- Городские едут! Городские едут!
Ватага из пацанов лет 10- 12 выбежала на Пятак. Там мальчишки рассыпались в разные стороны, но их крик уже подхватили бабы у супермаркета; мужики, расстроено сплевывая в пыль, стали расходиться от местной пивной, прихватывая по пути своих орущих и визжащих жен и дочерей; пацаны, что постарше, хватали младших сестер и братьев и тоже быстро, но стараясь выглядеть степенными и взрослыми, шли за отцами. Через пять минут на Пятаке почти никого не осталось.
А еще через минуту на главную площадь деревни въехали два джипа. Тонированные бронированные стекла, установленный на одном из джипов станковый пулемет «Смерч» и на другом автоматический пехотный гранатомет «Упокоитель», а также раскраска джипов в ядовито яркие желтые, зеленые. оранжевые, черные и розовые цвета не оставляли сомнений – в Деревню приехали худшие из Городских – Московские, да еще и из творческой интеллигенции. В подтверждение этого из первого джипа вышел длинный тощий субъект самой что ни на есть творческой внешности, из креативных. На носу красовались очки в круглой оправе и с синими стеклами, длинный бесформенный свитер грубой вязки, раскрашенный в цвета ямайкского флага, спускался почти до коленей субъекта; затертые в нужных местах джинсы были заправлены в армейские берцы, усиленные стальными платинами и утяжеленными подошвами. Длинные волосы были убраны под бандану, в центре которой красовался листик конопли. Через плечо, на длинющей лямке до самого правого колена, висела матерчатая сумка, вроде как с ноутом.
- Эй, быдло деревенское, а ну вышли все из сумрака! – заорал тип, растягивая гласные и таким мерзким голосом, который не получался ни у питерских, ни у ростовских, ни у новосибирцев. Из джипов раздался одобрительный смех. – Я сказал, вышли на площадь быстро, говнодавы местечковые!
Ответом была тишина.
- Ну, не хотите по-хорошему, будем по-плохому. – процедил москвич и махнул рукой. Тут же из джипа высыпали другие москвичи. Двое из них держали под руки битого мужичка, явно из деревенских. Его подвели к главарю и поставили на колени.
- Слушай сюда, плебс! – снова заорал Вожак, - Это Ваш староста! Мы взяли его на Пункте, он там сдавал Отступное. Так вот, ни хрена он не сдал, и Вы как были должны Городу, так и остались.
Если кто из селян и посочувствовал Старосте, видно этого не было, ибо и сельских было не видать.
- Да появится здесь хоть кто-то, уроды? – теряя терпение, предводитель перешел на фальцет, - быстро ко мне, или урою всех, пейзане сиволапые!
И вот, через несколько секунд после этого зова дверь одного из домов приоткрылась, и на площадь ступил не сказать, чтобы запуганный паренёк, вернее сказать, мужчина вышел, ибо пареньков под два метра ростом тут давно не водилось, а все больше мужчины. Высок и широк в плечах, шел он гордо и вовсе не было страха в его серо-зеленых глазах, один из которых был украшен многоцветьем недельного фингала.
- Чего орешь, шпана вокзальная? – даже как-то лениво поинтересовался селянин, - не на Плешке, чай. Дед к Вам нормальный ясак повез.
Предводитель москвичей от подобной наглости опешил чуток и даже поперхнулся и закашлялся.
- Ты, жалкая пародия на растамана, хули зенки пялишь на меня и квохчешь, вроде на педераста не похож. – развивал свое психологическое давление местный знаток городского фольклора, идеально четко, не по-деревенски произнеся сие мудреное слово, «педераст».
Оскорбленный в лучших чувствах, тощий повернулся было к джипам, видать, хотел попросить дружков расстрелять крестьянина, но тут из одного из джипов раздался голос и всем, кто читает эти строки, стало понятно – не тощий был фюрером банды.
- Чил аут, Мэн, – раздалось из джипа, - ты не понял что ли? Это ж отступник, ренегат, кредитку ему в глотку.
После этих слов из джипов вылезли уже все гости. И, собственно, их предводитель, мужчина лет сорока, а то и пятидесяти, с утомленно-ленивым лицом городского Чиновника в темном классическом костюме.
- Скажи, кто ты, человек, и зачем в Деревню из Города ушел? – внешне мягко, но на самом-то деле очень жестко задал свой вопрос лидер московских.
- Ты правильно заметил, человек я. А имя мое и фамилия ничего не скажут даже Регистраторам в День Выборов, так что зови меня просто и без затей, по моему Нику в нете – Таинственным Уводырем.
После этих слов среди приезжих будто осенний ураган случился – зашептались они так, как листва шуршит по осени. Даже вожак их, услыхав это имя, оторопел настолько, что и позабыл про вторую часть своего вопроса.
