В аду - вода. В аду! Вода!

Когда Виктор Цой и Фредди Меркьюри познакомились, то сразу же решили играть вместе, в одной группе. Виктору понравился гигиеничный чёрный цвет кожаных трусов Фредди, а тому - высочайший уровень игры на гитаре лучшего гитариста Советского Союза.
Оба в душе были панками, и поэтому дали будущей группе имя "КВИНО". А когда затея провалилась, друзья разругались, и больше никогда не встречались. По суду им разделили название на две части - "ВИНО" и "ДОМИНО", но оба музыканта воспротивились такому произволу, и самостоятельно распилили исходное название. Вышло кривовато, но история не терпит сослагательного наклонения.
Так родились лучшие в своём роде группы "Кино" и "Квин". А также коньяк "Квинт" и кино "Мимино".
Все они родились, а Виктор и Фредди умерли. Потому что природа не терпит пустоты.

Она была ещё больше похожа на себя теперешнюю, чем сейчас.

«… мы должны быть готовы столкнуться лицом к лицу с тем, о чем я уже говорил, – с жизнью как хаосом, с таинственной реальностью, полной возможностей, несущей в себе потенциал возможностей, которые еще не проявились и которые, когда проявятся, могут напугать нас, если мы не готовы вырасти в их меру. И в этом смысле как красота, так и уродство требуют от нас величия: мы не сможем смотреть в лицо уродства, пока не дорастем до его уровня, пока не будем готовы посмотреть на него с дерзновением, с готовностью бороться не на жизнь, а на смерть, но не мириться с поражением и унижением».

Один человек пришёл в баню. Сам пришёл, никто его не неволил. Смотрит, а там все голые. Понял, что и ему раздеваться надо. Понял, и испугался: как же я себя узнаю?
Хорошо, была у него с собою красная нитка. Намотал её на большой палец ноги. Теперь, думает, не потеряюсь. И пошёл с шайкой в парилку.
Беда не приходит одна. Спустя недолгое время обнаружил этот человек, что нитка потерялась.
Испугался он пуще прежнего, и кинулся искать: всюду смотрит, едва ли не в стоки заглядывает.
А нитка приклеилась к мокрой ступне другого посетителя бани. Подходит к нему опасливый человек, и спрашивает:

- Кто вы, я знаю. Но скажите, пожалуйста, кто я?

- А что такое былины?
- Это такой жанр устного народного творчества, эпический. Про Микулу Селяниновича, Илью Муромца или всяких других стародавних героев. Бывают былины про Садко и его путешествие к подводному царю. Про Никиту Кожемяку. А ты зачем спрашиваешь?
- Ну я взяла согласные от слова "блин", а гласные от "сырники", вот и вышло - былины.

Лист кленовый в виде заголовка
Прячется в осеннем дневнике.
Ищет молча Божия коровка
крошки хлеба на твоей руке.

Девочка, принцесса Навзикая,
медленно старается ползти
по твоей руке, пересекая
длинный след от Млечного Пути.

И потоком слёз благословенных
льются листья цвета янтаря:
мир охвачен пламенем мгновенным
в первой половине октября.

Я слежу, дрожа и замирая.
за коровкой Божьей, чтоб опять
на твоей руке в преддверье рая
лёгкий след её поцеловать.

Я королева, а не жена президента!! Не президентиха!

Мне стали сниться кошмары. Тревожные, безысходные, и что самое гадкое - бессодержательные сны. Просыпаюсь в утреннем мраке, и чувствую, до рассвета не доживу. А потом всё же отпускает, раздыхиваюсь. Сейчас, в этой осенней промозглой сырости я ощущаю себя дождевым червём, или слизнем, беспомощно преодолевающим Аппиеву дорогу жизни. Кто знает, куда она приведёт...
На днях рассказали анекдот про нашего бортника. С учётом хлопотливой любви Веспасиана к пчелам, побасенка эта сочинена человеком не только злым, но и остроумным. Запишу для памяти.

Один человек обладал удивительным талантом всё обращать в говно. Как Мидас преображал мир вокруг себя в золото, так этот кудесник умножал нечистоты. Коснётся изысканных тканей, они рассыпаются в прах. Проведёт рукой по деликатному яству, и то тут же тухнет. Взглянет на собеседника, и уже не человек рядом с ним, а говно говном.
Страшно было находиться рядом с таким монстром, и люди пытались спрятать свой страх, и если не преодолеть, то хотя бы объяснить его.
Кто говорил, что это исключительный дар, и других таких уникальных людей нет. Но таких было меньшинство.
Большей частью разговоры эти лили воду на мельницу того круга общения, где они звучали.
Богатые матроны утверждали, что это типичная мужская черта. Только мужчина, причём всегда, превращает всё в говно.
Религиозные фанатики утверждали, что это качество свойственно иудеям, и это достаточный и необходимый повод раз и навсегда положить конец изуверской вере.
Националисты утверждали, что превращать всё в говно - это типично русская особенность. И в этот раз с ними полностью были согласны интернационалисты.
Но не грамматики. Которые утверждали, что говно и гамно, это абсолютно разные вещи, этимологически и семантически не связанные, и в этом случае речь идёт про гамно.
Нубийцы и прочие негры, которых никто не воспринимал всерьёз, передали с одним из трибунов петицию в Сенат, где было сказано, что гамно - это вовсе и не гамно, а только наши представления о нём делают его таковым. В общем-то, скоро выяснилось, что и негров не было, а петицию составили несколько актёров-алкоголиков, продувшихся в карты подчистую.
Один авгур, выпотрошив очередную курицу, заявил, что по его гаданию выходит, что гамно - это анаграмма слова "много", и что в будущем году гамна будет ещё больше, чем сильно перепугал и без того зашуганный плебс.
Тем временем объявилась новая секта гамнариев, обмазывавших друг друга испражнениями. И образовалась целая мода, с особыми узорами на тогах и туниках. В этом сезоне были популярны кофейные оттенки с прожилками из непереваренных томатных шкурок. Организовались даже две-три дочерние секты "натуралов", использовавших только собственное гамно.
По гамну стали предсказывать погоду, урожай и определять суженого. Удачно брошенный кал на дорогу мог указать направление выгодной инвестиции. А скульптуры из гамна быстро перекочевали из сферы прикладного искусства в разряд местночтимых божеств, а потом специальным указом Сената были определены на поклонение всей Империи.
Гамна не хватало. Оно скоро стало цениться на вес золота, а потом и дороже.
И только Божественный Цезарь Веспасиан, своим неизречимым человеколюбием остановил этот Содом, и ввёл налог на гамно и сопутствующие товары. Так добро, красота и пчёлы победили невежество, глупость и тщеславие.

