Сто лет назад Троцкий проснулся в прекрасном расположении духа. Товарищи Каменев, Бухарин, Зиновьев и Рыков подарили ему новые красивые носки и пену для бритья. Роза и Клара прислали свежие немецкие газеты, необычайно мягкие. И грамм триста обалденной кровяночки, которую днём с огнём было не найти в России.
В прежние времена Лев Давидович запросто умял бы с чаем весь этот деликатес. Но не сейчас. После того, как он взял себе псевдоним в честь графа Толстого, Троцкий отвергал кровь в каком бы то ни было виде. Безгрешность - в его представлении, то есть в том, как он представлял представления о безгрешности Льва Николаевича, чьи труды по моральному облику строителя толстовства он даже не читал, но полагал, что и без этого всё обойдётся - и одежда, и мысли, и чистые руки, - безгрешность стала единственной целью жизни Льва Давидовича. Он даже готов был поступиться ради неё партийной этикой.
Вот Ленин, к примеру, не брезгует ходить по локоть в крови. И Сталин. А Урицкий вообще. Или этот, Воровский - ходит в раскоряку, будто ему кто-то в штаны наложил, а он боится нащупать остывающий сюрприз.
Лев Давидович сёрбнул и поперхнулся, представив себе это диво с торчащими фалдами кургузого пиджачка. Надо предложить Луначарскому разбить клумбу в честь этого клоуна где-нибудь на Лубянке и изваять там барельеф - такой же дурацкий, как и Воровский.
А крови не надо, без неё много лучше, упредил он собственную мысль, и улыбнулся тому, как впереди хорошо и здорово будет жить. Даже если помру, стану маяком для миллионов трудящихся всего мира, товарищи забальзамируют меня, и вечно буду лежать в саркофаге, напоминая народу о том, как добро побеждает зло. Бескровно.
Зазвонил телефон. Троцкий, теряя тапочки, чертыхнулся, но не стал возвращаться за ними, взял трубку. Куда? В Элисту? В какую Красную Армию? Нет, дорогие мои, ни в Элисту, ни в Красную Армию. Моё решение непреклонно - только непротивление злу спасёт мир. Я остаюсь в Кремле. Что ж мне, чаю не пить?! Пусть впереди сто лет одиночества, пусть имя моё погибнет втуне, но кровь проливать я не намерен. Так и передайте этому своему Дзержинскому. И Ленину-Сталину - закричал он в брошенную кем-то на другом конце провода трубку.
Лев всегда прав - Троцкий сам придумал эту остроту, и даже собирался ею где-нибудь щегольнуть. Но не на фронте же. Он посмотрел на кровяночку. Аромат щедро укутывал кабинет - казалось, Роза с Кларой всю душу выложили в этот подарок. Нельзя сопротивляться злу, сказал себе самому Лев Давидович, и подвинул колбасу ближе. На пятках его засверкали февральские блики.