- Неужели сам Уводырь? – ошеломленно проговорил тот из приезжих, кто сидел за «Упокоителем», - Слушайте, Серафим Афанасьевич, может, из пулемета его попробуем приложить?
- Заткнись, Габана, пока трабл не случился. – процедил сквозь зубы Серафим Афанасьевич и снова обратился к мужчине, теперь известному, как Таинственный Уводырь, обратился уже намного вежливей и интеллигентней.
- Позвольте мне засвидетельствовать свой Вам респект, Уводырь. Ваша личность в наших сетях пользуется большим уважением. Признаться, не думал я, что Вы тут окажитесь, на среднерусской возвышенности. Среди интеллигенции бытует мнение, что Вы где-нибудь на мулдашевщине, вопросами праны и бодхитхармы занимаетесь.
- Э-эх, интеллигентами еще называетесь, а так слов этих правильно и не можете выговорить, - с укоризной покачал головой Уводырь, - это вам не «жжот» и не «превед». И куда только Город катится?
- Согласен, в гордыне мы давно и прочно, но ведь иначе и не случается на нашей одной шестой суши. – не менее сокрушенно закивал головой Серафим Афанасьевич, - А что делать? Сейчас интеллигенция уже не та, что раньше. Ведь и назвать-то некого. Вот в старые времена, говорят, люди были! Тусовщики с большой Буквы! Фриске, Собчак, Тарзан, Мала-мала-малахов чего стоили! А какие Интеллигенты были, не чета нынешним! Сафронов был и Сорокин, Жирановский и Мютрофанов, да что там, сотни, тысячи имен! Отцы-основатели!
- Послушайте, любезный, давайте оставим Ваши ностальгические выбросы на потом, хорошо? Вы зачем этого человека били? И что там про Дань говорили?
Во время этой уже почти дружеской беседы народ сельский, подталкиваемый любопытством и успокаиваемый мирным течением разговора, потихоньку потянулся из своих домов на улицу. Все еще испуганно, но уже не трусливо, обступали они беседующих, прислушиваясь к словам, многие из которых слышали они в первый раз.
- Понимаете, какой казус на Пункте случился, - начал объяснения Серафим Митрофанович, - Староста этой Деревни, как мы полагаем, на две стороны играет, нарушая запрет 2020 года - он до узаконенных разборок стал платить дань не только нам, интеллигенции Южного Бутово, но и Коренным Китай-Города. Нам зерно поставил с долгоносиком, им – отборное, лучше кубанского. Нам какую-то баранину, из которой хрен шашлык пожаришь, им отборную свинину. Им двух девок привез на перевоспитание, нам – одну. Согласитесь, уважаемый Уводырь, подобные факты могут свидетельствовать только об утрате понимания ситуации со стороны селянина.
- Знаешь, что, разлюбезный ты мой Серя-фим Ананьевич, ты мне квесты не задвигай, я не геймер. Решил на мне депутатскую технику применить, разработки НЛПшников? Да ты знаешь, сколько депутатов Уводырь в Деревни увел? Сколько таких вот городских от жизни их городской отвратил?, Смотри-ка, «…согласитесь, уважаемый Уводырь». Так вот, знаток НЛП, ответ тебе – не соглашаюсь я с тобой. Что теперь скажешь? Только усложним задачу – не соглашусь я независимо от того, какие ты мне доводы приведешь. И на все твои попытки вытащить из меня объяснение, а потом на этом же и сыграть, скажу тебе сразу: не соглашаюсь, ПОТОМУ ЧТО. Ну-ка, сыграй на «потому что»?
Серафим Степанович, разве что не расплакался. Человек он был хоть и чиновник, но еще умный, он понимал. что авторитет его в коллективе безнадежно подмочен, и за это в районной управе его не погладят. Юрий «мэр в кепке» Океанский окончательно покидая свой пост в далеком уже 2015-м, зарекал потомкам-управленцам: гнать в шею чиновника, не способного авторитет свой блюсти у Электората, а Серафим Афанасьевич этот свой авторитет только что не соблюл.
- Ну что, Серафим, что делать будем?
- Послушай, Уводырь, ничего я не сделаю с твоим «потому что», это и йезжу понятно. Но мы, потомки тех бутовчан, кто своей кровью землю свою отстаивал, тоже не собираемся мириться с тем, что нас обворовывают.
Уводырь рассмеялся.
- Эх, Серафим, Серафим, вот ты сейчас такого бреда наговорил, мне аж жалко тебя. Ты же не на митинге. Ты, небось, про Южное Бутово только современные хроники читал, да? Про то, как доблестные бутовчане, своими правами конституционными пользовались, право на жизнь отстаивали в приглянувшемся им районе мегаполиса? А ты знаешь, против кого они сражались, а?
