Я, если помните, писала, што в газете работала когда-то.
Объявления принимала от граждан.
И вот однажды дядька приходит, или может, тётка, не важно, и даёт мне бланк, а текст такой : «Продам обезьяну. Мартышку. Сто рублей»
И телефон.
А мы тогда только о потере и находке животных объявления давали, почему – не ясно.
Короче, заворачиваю я текст, нельзя, говорю.
Дядька или тётка уходят, не солоно хлебавши, а я думаю: дай-ка позвоню свёкру-батюшке.
Свёкор у меня – личность харизматичная.
Жил он в высотке на Котельнической набережной со своей маман, гонористой старухой «из бывших».
Была у них нехилая квартирка двухкомнатная метров на сто, птамушта папа у свёкра был партаппаратчик, и когда он умер, квартира так и осталась у папы Юры. И бабы Гали.
Папа Юра был ювелир. Но работал он по тем временам нелегально, дома, официально не работал– считался инвалидом войны.
Хотя на фронте, кажецца, и не был. Прихрамывал, да, чего-то у него с пальцем было не то, может, осколком поранило, или ещё чего, но это дало ему право не работать и не числиться тунеядцем.
И вот он клепал себе серьги с профилем царицы Нефертити, или с камешками под бирюзу, или там с перламутром и цветочком золотым, но иногда и с драгметаллами работал, хотя и под большим, огромным таким секретом.
Потому что это уже было уголовно-наказуемо.
И даже вроде у него какой-то патент был? А, ну да, чтоб фигню всякую недрагоценную штамповать.
А ещё папа Юра был алкоголик.
То ничего-ничего, а то чертей начинает по квартире гонять, собаку какую-то в шкафу прятать, а то, бывало и за мамашей своей с топором гонялся.
Потом несколько дней у него отходняк, это он называл «я болею», один бульон пил.
А потом опять снова - здорово – рестораны, барышни-блондинки, « с контрабаса на галстук - басовую», песни и пляски.
Весёлый был человек.
Умный, кстати, и злой.
Меня он одобрял и звал «креолка».
Вот ему-то я и позвонила про обезьянку.
-Пап Юр, - говорю, - тут обезьянку продают. Сто рублей. Не желаете?
Он желал, и я дала ему телефон.
Через неделю забегаю проведать их, смотрю – такая картина: сидит папа Юра, перед ним пузырь, ясное дело, закуска какая-то немудрящая, а на подоконнике рядом с его креслом сидит обезьянка.
В штанах, в жилетке, вокруг талии у неё ремешок, и цепочкой она к батарее пристёгнута. Цепочка длинная, лёгкая, обезьянке не мешает.
У папы Юры в руке стакан водки, а о обезьянки – в лапах стакан пива.
И они чокаются и пьют.
Я прям обомлела.
А папа Юра говорит:
-Спасибо вам, креолка, за обезьянку. Это ж незаменимый собутыльник! Никогда не отказывается выпить, всё могу ему рассказать, что на душе накипело, а он нифига никому и слова не скажет! Разве с людьми так бывает? Сразу заложат!
А обезьянка сидит, и как будто всё понимает. Жутковатая такая картинка – ручки маленькие, человеческие, только тёмные и волосатые, стакан держат в обхват.
А мордочка старого пройдохи.
Босх какой-то.
Но недолго эта идиллия у них длилась.
Как-то спьяну этот Яша отвязался от батареи, и пошёл сигать по стенам, картинам и люстрам.
Бился хрусталь, весь пол был в осколках, ужас! А кто ловить-то будет? Пьяную обезьяну? Свёкор хромой или мамаша его старая?
Вызвали моего мужа, благо мы жили близко, а он тоже опасается – обезьяна визжит, зубы жёлтые скалит – мало ли что!
Ладно, накинули на неё занавеску, привязали, похмелили и отдали кому-то.
А бабка мне потом говорит:
-Если вам, Алёна, в следующий раз предложат крокодила, пожалуйста, не говорите Юре.
Я говорю:
-Хорошо, не скажу. Хотя не понимаю, почему – у вас такая ванная большая, всем места хватит.
Она меня почему-то недолюбливала, бабулька эта.
И за што?