Симеон встречается с Богом, с Необозримым и Всемогущим, но при том – полуторамесячным слабым младенцем. Меня поражает здесь несколько, актуальных для меня самого вещей. И для нас встреча с Богом (и с человеком, но об этом позже) – всегда непредсказуема. И предполагает некоторое усилие – нужно обладать огромной интуицией (творческой, если еще раз вспомнить Ильина), чтобы узнать Его. Тысячи, сотни тысяч людей видели Спасителя при его земной жизни, но только дважды или трижды к нему прямо обращались, как к Богу. Симеон – это пример того, что в каждой ситуации надо видеть главное.
Второе. Эта встреча – она ведь означает смерть для него, он же умирает после Сретения. Но радуется. Значит, есть для него что-то больше того отчаяния, которое приносит смерть? Вот об этом тоже интересно подумать.
Мне кажется, что дело тут в следующем. Христос – это источник жизни. Мы умираем, оттого, что отрываемся от него. Как космонавты, если их выбросить в открытый космос, или водолаз, который порвал кислородный шланг. Держишься Бога, и тебе все нипочем. Августин говорил: люби Бога, и делай что хочешь! Т.е. если ты любишь Бога всем сердцем, прижимаешься к нему, бежишь к нему, как к единственному огоньку в лесу, тебе нипочем все завывания в ночной чаще – ты знаешь, что спасен, скоро будет ужин и ночлег. И тебе в голову не придет делать что-то дурное тому леснику, к которому ты добрался сквозь страшные дебри. Ты радуешься ему, а он тебе.
И Симеон не умирает – он переходит в новое качество жизни. Не случайно мы молимся святым – они живы, и это не образ, они ощутимо живы. Как бывают мертвы те, кто казалось бы еще ходит рядом с нами, а уже тлеет на глазах, источая смрад. Симеон встречается с новой жизнью на границе завершившейся, и здесь я вспоминаю образ одного из современных философов. Наша жизнь похожа на взлетающую космическую ракету. Первый этап – от зачатия до рождения, потом отделяется первый топливный бак и ракета, пройдя атмосферу, попадает в настоящую жизнь. Второй этап длится, пока мы боремся с притяжением земли – в прямом смысле тоже)) земная смерть – это отрыв второго бака, и выход на орбиту. (сейчас меня понесет дальше, потому силой возвращаю себя к прерванной мысли).
И встреча человека с человеком – тоже чудо. И тоже откровение. И тайна. И взрыв. Потому что нельзя остаться самим собой, когда ты видишь рядом ДРУГОГО. Оказывается, кроме тебя есть еще кто-то. И этот кто-то думает иначе, чем ты, и живет иначе, и небо – то же небо – отражается в его глазах. И теперь ты можешь увидеть облака, не подымая головы – просто присмотревшись к тому, кто рядом с тобой. Но здесь есть одна тонкость. И цинично было бы остановиться на сладком, не рассказав о оскоминах.
Дело вот в чем. Представь себе, что каждый из нас – это навозная куча. Или нет, начнем по-другому. Вернемся в лес. Огонька нет. Лесника не докричаться. И вот ты видишь какой-то отблеск. Идешь туда, ломаешь хворост, саднишься о колючие ветки, и что же видишь? Кучу навоза. Ты в ужасе. А ведь так и бывает: встретившись с кем-то, ты очаровываешься блеском его глаз (мыслей, слов, эт сетера), но скоро ли, нескоро, - а натыкаешься на то, что стоит за этим блеском. Навоз.
Можно остановиться здесь. И сделать психоаналитический вывод, оговорку по Фрейду – ты-то тоже гамно. Вот и тянешься к подобному себе…
А можно пойти дальше. И разглядеть в навозе те алмазы, что блестели в первый момент. А потом и другие – если не обращать внимание на запах, не бояться грязи человеческой, видеть, но не принимать это за главное. Тогда и удивляешься снова, – как же я этих брильянтов не видел?)