- Это все знают, против азеров они бились и кавказских! – гордый за своих предков ответил предводитель, и вся его банда преданно и одобрительно зашумела.
- А вот и нет. Сражались они против чиновников, судебных приставов и ОМОНа.
Наступившая, как любят говорить в деревнях, гробовая тишина подсказала обступившим Пятак селянам, что их заступник сказал нечто такое, что подвергает сомнению сами основы жизни.
- Ах ты, мазафакер! – вдруг взвизгнул тот самый тип, который первым все это начал, в синих очках и цветастом свитере. – Сейчас я тебя, как Нео Смита разрисую!
С этими словами тощий высоко, неожиданно высоко для его чахлого сложения взвился в воздух, в прыжке развел руки и выбросил одну ногу в отточенном, кинематографически четко движении. Ошалевшим от такой красоты селянам даже показалось, что тощий просто парит в воздухе, аки мыльный или надувной пузырь.
Однако, Уводырь совсем не был ошарашен, напротив, его лицо сделалось каким-то снисходительным, корпус его чуть-чуть отклонился в сторону, затем он сделал неуловимое глазом движение ногой, носок его итальянского мокасина вонзился тощему куда-то в промежность, раздался сухой костяной хруст. вслед за чем тощий рухнул на землю мешком.
- Неплохо он был подготовлен. – Произнес Уводырь. – Но дурак. Боевое искусство надо учить не по «Матрице». Все эти Нео и Тринити, и даже Морфеус, бойцами не были никогда, так, популярные актеры, не более. Матчасть надо было учить по фильмам с Брюсом Ли и с Боло Юнем.
- Да они не зрелищные… – Протянул кто-то из москвичей.
- Про разницу между эффектным и эффективным слышали, горожане? Если нет – то вот она, смотрите и учитесь. Послушай, Серафим, у тебя в банде что, одни первокурсники сахарного техникума, лимита?
Да, Уводырь умел опустить. И буквально, как тощего, и в переносном смысле. И ведь не собирался останавливаться.
- Кстати, кто ему (брезгливый тычок носком мокасина в бок стонущего тощего) на лобешнике папоротник нарисовал? Вы что, не знаете, как марихуана выглядит?
Похоже, этими словами Уводырь окончательно добил пришлых городских, те, по степени тоски и отчаяния в глазах, ничем уже не отличались от окружавших Пятак крестьян.
- Это символика, одобренная муниципальной комиссией по молодежной политике. – ненавидя себя за заискивающие нотки промямлил Серафим Афанасьевич.
- А, ну тогда понятно, - издевательски заржал Уводырь, - а шмотки твоих гавриков, видимо, одобрены комитетом торговли и общественного питания, да? Это объясняет, почему вот у этого обормота на куртке из дерматина написано Boldasorreeni. Где покупали-то дрянь эту, на Черкизовском?
Это было фиаско. Конец всему, всем надеждам к 60-ти возглавить отдел мэрии, перейти в банду рублевских и навсегда забыть свою бутовщину. Ему не удастся поправить бюджет своей окружной управы за счет этой деревни… не удастся выполнить протокольное поручение своего шефа добиться перенаправления центральных субвенций на Бутово, все субвенции получит управа Китай-города… Серафим Афанасьевич судорожно сунул руку запазуху. где лежал тот самый ритуальный нож для харакири, который ему продали на Новом Арбате за без малого 10 тымяч евро и которым, как он надеялся, ему не придется воспользоваться до самого момента, когда японские традиции перестанут быть в Пятерке самых популярных течений текущего года по версии журнала «Космомэнсхелс».
- Да постой ты, Серафим, - вдруг взял его за руку Уводырь, - Ты, никак сеппоку себе решил сделать? А за пазухой что?
- Вакидзаси. – обиженно бросил Чиновник, который сразу вдруг показался всем старым и ненужным.
Уводырь небрежно взял из рук Серафима Афанасьевича клинок и взвесил его не руке.
-Эх, Серафим, ты где его покупал-то?
- В бутике на новом Арбате. – в голосе Серафима Афанасьевича еще звучали остатки гордости. - По всем канонам Гламура купил! Видишь, настоящими брюликами отделан, а клинок закален в крови 12-летней девственницы!
- Хоть ты и Серфим, а дурак. – нравоучительно произнес Уводырь, и охватили Серафима от этих слов смутные воспоминания какого-то безмерно древнего произведения. – Где же ты в Японии 12-летнюю девственницу найдешь, если у них по закону в школах всех девок к 10-ти годам портят, в целях выполнения государственной программы по борьбе с насилием малолетних? И потом, никакой это не вакидзаси, а обыкновенный кухонный танто со стразами. А вообще, смотрю я на Вас ребята, и грустно мне становится. Ну, у кого из Вас хоть один родитель из Москвы?
