Пушкин проснулся, и первым делом полез в карман: брегет на месте. Значит, привиделось. Вдохнул тревожный воздух, нервы. Взгляд прыгал в полумраке по углам. Провел по фитилю шершавым пальцем - копоть привычно села на манжет.
Он опустился за куцый столик со свежим "Современником". Ослабил ворот. Вчерашней свежести уже не ощущалось. Горький запах давил на скулы, глубже, не пускал.
За окнами истлел рассвет, засуетились звуки, - глубже, глубже.
И полчаса прошло, пока он оторвался от этих странных чужих мыслей, как если бы он был уже мертв, и кто-то сидел рядом за этим самым кожаным диваном и молчал над ним, с грустной любовью вглядываясь в исказившиеся черты, и думал, склонившись, о том, что он ушел так рано.
Ерунда. Пора - простое слово.
Сегодня день рождения, последний, 35-й. Или 36-й? Бог весть.
На улице лето, впереди полгода жизни. Ерунда.
Какая гиль все эти Геккерены!
В деревню, в глушь, в Саратов, хоть куда! Куда угодно, только прочь отсюда!
Наташа спит еще? Ната-тата-та-та...
А вот и солнце. Здравствуй, мой хороший.