Для меня загадкой было, отчего даже самые талантливые и яркие кинохудожники, такие как Вендерс (и не только) так невыразительно показывают фламенко. И сегодня я узнал ответ, случайно оказавшись на концерте подлинных мастеров этого жанра - назвать фламенко танцем или песней язык не поворачивается.
Это блюз. Фламенко поёт, играет и танцует хороший человек, которому плохо. И при этом, ему плохо настолько, что диву даёшься, отчего он не умирает от разрыва сердца тут же, рядом с тобой.
Никакого преувеличения, в самом деле напряжение и надрыв такой силы, что этот танец страсти концентрированная испанская душа, тоскующая и взрывающаяся изнутри, проживает с полноценным катарсисом, втягивая в него весь зал.
Огроменные бородатые туристы, из Германии и Швеции, ошарашенные азиаты, немногочисленные русские истекали слезами - как если бы это была их первая исповедь, или потеря любимого человека.
Потрясает, что в постпелевинскую эпоху, когда всё осмеивается, всё нивелируется и преодолевается, возможно настоящее, безыскусное искусство.
Когда артисты не стараются красиво выглядеть, не стесняются быть самими собой, не ставят главной задачей устроить шоу и подзаработать. Они выкладываются насмерть потому что умирает любовь, и им важно прокричать об этом, пока она не ушла за окоём без остатка.
Потрясает преображение эроса - когда полнота пола перехлёстывает через край, женское и мужское сталкиваются как две чаши на брачном пиру, и каждая спешит поделиться своей долей. Но нет пошлости, бесстыдства, нет влажных взглядов, приоткрытых ртов, гламурных поз из позапрошлогоднего журнала мод, столь гадких, сколь и нелепых - есть единство формы и содержания, венчающих каждого человека достоинством высочайшей пробы.
Эта музыка (как японский театр Но, сочетающая гармонию со смыслом, движение со звуком, и звучание ансамбля с каждым из артистов) рождает не только радость, но и огромный прилив творческих сил - хочется самому встать на дощатый пол, и как герой Евстигнеева из давнего фильма про чечёточников, прорвать депрессивный фон эпохи импульсом куража, помноженного на здоровый эрос. Проснуться самому и разбудить всех остальных.
Никакой Пако де Люсия, никакие другие гламурные имитаторы никогда не пробуждали во мне подобных чувств. Как герой Лопе де Вега или Гарсия Лорка, возвращаясь с концерта, я не опустошён, а переполнен; срываю шляпу и ору во всё дурацкое горло, не страшась поднять весь мадридский квартал:
- Вставай, сова, медведь пришёл!