкнехта и Люксембург), три церкви, да какое-то невероятное количество продовольственных магазинов. «O rus!», близко к тексту цитируя «Онегина». В общем, типичная была у меня неделя в своем исконном значении – от «не делать». Ни-че-го! Даже пальцы от клавиатуры отвыкли, по клавишам промахиваюсь: перелет-недолет! Кошмар, кошмар… Нет, т’гудиться, т’гудиться и т’гудиться, как сказал бы все тот же товарищ Ленин» (из письма).
Но, впрочем, Таруса – это было во-первых. А что же во-вторых? – Обливион, Обливион форева! Только вчера я излечился от вампиризма, а главный квест, считай, еще и не начат. Лучшая рпг, даю всю вставную челюсть. Ведь уже давно противным комаром в голове зудело: надо, надо что-нибудь написать, плюнуть в Вечность, зарубку для памяти оставить – нет, игра отнимает все силы. По четырнадцать часов в сутки сидишь, глаза красные, что твой вампир, и не можешь, никак не можешь оторваться.
Кстати и между прочим. Милейшая Юлия (Юлия! Если заглянешь, что вряд ли, то ужаснись, сейф души твоей вскрыт и отдан на потребу публике) высказывала Цехериту претензию: неправильно ты, Цехерит, поступаешь и ведешь себя небонтонно. Не вежлив ты с жизнью современной, а совсем наоборот, критикуешь ее и в хвост и в гриву, глюками своими живешь, и вообще, циник ты, Цехерит, три раза фу. А я что, я разве спорю? Спор ты, Юлия, отдельно получишь в письменном виде да в трех экземплярах, а тут отмечу только, что да, нам все пох (что не пох – см. ниже), а вот за живое все ж таки одно задело. Идет, значит, мой ГГ по Имперскому городу (об Обливионе речь, кто не осознал) и слышит на улице разговор двух неписей. Один другому сообщает, что Нереварин-то на Акавир уехал, собрал экспедицию, да и махнул. И ни слуху от него с тех пор, ни духу. И вот это-то меня и прошибло.
Когда-то Азъ имел тонкую нервную организацию. Он был розовым ежиком – наивным и милым зверьком. Он мирно шуршал листвой, пыхтел, предаваясь романтическим и не очень (чего уж там скрывать) мечтам, пока однажды на хрупкие плечи бедного Цехерита не упало небо. Было плохо, очень плохо. Страшно, смертно… Но мы пережили это. С трудом встали и ссутулившись пошли дальше. А небо упало еще раз. И еще. И еще. Жё ву зем! –Обойдешься… Я (она) выхожу (вышла) замуж – Как?!.. И т.д., как говорится, и т.п. Небо рушилось, плечи мужали и ширились, ежик становился розов по совсем другим причинам (кровь врагов и прочие сюжеты). Говоря не столь литературным слогом, нас ебут, а мы крепчаем. Последние разы осколки неба смахивались небрежно-изящным взмахом руки, а мы пыхтели дальше. Любовь? – Да-да, конечно. А вот известие о Нереваре задело за живое. Ведь он – мой главгерой из Морровинда, с ним мы Архимагом всходили на Красную гору, сжимая в руке Ледяной клинок Монарха, с ним мы приветствовали богов запанибрата: «Мутсера!» – а теперь он уехал на Акавир (примерно то же, что Арварох). Нас не понять тинейджерам сопливым. Так-то, Юлия.
Вот, собственно, этим и должен был ограничиться первый за время воздержания пост, но сегодня внешняя жизнь внесла в него свою редактуру. Сегодня я тонул. И выплыл. И остался жить и радовать вас, мои замечательные френды, своим флудом. Ура нам. Будем теперь праздновать день 13 июля. А дело было так: идем мы с Катей по берегу речонки Яуза, толкаемся (жеребята, ага), пока один особенно удачный толчок не завершается триумфальным всплеском и бултыхом. Это рухнул в воду Африкан. (А плавать он не умеет, оцените пикантность момента.) Очень, кстати, жаль, что не пронеслось в этот самый момент у меня в голове молнией: «Зачот!» Хорошие фразы всегда приходят «на лестнице», как говорят французы. В голове, если честно были совсем другие мысли, числом две. Первая: так, движения верные, руками и ногами работать надо системно, я об этом читал. Вторая: а ведь это все-таки произошло, что ж, будем тонуть. В общем, знаменитый холодный и трезвый ум не подвел. Паника было по минимуму. Как сказала Катя после моего возвращения к людям, тонул я молча, чем горд (и, вынырнув первый раз, на пробу, идиотски улыбался – не помню). В общем, выплыл Цехерит сам (хорошо, выбарахтался), только на берег, высокий и каменный, был затащен с помощью той же Кати и еще кустика, очень вовремя оказавшегося рядом. Дальше, конечно, был подсчет потерь (зонтик, сотовый, промокший непоправимо), вконец испорченный проездной… Одежда выстирана в ручейке – и здравствуй, жизнь, все-таки у нас с тобой по взаимности. А цитаты пришли (стыд и позор!) позже.
Я так давно родился, что помню иногда,
Как надо мной проходит зеленая вода.
Было дело, проходила. Чем глубже, тем зеленее.

