После поражения, понесенного в храме Юпитера Статора, «…Катилине оставалось, как будто, одно: захлебнуться в море уничтожающих цицеронских слов.
Но Катилина отряхнулся. Он довольно таскался по грязным притонам и достаточно огрубел; брань не повисла у него на вороту; ему помогло стряхнуть тяжесть и обуявшее его неистовство; он как бы подвергся метаморфозе, превращению. Ему стало легко, ибо он «отрекся от старого мира» и «отряс прах» Рима от ног своих.
Представьте себе теперь темные улицы большого города, в котором часть жителей развратничает, половина спит, немногие мужи совета бодрствуют, верные своим полицейским обязанностям, и большая часть обывателей, как всегда и везде, не подозревает о том, что в мире что-нибудь происходит. Большая часть людей всегда ведь просто не может себе представить, что _бывают события_. В этом заключается один из величайших соблазнов нашего здешнего существования. Мы можем спорить и расходиться друг с другом во взглядах до ярой ненависти, но нас все же объединяет одно: мы знаем, что существует религия, наука, искусство; что происходят события в жизни человечества: бывают мировые войны, бывают революции, рождается Христос. Все это, или хотя часть этого, для нас – аксиома; вопрос лишь в том, как относиться к этим событиям. Но те, кто так думает, всегда – в меньшинстве. Думает меньшинство и переживает меньшинство, а людская масса вне всего этого; для нее нет такой аксиомы; для нее – событий не происходит.
Вот на этом-то черном фоне ночного города <…> – представьте себе ватагу, впереди которой идет обезумевший от ярости человек, заставляя нести перед собой знаки консульского достоинства. Это – тот же Катилина, недавний баловень львиц римского света и полусвета, преступный предводитель развратной банды; он идет все той же своей – «то ленивой, то торопливой» походкой; но ярость и неистовство сообщили его походке музыкальный ритм; как будто это уже не тот – корыстный и развратный Катилина; в поступи этого человека – мятеж, восстание, фурии народного гнева».
Блок, «Катилина», 1918.
Этот отрывок расшевелил – или нет, слегка взолновал – какие-то глубинные «струны души», хотя лад их и оказался, конечно, расстроен. Для Блока Катилина – революционер, скифы – свежая кровь, которая вольется в мир дремлющей в смерть Европы, а для меня – это зеркало, туманное, обманно-волшебное, где в глубине, сквозь, можно увидеть себя – но вот колышется туман – и уже нет, стекло качнулось и отражает теперь пыльный антикварный диван, что в любом музее всегда стоит напротив.
А ведь и только что, и тогда, раньше – помнишь? Со страхом, на кончиках пальцев неслышно подкрасться к ночному окну, что выходит на магистраль – и там, по абсолютно пустому асфальту, без машин, без шагов, вихляющей походкой, от края до края, танцует воплощенная смерть, и если ждать, не испугаться, а впрочем, отшатываться уже все равно бесполезно, то либо умрешь, либо станешь ею.
Или. Или сидя среди людей, говорящих о чем-то своем, вдруг устаешь – так остро, так сразу – твой шепот морским прибоем прокатывается по их волосам:
И преосуществление придет…
И оно приходит, для этого даже не нужно вставать, идти вперед, в центр взглядов, сотрясая землю мягкими толчками шагов. Просто мир вдруг поворачивается вокруг своей оси и теперь ты – в центре, тот же самый ты, но уже преисполненный смыслом, волнами расходящимся в стороны. Сфера, до этого равномерная, аморфная, теперь получает свою срединную точку и наливается светом – «мир за окнами выцветает в негатив».
Или. Ничего не случилось, совсем ничего, просто свобода, прозрачная пьяным воздухом, вдруг достучалась в мысли, ей открыли – и идешь, хохоча, размахивая руками, а пространство вокруг расцветает розами и языками огня, и стихами, еще немного – и оторвешься от земли, потому что она – под уклон, а ты - прямо.
Вот это я на секунду увидел в Катилине – и пусть не он сам, пусть только через него, им, сквозит мятеж, какой-то ненужный народный гнев… (Ведь мы же знаем, что так, одевать человека, как перчатку, делать его-ее мощным и осмысленным, сжатым в кулак или властно поднимающим ладонь, может только Музыка:
С пышно развевающимся флагом,
Точно броненосец по волнам,
Точно робот, отвлеченным шагом,
Музыка пошла навстречу нам.
Неохотно, не спеша, не сразу,
Прозревая, но еще слепа, –
Повинуется ее приказу
Чинно разодетая толпа.
Все спокойно. Декольте и фраки
Сдержанно, как на большом балу,
Слушают в прозрачном полумраке
Смерти и бессмертию хвалу…)
Но это превращение – из обычного суетного политика, развратника, что там еще – в воплощенное божество, взрывающее изнутри сам мир – это главное, и ради него можно стерпеть «фурий народного гнева». Так! Сначала «отрясти прах от ног своих» (бешено: я еще вернусь!), «отречься от старого мира» (боже, пошлость: Летум поющий это про себя на каком-то выпускном!), чтобы потом в ярости и славе – что?..
Умереть. Ничего другого, совсем ничего другого. А что еще может дать _бессмертная_ музыка? Фродо в момент черного триумфа на Огненной горе – и он же, бессильный, безвольный, уплывающий на Заокраинный Запад. Герой «Девятых врат», собравший наконец все гравюры и входящий в свет – вы думаете, он выйдет обратно? Эмпедокл… А впрочем, об этом уже сказано достаточно.
Триумф нельзя пережить. Он кончается быстро – и жизнь вместе с ним. Катилина тоже умрет в скорой битве.
Триумф нельзя пережить. Потому что его не бывает (пошлость номер два: Летум, выигравший стипендию и спускающийся под аплодисменты вниз, на сцену – и пусто, ничего, хотя и понятно, что круто, что надо радоваться: ты – триумвир). И вот здесь трижды не прав Блок. «Бывают события». Какие? Революция? «Мятеж не может кончиться удачей…» И пусть это лишь преддверие революции духа, но и сама она – красивая, хотя и надоевшая сказка об абстрактном счастье, которое тоже «не может кончиться удачей». Очень хотелось верить. Не удалось. «Бывают события». «…провал и Лиссабона, и Мессины», «Есть еще океан!» «Невиданные перемены, неслыханные мятежи…» Вы их видели? Вы их слышали? Мировая война – событие?! События сводятся к слезам, плачу, смертям, гораздо меньшему числу восторгов и улыбок – но все это проходит, и даже та тревога, которая затаилась на ночных улицах, даже то пьянящее чувство свободы, что змеей переплелось с ней, – это только для тебя, только сейчас и только неправда.
Неужели?