Ответом ему была тишина. Порасспрашивав ребят, Уводырь узнал, что все они, как это говорится, не местные, кто из Клина, кто из Твери, тощий вообще оказался откуда-то из-под Малой Бечевки, что на реке Миасс. Пока несчастные городские рассказывали Уводырю о своих судьбах, а Серфим Афанасьевич навзрыд рыдал, мысленно прощаясь со служебной «Ауди» и коттеджиком на 1000 метров на Рублевке, сердобольные крестьяне несли кто молока крынку, кто шмат сала, кто четверть с горилкой. Увидев простую, народную еду, одна из городских, девушка с непонятной для большинства надписью Prada поперек сисек, разревелась, сквозь ее стоны крики и стенания было слышно, как она говорит что-то про ненавистную сырую рыбу, гребешки, жареных тараканов и прочую мерзость, которую приходится жрать в центре Мегаполиса. Одна из селянок, выслушав ее, даже вытянула из косы перламутровый гребень, долго его рассматривала и все удивлялась потом, как это пластмассу можно есть.
А Уводырь вдруг встал, легко взобрался на капот первого джипа, сунул одну руку в карман, другую вытянул прямо перед собой, и сказал:
- Смотрю я на Вас, и вижу перед собой себя, только двадцатилетнего и совсем, как и Вы, гламурного. Вот также и я сидел в дорожной пыли и плакал, а под глазом у меня набухал синяк, полученный мной от простого крестьянина, по имени Иосиф Леонидович Бланк. И тогда, впервые в моей жизни, я вдруг подумал, что может быть горожане вовсе не лучше селян? И может быть, слияние Города и Деревни – это не крамола, а та Идея, которая объединит страну и весь мир? Дабы не забыть этот миг просветления с той поры раз в неделю я прошу какого-нибудь сердобольного крестьянина подновиьт мне фингал.
Тогда я и подался на мулдашевщину, в поисках истины. Там научился я отличать на расстоянии блеск страза от сверкания бриллианта, вкус настоящего Миллера от калужского варева по лицензии, аромат истинного Диора от польской бурды в разлив. Там я освоил Линукс и проклял Виндоус, научился по запаху определять лосося в сушими и отличать в суши икру трески от икры летающей рыбы. Одним словом, я научился отличать настоящее от поддельного, я познал истинное сердце Города, я заглянул на самое дно итальянского унитаза, называемого нами «прогрессом». И наступил момент, когда я осознал глубинный смысл трех «зачем» Бегдебера, принял в себя смысл теорий Вебера, и Великой секретной книги проклятий пролетариата. И я себе сказал…
Говорят, Уводырь говорил без малого два часа. По мере его слов, грусть, печаль и безнадежность уходили с лиц москвичей, а взамен этим, негативным и плохим эмоциям, на их лица пришел внутренний свет Истины, простой и чистый, как кукование кукушки или плеск рыбы в деревенском пруду. И все больше людей собиралось на Пятаке, людей, когда-то бывших горожанами, пока на их счастье им не встретился много лет назад Таинственный Уводырь, новый Мессия и просто интересный собеседник, сделавший их деревенскими. Закончил же Уводырь свою телегу такими словами:
- Вот видите, нету никакой разницы, х’экаешь ты, или правильно выговариваешь слово «что». Более того, чем дальше мы от матери – земли, чем сильнее мы забываем, как это – работать своими руками, создавая реальный товар, а не виртуальную добавочную стоимость, как делают все эти юристы, брокеры, консалтинговые консультанты и прочие торговцы воздухом, тем сильнее вероятность того, что мир деградирует, измученный плавающей ставкой рефинансирования или курсовыми разницами валют на азиатских финансовых биржах. Толстой был графом и всю жизнь любил босяком по стерне, да деревенскую девку в бане. В бане, а не в сауне! Кто из Вас вспомнит, чтобы вот так же и нынешний истеблишмент (коренные деревенские вздрогнули от незнакомого слова) босиком да по простым, без тату и пирсинга, девкам? Одумайтесь! Ладная рубаха из натурального льна всяко лучше техно-тряпья из бутиков, а жареный на открытом огне стейк всегда прекраснее хуйни из МакДональдса. Забудьте о Соответствии, плюньте на Гламур, забейте на Рейтинг, и насрите в испанские биде – просто будьте Человеками!
И стояли еще долго люди, переосмысливали сказанное, стояли старые и новые жители простой деревеньки Собчаковки, что на Зверевщине…
