Сергей Степаныч Бражников из всех спектаклей больше всего любил "Как я съел собаку" Гришковца. Нет, его не кусала в детстве собака, поэтому истоки этого чувства крылись не в ненависти к животным. Нет, Степаныч не служил на Тихоокеанском флоте, он вообще не служил из-за полученной в детстве травмы, поэтому воспоминания Гришковца о матросской юности тоже не грели душу. Не был Бражников и завзятым эстетом-театралом, при всем желании это прокуренное, проспиртованное сердце нельзя было обвинить в любви к искусству. Все было проще. Степаныч был рабочим сцены, надо признать, довольно ленивым рабочим... И всей душой ненавидел спектакли по Шекспиру, когда приходилось таскать туда сюда трон для Клавдия, штору для Полония, гроб для Офелии и шпагу для Гамлета. Не терпел гладковское "Давным давно", когда его заставляли то вкатывать на сцену пушку, то развешивать по стенам фамильные портреты Азаровых, то стучать киянкой по скамейке, изображая топот копыт гусарских коней. А уж при упоминании "Орфея" или "Эдипа" с их монументальными декорациями Бражников вообще плевался. То ли дело, "Как я съел собаку"! Поставил стул в центре сцены, притащил ворох канатов и сиди себе за кулисами, лузгай семечки. Более того, Евгений Валерьевич в конце спектакля еще и сам эти канаты со сцены уносил. Да, потом бросал... Но оттуда Степанычу уже не составляло труда дотащить этот ворох до реквизиторской.
Вторая причина любви к "Собаке" крылась в том, что Гришковец играл один. А Степаныч ради доплаты подрабатывал еще и уборщицей. Позвольте-позвольте! Не уборщицей. Уборщиком! Убирать за Гришковцом, что может быть лучше? Он же играет, повторю, один!
- Много ли он натопчет? - говорил сам себе Степаныч, любовно глядя, как Гришковец босиком расшагивает по сцене. Вернее, топчется возле одинокого стула. - А как вашу "Войну и мир" вспомню, так сердце в пятки уходит, это ж сколько грязи все эти кавалергарды, юнкера да Наташи Ростовы оставят. Тьфу!
Гришковец тем временем дошел до самой любимой бражниковской сцены - показывал, как на флоте палубу драят. Взял ведро, тряпку, начал макать ее в несуществующую воду, отжимать, тщательно возить по полу, снова макать. Эпизод этот одновременно и умилял, и раздражал Степаныча. С одной стороны, и так негрязный пол становился после него еще чище, уменьшая Бражникову работу на вечер. "Давай, Валерьич, три тщательнЕе!" - кричал про себя Бражников. С другой стороны, это же какая то халтура!
- Что ж, он, стервец, воды-то в ведро не нальет? - изумлялся каждый раз Степаныч. - Нет, не хватает в современном искусстве натурализьму.
Поэтому голубой мечтой уборщика было как-нибудь тайком подлить в ведро Гришковцу воды с "Доместосом". Останавливало одно - вдруг осерчает Евгений Валерьевич, тогда обслуживать его спектакли другого поставят, а тебя опять на "Войну и мир" кинут!
- Ладно, в искусстве должно быть место искусственности, - приходил к еженедельному компромиссу Бражников. - Пусть уж насухо трет!