- Владимир Владимирович, что это у Вас такое?
- Стихи.
- Да нет, вот это - "ленинский огромный лоб" - ??
- Я так увидел.
- Да мы все видели это в гробу! Зачем такой пошлый образ?
- Мне хотелось высказать все свои чувства с максимальной силой.
- Но звучит-то слабо. Очень скучно, народ не оценит. Нас же вся страна читает, и людям нужно что-то более яркое, выразительное. Вот это вот последнее трёхбуквенное, как там у Вас - "лоб". Неужели других трёх букв не нашлось для покойника?
- Это самое лучшее.
- Вы думаете? Может, заменим? Я бы предложил так: "ленинский огромный..." (показывает)
- Нет.
- Ну может Вы и правы, это слишком смело, может, лет через 50, через 70... Тогда люди не будут стесняться смелых выражений.
- Я не буду ничего менять.
- Владимир Владимирович, у Вас такое хорошее имя, не капризничайте. Я знаю, как лучше сделать. Если Вам не нравится мой ...(показывает), давайте пойдём на компромисс. "Лоб" - это ужасно. Ни о чём! Давайте напишем вот что: "ленинский огромный нос". Три буквы. Здорово, правда? И главное, очень неожиданно и глубоко!
- Ни буквы я не изменю.
- Вот привереда-то. "Нос" по-любому лучше! Тут тебе и Гоголь, и товв. Каменев, Зиновьев и Троцкий, и сам тов. Сталин будет доволен!
- Нет.
- Жаль. Я надеялся, что с Вами получится более конструктивный разговор. Всего доброго. Желаю Вам жить долго и счастливо, и чтобы Вашим именем назвали станцию Метро. Следующий!

МИЛЫЙ ДЯДЮШКА ДИЛАН ЗПТ ЗАБЕРИ МЕНЯ ОТСЮДА ВСКЛ НЕ ПОЛУЧАЙ НОБЕЛЕВКУ ВСКЛ НЕ ВЕРЬ ИМ ВСКЛ ОТДАЙ ЕЁ МНЕ ТЧК ЭТО Я ПОЭТ ВСКЛ ЭТО МОИ ВЫРАЖЕНИЯ ЗПТ КОТОРЫЕ ТЫ УКРАЛ ЗПТ ЭПИГОН ВСКЛ НАМ ВСЕМ БУДЕТ ЛУЧШЕ ЗПТ КОГДА ТЫ УЙДЕШЬ ТЧК ТВОЙ НЕИЗВЕСТНЫЙ ДРУГ И ТАЙНЫЙ УЧИТЕЛЬ БГ

Полвека назад, в дни Вьетнамской войны, в деревушке Ми Лай были зверски изнасилованы и убиты около 500 (точной цифры жертв нет) местных жителей. Американцы высадили там десант, чтобы расправиться с партизанами, и когда оказалось, что ни одного вооружённого человека в Ми Лай нет, оторвались по полной программе. На фотографиях, сделанных на месте преступления, маленьких мёртвых детей едва ли не больше, чем взрослых мужчин и женщин.
Скандал по поводу случившегося привёл к судебному разбирательству. Был осуждён один из ста участников бойни, лейтенант Келли. Через три года его выпустили из тюрьмы, благодаря активному общественному давлению. О том, как это происходило, можно судить хотя бы по такому выразительному факту. В те дни некий диск-жокей Терри Нельсон Скиннер записал в поддержку лейтенанта песню (подобных хитов тогда наштамповали не один десяток, самые разные музыканты). Этот сингл - "Battle Hymn of Lt. Calley" был продан тиражом в два миллиона экземпляров. Причём первый миллион пластинок раскупили за четыре дня.
Никакого фейсбука и прочих социальных сетей тогда не было. Люди искренне поддерживали солдата, который отстаивал их убеждения (пускай и таким экстравагантным образом) на другом конце света.
Сейчас Келли 73 года, он неплохо себя чувствует. И до недавнего времени работал продавцом в ювелирной лавке.
Лучшие друзья девушек не пахнут, не так ли?