Пароходы в море тонут,
Опускаются на дно,
Им в междупланетный омут
Опуститься не дано.

Про славную морскую рыбку-барабульку вспомнил, про судьбу несчастного Писарева… Эрудированный все-таки мальчик.
Какие же выводы мы сделаем из нашей поучительной истории? – Для своего ГГ в Обливионе я теперь всегда вовремя и загодя буду кастовать заклинание «Быстрое плавание».
– Купаться – это здорово. Иду в бассейн учиться плавать.
– Рефлексы – великая вещь. Не только Мария Вендик, но и я тоже братская могила талантов.
– Жить – это очень даже хорошо. Вспоминать эту максиму, когда в следующий раз захочется сделать пиф-паф.
– Если захочется очень сильно, то только йад («Стал нашим хлебом цианистый калий, //нашей водой – сулема». Кто здесь вчера это чуть ли не пел?)
– Когда тонешь, это потом так сближает…

И еще раз: я жив! (© Камю, «Калигула»)

- Он приехал!
- А разве ты уезжал?..

Из небывшего диалога:

- Мне все по плечу!
- А мне все пох...

На голос "Кабы не было зимы"

Не кружил бы Дед Мороз
Возле снежной бабы,
Лед на речке б не замерз,
Кабы, кабы, кабы...

(с) Олег

/\/\/\/\/\/\/\/\/\/\/\/\/\/\

Бессонница. Гомер…
Хорошо – и странно, – что сейчас в голове не крутится ни одной строчки. Потому что самое мучительное – пытаться заснуть, когда этаким комариным нудением жужжат обрывки ритмов – от них никак не избавишься, спать не дают, а бодрствовать уже не можешь.
Хорошо-то оно хорошо, но заснуть не удается все равно. Душно. Сидишь вот и – тюк, тюк – усыпляешь сам себя, уговариваешь. Ведь ты же хочешь закрыть глаза (медленно, по буквам: за-а-акрыть гла-а-аза), зевнуть (от молодец, зевнул), уронить тяжелую голову на подушку… Нет! Ну, ничего. Это пока нет. Попробуем еще раз. За-а-акрыть гла-а-аза….
Что-то не срабатывает. При получении философского камня вовремя недосыпали какой-то крохотной щепотки обычной поваренной соли – и фокус не удался.
А зевки все шире, все протяжнее, веки все тяжелее… Тяжелее, я сказал!
Никогда не умел считать овец. Кто только не приходил меня баюкать – и муми-тролли, и эльфы, и Оле-Лукойе шеренгами и повзводно – все тщетно. Отвратительная бодрость! Пойду закусывать, говорят, на сытый желудок лучше спится. Проверим.