Если ты это читаешь – добро пожаловать в реальный мир.
Вот куда весь тот славный, безграничный потенциал юности привел тебя.
Все твои неисполненные обещания. Вот оно – то, что ты сделал из своей жизни.


Погода сегодня – крепчающая склонность к отрицанию.

Усвоить тебе нужно одну вещь: ты оказался сплошным сраным разочарованием.

И, чем лучше она представляла себе остров, тем меньше нравился ей реальный мир.
Чем лучше представляла себе тех людей, тем меньше ей нравились настоящие люди.

Дошло до того, что Мисти Клейнмэн забросила попытки казаться счастливой.
Все было криво. Все было косо и как-то… неправильно.

И вот, чем лучше рисовать у нее получалось, тем хуже становилось жить –
вплоть до того, что в реальном мире ничто ей не годилось.
Дошло до того, что ничему вокруг она не принадлежала.
Дошло до того, что никто не казался достойным, достаточно ясным, достаточно подлинным.
Ни мальчики в школе. Ни другие девочки. Ничто не было таким настоящим, как ее вымышленный мир.
Дошло до того, что она отправилась на студенческие подкурсы и принялась таскать деньги из маминого кошелька на покупку травы.


Приезжаешь сюда впервые, и кажется, будто сбылись все твои надежды и грезы.
И жить тебе отныне долго и счастливо.


В смысле, когда ты ребенок, даже чуть повзрослевший, пускай даже под двадцать лет,
и тебя берут на худфак, ты не знаешь ничего о реальном мире.
Тебе хочется верить человеку, когда тот говорит, что любит тебя.
Что хочет жениться на тебе и забрать жить домой, на райский остров, только и всего.
В большой каменный дом на Восточной Буковой улице. Говорит, мол,
он просто-напросто хочет дать тебе счастье.


И, на случай, если ты забыл – ты трусливый ублюдок. Ты самовлюбленный, недоделанный, безвольный кусок дерьма.
На случай, если не помнишь – ты завел сраную машину в сраный гараж и пытался удушить свою провинившуюся жопу выхлопными газами,
– но нет же, ты даже с этим не справился. Обычно не мешает сперва наполнить бак.
На худфаке не учат тому, что беременность может положить конец всей твоей жизни.
Мы все желаем самовыразиться. Никто не хочет быть забытым.

Это игра, в которую может играть каждый. Это всего-навсего личная кома Мисти.

Откуда ты, бля, можешь знать, что в моем чертовом сердце?

Просто на заметку: знать, когда люди только изображают, будто ты им нравишься – невеликий навык.

Все мировые потуги ничего не значат, если у тебя нет таланта.

«Кто приблизится к храму Муз без вдохновения, веруя, что достойно лишь мастерство, останется неумелым, и его самонадеянные стихи померкнут пред песнями безумцев».

Наверное, нужно пострадать по-настоящему, прежде чем рискнешь заняться любимым делом.


Ты сказал, что Микеланджело был депрессивным психопатом, который изображал себя на картинах мучеником с содранной кожей. Генри Матисс бросил ремесло адвоката из-за аппендицита. Роберт Шуман стал писать музыку только тогда, когда ему парализовало правую руку, и его карьере концертного пианиста был положен конец.

Ты рассказывал про Ницше и его третичный сифилис. Про Моцарта и его уремию. Про Пола Клее и склеродерму, скрутившую его суставы и мышцы и приведшую к смерти. Фрида Кало и расщепленный позвоночник, из-за которого ее ноги покрылись кровоточащими язвами. Лорд Байрон и его хромота. Сестры Бронте со своей чахоткой. Марк Ротко со своим самоубийством. Флэннери О'Коннор с кожным туберкулезом. Вдохновение нуждается в болезнях, травмах, безумии.

По Томасу Манну, – сказал Питер. – «Великие художники есть великие инвалиды».

Непонятному можно придать любой смысл.

А ты знаешь, что огонь должен быть минимум в шестьсот градусов и должен длиться семь часов, чтобы поглотить среднее человеческое тело?