В 1835 году кокандский хан послал в дар Николаю I слона. Его привели в Омск, а сопровождать элефантуса в Петербург поручили хорунжему Николаю Потанину с несколькими казаками. Ему не хотелось надолго покидать молодую жену с новорожденным сыном Гришей, и он взял их с собой. Зиму встретили в пути. Слон, защищенный от сибирских морозов теплыми попонами, шел пешком, но однажды по неизвестной причине вдруг остановился и дальше идти не пожелал. Пока погонщики пытались заставить его продолжить путь, Потанин решил проведать ехавшее в санях семейство. Жена мирно спала под шубами, но сына возле нее не было – выпал по дороге. Казаки бросились назад, и когда увидели в сугробе узелочек с ребенком, оказалось, что мальчик невредим, не замерз и даже не проснулся.
Под старость Григорий Николаевич Потанин с удовольствием рассказывал эту полумифическую историю: вовремя заупрямившийся слон олицетворял собой благосклонный к маленькому Грише дух Азии. Спасенный им младенец стал выдающимся исследователем Монголии, натуралистом, фольклористом, антропологом.

Папа, а тут всегда было кладбище? А по-моему, раньше на этом месте был зоопарк. Нет? А совсем давно? Тоже кладбище?! А ещё раньше? А когда Путин родился, что тут было?

Дай, Сим, на счастье руку мне.
Такую руку не держал я кряду.
Ты, Сим, любим, и счастлив сим вполне,
А быль растёт, и мир плывёт к распаду.

Давай с тобой откроем по одной,
И в облака запустим каплю мёда -
Вернётся ли? К тебе, к тебе, родной,
Ну что ты ноешь, Ноева порода?

Послушай, Сим, во что ты веришь, брат?
Народа нет, страна утопла втуне.
И манны сладкой нет, но есть прасад
Или не есть? мочить его в гальюне...

Сим-Сим, откройся: бездна бесполезна?
Безвидны хляби? Шаток окоём?
Зачем живём мы, серо, мерзко, пресно,
Зачем умрём, и почему плывём?

Какой ты Сим, ты просто хам, братишка.
Отъявленный и скверный ренегат.
Над нами бездна, а по сути крышка,
И голуби назад не прилетят.

Дай руку, Сим, ладонь моя немеет,
И мачта непростительно скрыпит,
И парус в одиноком море зреет,
И Арарат над тризной вод парит.

Поэт Осенев никак не мог найти рифму. Два дня он перебирал слова - безуспешно. Поэт уже стал глоссолалить во весь свой пенсионный голос, чтобы рифма нашлась скорее.

19-е, первый день! Лебединая проскакала тень! Не, не то. Надо наоборот.
19-е, Преображение! 19-е, империи зла поражение! Опять не то. Пафосно. Надо другой день.
20-е, первый день! Нет, уже не первый.
20-е, новый день! Пробежал по городу тюлень! При чём тут тюлень?! Космозоо какое-то, а не победа. Надо начинать сразу с 21-го.
21-е, третий день! О, это хорошо - сразу интрига, всем будет любопытно, отчего, почему именно третий? - это весьма, весьма хорошо. Так и запишем.
21-е, третий день! Нам до вечера проиграть не лень! Ну что за бред. Почему такая непруха! Надо срочно что-то менять. Пень, олень, дребедень, Ирпень.

Внезапно по плечу поэта хлопнул Язов. Как живой. И по-фельдфебельски хохотнул над левым ухом.

- Ну и дурак же ты, приятель! Кто же в наше время пишет стихи с рифмами! Это же прошлый век, все эти "забил заряд я в тушку Пуго"! Надо смотреть вперед, в Европу.

Язов как живой покрутил пальцем в воздухе, по-видимому, расковыривая штукатурку на подоконнике в единоевропейском доме. Поэт вздрогнул и бросился к своему бумажному тигру.

- 24-е! 24-е! В 25-й раз! Кравчук не выдаст! Порошенко не продаст!

Поэт Осенев сдул со страницы прах времён и лёг спать. Вокруг него в своих надёжных гробах лежали и другие товарищи. Они набирались сил перед утренней демонстрацией. Чем ближе к рассвету, тем темнее становился юбилей.

В одном из детских садов Симферополя мой маленький шестилетний друг получил задание выучить стих. Я очень хочу найти автора, чтобы поблагодарить за точность мысли и ясность поэтических образов.
Цитирую без купюр и вставок.

Горделиво над страною реет флаг родной Земли,
Триколор моей России, знак свободы и любви.
Поднимают гордо флаги в океанах корабли,
Чтобы знали все, откуда эти гости приплыли.
И в Кремле, и в каждой школе три могучих полосы,
Возрождая ценность наций, единения мотив.
Благородство, честность, смелость охраняют наш покой,
Пусть же будет вечным крепость этой ценности родной.

Лев Николаевич очень любил рассказывать одну и ту же сказку. Он рассказывал её солдатам во время Севастопольской кампании, своей любезной Софье Андреевне в безоблачные дни их женихания, а позже повторял её детям и внукам, крестьянским ребятишкам и даже Максиму Горькому, Николаю Лескову и Антону Чехову.
Сохранился кадр, снятый в Крекшино, почти перед самой смертью писателя, где он на пальцах демонстрирует эту сказку своим внукам Соне и Илье. Дети в восторге, но больше всех веселится сам граф Толстой, увлечённый своим рассказом.
Любители его творчества давно откопали в десятом томе прижизненного издания творений сказку, похожую, но не ту. Хотя название близкое: "Сказка об огурцах".
Ближе всего печатная история к басне, пересказанной мультипликатором Саакянцем под названием "Кикос". Но есть и другие аналогичные сказки. А вот произведения, подобного крекшинской "Сказке о мальчике и семи огурцах" в мировой литературе не найти. Это в самом деле уникальная вещь.
Сам Толстой рассказывал её так:



Один маленький мальчик вышел в огород. Он увидел там огурчик, маленький, совсем маленький. Сорвал его. И ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ!
Потом смотрит, - другой огурчик, тоже совсем маленький. Взял и ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ! И его съел.
А за ним третий, четвёртый, пятый, шестой и седьмой огурцы - ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ!!!! Все семь огурцов съел.

В целях подготовки к предстоящим выборам в Северо-Американских штатах, посмотрел кинофильм зарубежного режиссёра Сэма Пэкинпа "Побег".
Портрет г-жи Клинтон и её малахольного супруга выведен в целом верно. Не хватает, безусловно, более чётких акцентов на руководящей роли Республиканской партии. Но даже в таком виде избирателям будет небезынтересно и даже полезно, всячески рекомендую к просмотру.

Под окнами оживлённая мужская возня. Две-три группы пузатеньких мужичков в светлых одеждах. Такие носят азербайджанские торговцы на рынках, но тут слышна и крымско-татарская речь, прорывается и русское слово. Ялта не спит.
Как-никак, у интернационального клуба дружбы появился общий повод для тёрок: диверсантов ловили-ловили, да и повыловили.
Татары-трезвенники в Крыму на вес золота, и в этой компании их не наблюдается. Одному из них такой же нетрезвый ялтинец пытается преподать урок толерантности. Обоим лет по пятьдесят.

- Вот Муслим Магомаев, прекрасный, замечательный. Не знаешь? Что, ты не знаешь Магомаева?! Да ладно! Ну хорошо, а Пушкина-то знаешь? Они оба про мир. И было бы хорошо, чтобы устроили концерт, где и Магомаев и Пушкин.

Оратор, умилившись своему красноречию, ненадолго смолкает. А может, просто переводит дух. Я, воспользовавшись тишиной, поворачиваюсь от окна в комнату, где Ваня читает Карлсона:

- Вань, кто такой Муслим Магомаев, знаешь?

- Конечно. Это пророк, который был учеником Магомета. Очень почитаемый.

Про Пушкина спрашивать я поостерёгся. Уж полночь близится, а мне вставать рано. Ни к чему эти лишние знания о давно умерших людях.

Человек устроен подобно плоду. У него есть спелая мякоть - это мысли, дела, поступки, одежда и биография. И есть крепкая косточка, в которой прячется орешек характера и судьбы. Косточка из двух половинок. Разных, несхожих, глядящих в противоположные стороны и при том крепко связанных.
Если человек испанец, то эти половинки подобны Дон Кихоту и Санчо. Одна струна испанской души звенит предельной искренностью, правдолюбием, граничащим с юродством, а другая гулко бухает по переполненному требухой хитрому брюху, камертону житейской мудрости.
Если человек британец, то его душа сочетает цинизм и рационализм внимательного к чужим слабостям Шерлока Холмса с дотошной тягой быть везде и сразу Ватсона.
Ну а нашего человека - не важно, еврей он, русский, украинец или мордвин - легко взвесить на весах Василия Ивановича и Петьки. А ещё точнее - на извечной паре Чебурашки и Гены.
Мы соединяем в себе мужской прагматизм, несгибаемую наивность, и детское обаяние ушастой твари - с одной стороны; и женскую обволакивающую грацию, синдром "старшей сестры", спешащей причинять добро ближним, урбанистический серозелёный оттенок малахольной кожи - рептилии по имени Гена.
Мы так же допотопны, как этот ровесник динозавров, и столь же диковинны, как милый друг из коробки с цитрусовыми. И столь же неспособны к решению квартирных, семейных, производственных и прочих проблем, как оба хтонических героя.
Ни один недоброжелатель никогда не догадается, что из этих качеств наша сильная сторона, и когда, и самое главное - как! - мы ею воспользуемся. Не знаем этого и мы сами.
Нет никакого сомнения, что мы вечны, как вечен Китай, или эти мимолётные облака, что слагают новые мультфильмы над головой. Как вечно наше отражение в зрачке любимого человека.
Ты можешь уйти в страну далече, а он может закрыть глаза, но под пульсирующими веками продолжит кружиться извечный танец неразлучных и несоединяемых, как инь и янь - двух створок твоей души, неразменных и непостижимых как Чебурашка и Гена.

В подвальчике меж тополей на Плющихе, куда в холодные зимы спускаются бомжи, а короткой московской весной поют влюблённые котики, тяжёлым сквозняком 2016 года надуло шесть разночинных персонажей.
Усатая суфражистка с татуировкой нетопыря на вздыбленных ягодицах. Либерально настроенный генерал, последний птенец ельцинского гнезда. Модный публицист патриотического толка, не лишённый педерастических наклонностей. Поэтесса промышленных размеров, сочащаяся лирикой такого же разлива. Бухгалтер местного ликёро-водочного завода, мужчина без пола и возраста. И я. Странная встреча, без повода и без видимого продолжения.

Разговор первый.