На худфаке учат, что знаменитые старые мастера, вроде Рембрандта, Караваджо и Ван Эйка, просто обводили контуры. Рисовали так, как Тэбби не позволяет учитель. Ганс Гольбейн, Диего Веласкес, – сидели в бархатной палатке в кромешной тьме и зарисовывали окружающий мир, просвечивающий внутрь сквозь маленькую линзу. Или отраженный кривым зеркалом. Или, наподобие булавочной камеры, спроецированный в темную комнатушку через дырочку. Проекция окружающего мира на экран из холста. Каналетто, Гинзбург, Вермеер, – торчали там, в темноте, часами или днями, обводя здание или обнаженную натуру, стоящую снаружи в ярком солнечном свете. Иногда даже клали краски прямо поверх спроецированных цветов, подбирая блеск ткани по ее спроецированным падающим складкам. Рисовали точный портрет в один вечер.

Суть в том, что кое у кого талант-то есть, но у большинства – нет. Мы, большинство, в итоге не получаем ни славы, ни поклонов. Люди вроде бедной Мисти Марии – ограниченные, скованные болванчики, без всяких шансов получить льготное место на стоянке. Или право на участие в каких-нибудь там Особых Олимпийских Играх. Они оплачивают кипы счетов, но не претендуют ни на особое меню в мясном ресторане. Ни на сверхгабаритную душевую. Ни на особое переднее сиденье в салоне автобуса. Ни на право политического лобби.

Нет, делом твоей жены все равно будет аплодировать другим людям.


Она просто обычный человек, который проживет и умрет без внимания, незаметным. Ординарным. Не такая уж это трагедия

Но пора уж всем принять факт, что я так и умру большим жирным ничтожеством.

Все на свете само по себе – ничто.

– Одно поколение создает капитал, – однажды поведал ей Гэрроу. – Следующее поколение бережет капитал. У третьего – он истощается. Люди вечно забывают, какой ценой семейству достается благосостояние.

– Левое полушарие – ученый, – говорит доктор. – Правое полушарие – художник.
Он рассказывает, что в повседневной жизни люди пользуются левой половиной мозга. И только когда кто-то чувствует крайнюю боль, или расстроен, или нездоров, – его подсознание может проскользнуть в сознание. Когда кто-то ранен, болен, опечален или подавлен, правое полушарие может перехватить власть вспышкой, только на миг, и открыть ему доступ к божественному вдохновению.
Вспышка вдохновения. Миг прозрения.

Если верить Платону, мы ничему не учимся. Наша душа прожила столько жизней, что мы все знаем. Учителя и образование могут лишь напомнить нам то, что нам уже известно.

Наши несчастья. Эти подавления рационального разума – источник вдохновения. Муза. Наш ангел-хранитель. Страдания выводят нас из рационального самоконтроля и позволяют божественному течь сквозь нас.

Любой стресс в достаточном количестве, – говорит доктор. – Плохой или хороший, любовь или боль, может сломить наш здравый смысл и подарить нам мысли и способности, которые не получить другим путем.

В мире нет ничего особенного. Никакого волшебства. Только физика.

Мы все умрем, – говорит. – Цель – не жить вечно, цель – создать вещь, которая будет жить.
Трудно забыть боль, но еще труднее вспомнить радость.

Счастье не оставляет памятных шрамов.


ЕСЛИ ВЕРИТЬ ПЛАТОНУ, мы живем в цепях в темной пещере. Мы прикованы, поэтому можем видеть только заднюю стену катакомбы. Можем различить только тени, мечущиеся по ней. Это могут оказаться тени чего-то, что движется снаружи пещеры. Могут оказаться тенями людей, прикованных рядом.
А может быть, каждый из нас видит только собственную тень.
Карл Юнг называл это эффектом тени. Он сказал, что мы не способны рассмотреть окружающих. Вместо этого мы видим аспекты собственной личности, отброшенные на них. Тени. Проекции. Наши ассоциации.
Мы видим то, что нам хочется. Мы видим лишь себя самих.
Что голова твоя – пещера, а глаза – ее вход. Что ты живешь внутри своей головы, и видишь только то, что хочешь. Что ты просто наблюдаешь тени и выдумываешь им собственный смысл.