Утро седьмого августа меньшевик Валентинов встретил в чужой постели. Он вспомнил, что впереди полный радостей день и с удовольствием чиркнул спичкой. Папироска наполнила его молодое сердце сладким дымом революционных грёз, а под рукой зашуршала французская книга.
Валентинов перекатился на живот, выпутал ступню из скомканной простыни: что за диво! Первое, ещё женевское издание Чернышевского, затёртого 67-го года.
Листать "Что делать?" в Женеве, - меньшевик был не лишён чувства юмора. Перевернул титульный лист.
Первая глава: "Дурак". Надо же! Валентинов углубился в чтение. Поначалу его раздражал беззубый язык знакомого с детства автора, его дидактические повторы, бесконечные риторические па, чудовищная картонная надуманность идей и образов, но в какой-то момент Валентинов вздрогнул. Прилипшая к губе папироска жалобно шлёпнулась на страницу, и он неловко раздавил её, как клопа. Запахло шмаленными прокламациями.
Валентинов поднял голову: так чья же это квартира? Что за история! Сдул пепел с прожжённой страницы и почесал испачканными пальцами переносицу: кокаину бы. Но взять неоткуда. Может, хотя бы омлет сообразить?
В двадцать пять лет голод с утра просыпается лютый, не отмахнёшься от него. И где моё бельё, где верхняя одежда? Что за вечер был вчера? Надо бы собраться с мыслями, впереди встреча с товарищами по партии, даже Ленин, говорят придёт.
Валентинов завернулся в перепачканную простыню и отправился искать чем подкрепиться. Книгу держал на весу, проглядывая вполнакала, теребя подкорку: о чём же мне только что подумалось? Ах да.
Чернышевский ведь не шутит, не издевается, не троллит (какое-то такое словцо ходило в детстве и юности, не то в родном Моршанске, не то позже, в ссылке в Уфе). Он пишет всерьёз. Это такой ракурс - взгляд на жизнь сквозь мусорную корзину. Трэш? Да нет, даже круче: грайндхаус.
Но сейчас это совсем несвоевременно. А полвека назад вообще было дичью, авангардом за гранью общепринятого стиля и вкуса. И всё-таки съели? Какая-то ужасная тайна, мистическая, есть в этом томике. И где, всё-таки, мои трусы?
Валентинов выглянул в окно. Женева жила живой жизнью, но смысла в этой дивной новой жизни тоже не было.

Седьмое августа, Женева почти уснула. Маленькое кафе на старой площади. Год примерно 1904. За одним столиком Гусев, Ленин, Воровский и меньшевик Валентинов.
Стынет кофе. На выпечку денег жаль, да и не до булок им (взяли только одну, московскую плюшку) - говорят о главном.
- Неужели вам, Владимир Ильич, не видна мелкая, дрянная поддёвка книжки Чернышевского? Все эти убогие бесполые существа вроде Веры Павловны, сны, граничащие с утопией, рахметовская гиль...
- Врёте, тов. Валентинов. И сами не верите своим вракам. Чернышевского сам Маркс назвал своим первым учеником.
Ленин ведёт умным пальцем по сахарным искрам на бедре плюшки и топырит кончиком языка солёную губу.
- Вот тов. Гусев, и уж тем более тов. Воровский знакомы с влиянием этой книги на революционное движение в России, не понаслышке знакомы, чем вы можете объяснить колоссальный успех романа? Если бы Чернышевский был пустоцветом, никто бы и не откликнулся!
- Владимир Ильич, и вы всерьёз верите этой лживой скучнейшей агитке! Бред какой-то!
Ленин прищуривается шире обычного и вдруг бьёт товарища наотмашь:
- Есть два типа марксистов, дорогой друг. Одни ковыряются в истории и культуре, ищут аналогии, бегают за площадной юбкой девки по фамилии Эстетика. И другие - для которых марксизм - это живая практика, подтвержденная ежедневной жизнью. Мы, большевики, в отличие от вас с тов. Мартовым, хер с пальцем не путаем. Чернышевский тоже называл вещи своими именами. А писал он скучно или развлекательно, мне дела нет.
Гусев пытается свернуть скандал обратно, машет мягкими ладошками, бабочкой вспархивая над разгорячёнными друзьями. Воровский сидит нахохлившись, как воробей в луже. Вода бурлит и в его слабом горле, прорываясь липкими репликами.
- Владимир Ильич... Товарищи... Владимир Ильич, а ведь вы не случайно назвали свою прошлогоднюю книгу "Что делать?"
Ленин отвечает не сразу. На плюшке вмятины от цепких пальцев, круглое пятно от разлитого кофе разбегается влево.
- Да, тов. Воровский, это очевидно. А вот тов. Валентинов был бы рад, если бы я назвал её иначе с подвыподвертом - "Пена дней", "Антисексус", или совсем безыскусно - "Дар", например, так тов. Валентинов? Но мне было дорого связать себя с книгой, которая меня всего перепахала. Я не был бы революционером, не был бы большевиком, не был бы самим собой в конце концов, милейший вы книжный червь, если бы не эта правдивейшая и трудно написанная штука.
Ленин щелкает пальцами с таким звоном, что с одной стороны с их столику начинает ковылять хмурый официант с выражением лица невольно напоминающем кадета Набокова, а с веранды напротив вскакивает простуженный и ошалелый голубь, и бежит между столиками прочь, разбрызгивая грязные капли не то своего, не то приятельского помёта.
- Владимир Ильич, может, ещё кофе?
Официант уже вытягивает птичью лапку со счётом, накрывая им как сачком всю компанию вершителей судеб мира. Полтора франка.
Революционеры нехотя роются по карманам. У кого-то падает на пол расчёска. Голубь обречённо вытягивает шею, жуёт беззубым клювом. И когда ему остаётся лишь кануть в швейцарскую полуночь, внезапно делает шаг назад. Голубь совсем серый и совсем не умеет летать. Что же делать? Он не знает. И тогда тов. Валентинов падает в обморок.

Крым стал меньше. И не то, чтобы оплюгавел, но как-то просел, и осклабился. В прошлом году это ощущалось не так заметно.
И дело в общем-то не в новой политической реальности, не в подорванной экономике, и не в больших ожиданиях, напрасных как всё романтическое. Просто любимый полуостров - запоздав на четверть века, а теперь наверстав упущенное время - на полкорпуса ближе других к финальной черте.
Вот и проявляются зримо тут те интенции, о которых на шести континентах не принято говорить вслух.
Заповедник неотвратимого завтрашнего дня. Праздник, который всегда будет рядом. Кто зовёт его Красная Ницца. Кто - Всесоюзная здравница. Есть ли с чем нашему Крыму сравниться? Не с чем ему сравниваться!

У страха глаза велики, а у Ивана всё же больше.

Папа: - Вася, посмотри, с твоей стороны милиционеры в кустах!
Лука: - Папа, где? Где милиционеры в трусах?!
Маша: - Им нужно пописять.

Как сказал попугай, когда кошка вытащила его из клетки.

В провинции всегда хорошо, особенно сегодня.

К словосочетанию "старая дева" фразеологический словарь внезапно предлагает синоним - "Христова невеста".
Интересно, это ирония или сарказм?

Смешная и грустная шутка "Когда мой сосед устаёт дырявить стены перфоратором, он звонит своему другу с газонокосилкой" получила продолжение.
Я сейчас встретил этого газонокосильщика. У него пакет с надписью "Я помогаю детям!"

Поезд "Петроград - Анапа" такой грязный, душный и неухоженный, что диву даёшься. Бедные курортники терпят эти непредусмотренные отпуском бонусы, и на пути к обетованному берегу поглощают Роллтон, раскачиваясь в такт стуку колёс, добывают жиденькую энергию из хлипких розеток в стенке вагона, и прислушиваются к простой человеческой драме в четвёртом купе.

- Я купила билет и поеду в этом вагоне!
- Нет, не поедете! У меня нет мест!
- Проводник, у меня билет!
- У вас билет на 14 августа!
- Мне такой выдали в кассе! Они виноваты, почему я должна страдать?!

Поезд катится, как яичко по тарелочке, размазывая эти страдания, обещая неверный путь и дальнюю дорогу.
Ближайшая остановка будет через пару часов, если не на рассвете.
Проводник проверил и наши билеты тоже, предупредил, что туалет будет закрыт ещё полчаса, и с этими словами его открыл. От удивления я заглянул туда, удивился ещё больше увиденному, и от потрясения помыл ноги. Мыло "Детское", встречающее белую ночь в убранстве чьих-то немытых ногтей, трогать - даже взглядом - побоялся.
Трогательный, незабвенный, беспечный и беспокойный анабасис, что ещё нужно для счастья!
Ведь, в отличие от других пассажиров, моя дорога ведёт совсем в другую сторону.

На Курском вокзале правильно писать: "Ту-ту".

Буду сушить сухари. Два года мне теперь светит - как с куста.

Что такое музыка? Это два сотрудника Яндекса плюс синтезированная роботом поэзия минус Летов равно вот чего:




Так они и до Высоцкого доберутся!

Смотри! Смотри - всё, что нагазонокосили!

По пути к метро слышу непрестанный мат. Подхожу ближе: человек из хтонической страны, утративший вкус к медленной рассудительной грации очарованных вечным Востоком предков, нахраписто трёт щетиной трубку, стремясь выяснить цели, задачи и намерения своего телефонного собеседника:

- Тебе езда! Езда тебе! Тебе езда ГДЕ?

Она побухивала, но тихо. Лёха узнал об этом только когда соседи пришли. Прикинь, он сидит перед телеком, с пивом, расслабленный, звонок в дверь - там ваша жена из окна выпала. Лёха думал, его разводят - да не, она в комнате, - Ир!.. Ир!.. В окно выглядывает, а там такое! Пятый этаж, слышишь!
Как был - в труханах и тапочках, - почапал через три ступеньки на четвёртую вниз.
Короче, что ты думаешь - упала так удачно, что потом полгода лежала в больничке. Какой-то очень сложный перелом бедра, ей вставляли протез сустава, ну, весело, обхохочешься. Ну и дома она потом долго приходила в себя. А этот отморозок - мы с ним с четвёртого класса вместе учились в цирковом училище, так
Лёха себя с детства никогда не сдерживал - кроет её матом без передышки: дура, я тебе сустав купил! А ну встала, принесла мне пиво! Ей деваться некуда, прикинь, крабиком чуть ли не на пузе шорк-шорк, поползла в магаз. Полдня в одну сторону, полдня в другую. А он ещё и встречает матом: дура, алкашка, сколько тебя ждать!
Гониво, короче.
Ну, Ирка тихо бухала дальше, не возбухая. Да и куда. Он же амбал. Работал силовым гимнастом, нижним. Ну ты в курсе: надо человек пять-восемь на себе держать, пока они над тобой кувыркаются. Ирка же не враг себе. Там такой вес, такие габариты, что вякнешь и заткнёшься сам раньше, чем поймёшь, что не то что-то ему сказал.
И тут у него за ухом появилась шишка. Работать она не мешала, вообще не болит, прикинь. А я ему говорю, Лёха, проверься, хрен знает, что это может быть. Ну, он отмахивался долго, потом сходил в поликлинику - его как родного приняли: давай, делай анализы. Ну и нашли лимфому. Лечиться он вообще не хотел. Нафиг это мне надо, не болит, не трогайте меня. Но потом его так скрутило - сознание стал терять, ну и поехал в больничку.
Там ему нарисовали список лекарств. Короче, Лёха попал. А с работой и деньгами тогда было нормально.
Он - прикинь! - Ирке выписал доверенность в банк, чтобы она могла распоряжаться его счётом. И первое время вообще не парился. Ездит на химию - сам, вообще! Туда и обратно, за рулём, прикинь! А дома Ирку поливает - ты алкашка, дура, и другими хорошими словами. Я ему говорю, Лёха, перестань! А Ирка мне: это ещё ничего, при тебе он сдерживается.
А потом он перестал ездить на химию и говорит, мне стало легче. Прикинь: легче ему! Думает он, что всё позади. А сам похудел втрое. И за руль уже не может сесть. Вообще ничего почти сам не может. И по этому поводу решил улучшить жилищные условия. Конечно, самое время.
Нашёл какой-то вариант, говорит Ирке - возьми у меня со счёта денег, поменяем нашу двушку на трёшку. А она ему: Лёха, ты главное не волнуйся!
Чё?! Он, конечно, даже не напрягся ни на секундочку. Прикинь, тебе говорят: ты не волнуйся! Хорошее начало разговора?
Она говорит, я там взяла немного денежек, мне было нужно отдать долг. Прости, не сказала тебе.
Что?! Сколько - немного?!
Немного, Лёшенька.
Чё ты юлишь!! Сколько взяла? Цифру говори! Короче, спрашивал, спрашивал, пока она ему не говорит: сколько, сколько - все. Пустой у тебя, Лёша, счёт.
Он умирает от рака, а денег нет. Она успела кому-то отдать все его деньги.
Дура, кричит, а сил беситься уже нет. Огромный мужик, 45 лет, а скандалить некому - груда вспотевшего мяса.
Потом выяснилось, что и квартиры у него нет. По документам жильё её и дочкино, при этом она свою долю тоже отдала за долги. Короче, весело.
Теперь, прикинь, они продолжают жить вместе, и он её так же материт - дура, я тебе сустав купил; она так же втихаря бухает, а он её обвиняет, что она его гонит в гроб. Через неделю опять химия. Сам не доберётся, я его повезу.

Папа! Папа, у меня на руке волосы!! Надо их убрать. Я же ещё молодой!

В Хабаровском аэропорту едем к самолёту. Подвыпивший парень зойкает на весь автобус:

- Настоящий раввин! Ты настоящий раввин?!

В самом деле, рядом улыбается человек в хасидской шляпе. Пьяненький весельчак подходит ближе:

- А борода настоящая? Долго растил? Года два? Больше?! А ты вообще её расчёсываешь?

Четыре дня дышу китайским воздухом. Ем поднебесные блюда, вкусно. Смотрю на Китай с Амурского берега. Читаю иероглифы повсюду, очень познавательно видеть их в неожиданных обстоятельствах жизни.
И слушаю громкие песни, непривычно ломкие в ярких хабаровских тенях, контрастно подсвечивающих больную человеческую глупость.

Второй день Страстной. Кто-то сейчас в храме, кто-то творит добрые дела, кто-то уже разговелся и шевелит счастливыми пальцами на ногах. А я ковыряю в носу под тягучие скрипы Велвета Андеграунда и думаю о том, сколько же разных персонажей, больше того, реальных людей собрано на страницах Евангелия. Они реальны не только и не столько потому, что были современниками истории давно ушедших дней. Они современны и пене нашего времени. Банально, да.
Нет ничего банальнее слов, тем более, когда это чужие слова. Хочется махнуть рукой (плюнуть лень) и идти дальше. Чаще всего я так и делаю, улыбаясь прописным истинам.
Но раз в год, хотя бы на неделю можно позволить себе роскошь иного модуса вивенди. Снять презрительную улыбку, брезгливый прищур циничных глаз, согнуть оттопырившийся снобом мизинец, и услышать, что тебе говорит кто-то другой. Кто не является эхом твоего отражения в зеркале.
Вот отчего я вспомнил о Евангелии. Говорят, что можно узнать себя в ком-то из его героев. Не обязательно в Иуде или Понтии Пилате, хотя тоже ведь были людьми. Читаешь и видишь - вот моя нога проскакала, а это ухо, моё, моё - пушистое!
Хочется быть похожим на счастливцев, исцелённых от жестоких хворей, или на римского сотника, который не о себе просил, о друге - а выходит, что больше всего похож на тех апостолов, которые, послушав Христа, сказали друг другу: "Какие странные слова!" И не стали слушать дальше. Сколько их было - сотни, тысячи, тех, ушедших восвояси? Что с ними теперь? Что теперь со мною?
Вчера был день смоковницы. Христос её проклял и бедное дерево засохло. Обычно принято воспринимать это символически. Мол, смоковница - образ Израиля, народа Божия. Или как символ бесплодной души. Но ведь каждая душа в определённые моменты бесплодна. Моя - точно. Нет, что-то не так, не понимаю я вчерашнюю историю с деревом.
Мне ближе сегодняшняя старушка. Которая пожертвовала лепту. Я, положим, ни одной лепты не принёс. И даже в храме сегодня не был. Но это событие услышал сегодня по-новому, и значит, оно теперь моё.
Я понял такую штуку. Что эта бабка, принесла свою последнюю монетку, и молилась Богу в двух шагах от Него Самого. Христос сидел на входе в сокровищницу Храма Соломона, и видел её. Она могла рукой дотянуться, прикоснуться к живому Богу. И прошла мимо. Как я прохожу, даже без лепты.
Так вот. Понял я, что не так важно увидеть или услышать Бога. Главное в молитве, это, чтобы ты был услышан. Чтобы тебя увидели. Чтобы тебя узнал Бог. Узнал - в смысле выделил, заметил, назвал по имени.
И это никак не связано с последней лептой. Это вообще ни с чем не связано. Только с тобой и с Ним.
А завтра будет среда. Иудин день. И потому так легко вспоминаются слова Пилата - "Что написал, то написал".

Прошедшей ночью я побывал на экскурсии. А может быть, это был круиз.
Мы прибыли шикарным теплоходом в тропический рай. Я наконец-то расслабился и внешне и внутренне - только так и надо погружаться в отдых, всецело отпуская себя на волю. А вокруг буйствовала природа.
Добродушные гиды показывали местные диковины, выводили к экзотическим водопадам, перламутровым закатам, хитросплетённым пикам вулканического ренессанса. Совсем не хотелось просыпаться. Да я и не спал - во сне вообще редко кто спит.
И тут теплоход загудел, как паровозик из Ромашково. Все двинулись обратно, без спешки и без огорчения.
Я подумал - нигде и никогда не снимал селфи, может быть, хотя бы кадр? У меня был плёночный Никон ФМ, хороший, безотказный, и как его тёзка, способный развернуть привычную реальность в неожиданном ракурсе. Поэтому я стал лицом к круизному лайнеру, и вытянув руку подальше, нажал на спуск. Для пущей уверенности взвёл ещё раз, снял дубль. И отправился в отель собирать вещи.
Навстречу мне выходили попутчики, проворно взбегали на холм, за которым виднелась - не пристань, но верхняя палуба нашего теплохода. Интересно, чьё имя он носил? Не помню. Врать не буду.
В отеле было темно. И что-то новое, непривычное мешало ориентироваться. Может быть, гадкий запах хлорки, или тусклые голоса туземных халдеев. Нет, это было позже. Сначала я понял, что изменилась сама архитектоника, внутренняя логика пространства. Мой номер теперь располагался за двумя или тремя проходными комнатами, каким-то балконом и пристроенным к нему коридором. И всё это как в перестроечной больнице в брошенной глубинке было заставлено даже не кроватями, а раскладушками и какими-то лавками, полатями с умирающими стариками. Брошенная старость ужасна, и хуже неё только старость, безнадёжно и неизлечимо больная. Запах был очень тяжёлый. Но я всё же прорвался сквозь него в свой номер. И не узнал его. Это была моя комната, но из неё уже давно вынесли мои вещи, сделали дешёвый и пошлый ремонт, и тоже заставили лежаками с полумёртвыми сивыми муринами.
Теплоход дал последний гудок. Длинный, протяжный, прощальный. Надо было решаться на что-то. И я не стал требовать вернуть мой нехитрый скарб, бросился к выходу так.
Так бы всё и кончилось, если бы я не знал по пути, что это бесполезно. Комнаты были хитро запутаны, что-то мавританское звучало в этом орнаменте переходов и лестниц, но я пробрался сквозь лабиринт быстро и ни разу не ошибся. Уже понимая, что скоро сюда вернусь навсегда.
На пригорке меня ждал холодок в груди - лайнер быстро удалялся от берега, а сам берег, вместе со мною, сворачивался в старинную трубку пергаментного свитка. И я понял, что как читатель, только в конце истории догадываюсь о том, что автор знал с самого начала.
Наша экскурсия была в аду. Люди, которые попадают в рай, могут на выходных посетить инферно. А кому там понравится, даже остаются насовсем. Самое ужасное, что я не знаю, какой там язык, у меня нет ни денег, ни зубной щётки, непонятно, смогу ли я переночевать в своей гостинице или меня даже не примут на порог. Единственное, в чём я уверен, что это не сон.

В этот раз я целую ночь сидел с Путиным. Он старенький совсем, слабенький. Но виду не подаёт.
Показывал мне фотографии, особенно молодые - такой симпатичный парень, совсем не похож на те снимки, что мелькают в известных публикациях о его юности.
Вокруг копошились коты. Это я сейчас понимаю, что коты во сне - враги. А тогда просто удивлялся. Ведь Путин собачник, зачем ему столько котов? И ни одного человека, все ушли, оставили старика одного. Даже жаль его.
А он берёт котов и по одному выбрасывает в окошко. Кошка - в окошко. Ещё кошка - в то же окошко. И стало совсем безжизненно. Даже на улице ни шороха.
Вечер, мягкий свет торшера. Я говорю: "А каким был Собчак?"
Путин быстро поднимает глаза и одними губами: "Шшшшшш!.." И косит влево. Смотрю по направлению его взгляда - а там огонёк зажёгся, включилась запись.
Вот чудеса, думаю. Собчак помер давным давно, а хвост его виляет.

Вася перед сном с интересом разглядывает свои яички:

- А где в них желток, где белок?

Побывал сегодня на Международном фестивале танца.
Сказать, что я в восторге - ничего не сказать.
Я в экстазе! Это новый уровень развоплощения гуманоидов - онтологический.

Перезимовали.

Жизнь такая короткая. И при этом порой она бывает такой длинной.